April 6th, 2020

маски

"ТурандоТ": десять лет спустя

Могу ошибаться, но скорее всего через десять лет после премьеры "ТурандоТ" Константина Богомолова выглядит задним числом во многих отношениях наивной, слишком "простой" и вызовет разве что вопрос, чем же возмущалась публика, вставая целыми рядами и отваливая по ходу действия с ругательными выкриками?.. Тем не менее, насколько мне известно, впервые за все это время доступной окажется видеозапись спектакля, когда-то вызвавшего реакцию настолько негативную, что название не продержалось на афише дольше пары месяцев. Зато следующие годы о "Турандот" продолжали говорить, ее вспоминали и обсуждали, кто успел посмотреть; а кто не успел, до сих пор вынужден был кусать локти - и вот на сайте театра им. Пушкина 6 апреля в 18.00 анонсирована трансляция записи.

Богомолов десять лет работал активно и очень далеко ушел от того, что делал в "Турандот", не раз меняя свой стиль и метод - какие-то находки, прежде удивлявшие, шокировавшие, стали общим местом; другие, наоборот, были опробованы и отброшены... Думаю, выйди "Турандот" сейчас - и постановка имела бы успех: сформировалась аудитория, готовая подобные спектакли воспринимать как минимум спокойно, а то и с благодарностью, если не с восторгом. Но в том и суть творческого поиска, чтоб не тиражировать одни и те же приемы - после "Турандот" у Богомолова были "Идеальный муж" и "Карамазовы", уже и они для него давно пройденный этап; был выдающийся "Князь", тоже, хотя не так быстро и уже не так скандально, но все же преждевременно сошедший со сцены (и тоже, говорят, записанный... - настанет ли черед и его извлечь из архива?..); были "Волшебная гора", "Юбилей ювелира", "Дракон", спектакли по Вуди Аллену и "Три сестры"; дебют в музыкальном театре - потрясающий и как всегда у Богомолова непредсказуемый "Триумф Времени и Бесчувствия"; были и, к счастью, есть в Петербурге "Слава", "Преступление и на..." (которое должно было доехать до Москвы на "Золотую маску" и наряду с театральными показами сопровождаться кинотрансляциями - увы, не состоялись ни гастроли, ни сеансы в кинотеатрах), интереснейшая "Одиссея 1936"; были (мной не виденные) постановки в разных странах; наконец, случились - и состоялись, опять же отнюдь не всеобщее приятие получившие "Содержанки" - огромное количество вещей, несравнимо разных, непохожих (где "Идеальный муж" - и где "Волшебная гора"! где "Мушкетеры" - и где "Три сестры"! где "Юбилей ювелира" - и где "Слава"!). Поэтому когда некто говорит "вообще мне Богомолов нравится, но вот это ж черт-те что..." - непременно стоит уточнить, что именно человек смотрел и имеет в виду.

В свете чего "Турандот", вероятно, теперь получает статус диковинного музейного экспоната, представляя интерес в большей степени исторический, ну и отчасти (кто успел и застал ее в репертуаре театра им. Пушкина) ностальгический - Богомолов давно уже не монтирует разнородные тексты, не обращается к "острым" темам посредством классических произведений, не разбавляет литературную хрестоматию "капустническими" прибаутками, эстрадными номерами, стихами; и про Андрея Сиротина, сыгравшего Калафа, ничего не слыхать - куда он исчез?.. Богомолов, как и раньше, способен изумить, поставить в тупик, а кого-то и возмутить - но совершенно иными средствами. Кто б мог еще недавно подумать, что рафинированный, отточенный и ничем не грешащий против первоисточника - да и первоисточник не провоцирует "защиту чувств" - богомоловский спектакль по советской комедии 1930-х гг. "Слава" доведет до бешенства... ну или по крайней мере ввергнет в мозговой ступор - и не бабок-халявщиц, притащивших внучат на "сказку", как получилось с "Турандот", а просвещеннейших либеральных интеллигентов... одновременно "широкого" зрителя радуя?!

Однако трудно представить дальнейшего Богомолова без "Турандот", и мало того, без ее "провала", стоившего многих триумфов; конкретно и в частности, чтоб без "Турандот" состоялся, к примеру, "Князь", где, обращаясь уже напрямую к "Идиоту" Достоевского, некоторые мотивы, затронутые в "Турандот", Богомолов радикально и парадоксально развил, еще раз и на новом уровне осмыслил. А за себя лично скажу, что самым удивительным в "Турандот" оказалось и главным впечатлением на годы от спектакля осталось не что иное, как история Мышкина и диалоги "Идиота", вписанные в структуру венецианской фьябы до такой степени органично, будто специально к сказке Гоцци сочинял их Достоевский.

https://users.livejournal.com/-arlekin-/1839405.html

маски

буду вам на себя скрежетать зубами: "Записки из подполья" Ф.Достоевского, реж. Кама Гинкас, 1988

"Мне теперь сорок лет, а ведь сорок лет — это вся жизнь; ведь это самая глубокая старость. Дальше сорока лет жить неприлично, пошло, безнравственно! Кто живет дольше сорока лет, — отвечайте искренно, честно? Я вам скажу, кто живет: дураки и негодяи живут".
(...)
"Наверно, вы думаете, господа, что я вас смешить хочу? Ошиблись и в этом. Я вовсе не такой развеселый человек, как вам кажется или как вам, может быть, кажется; впрочем, если вы, раздраженные всей этой болтовней (а я уже чувствую, что вы раздражены), вздумаете спросить меня: кто ж я таков именно? — то я вам отвечу..."


Запись даже по любительским техстандартам своего времени - не ахти... Поклонник снимал по собственному почину из первого ряда - сегодня это вообще уголовное считай дело, тогда за редкостию, вероятно, судили проще, но между прочим, полных видеоверсий таких важных в творчестве Камы Гинкаса спектаклей, как "Роберто Зукко" и "Казнь декабристов", "Медея", да что там, еще по счастью остающегося в репертуаре "Счастливого принца" не существует, а "Записки из подполья" хоть как-то, на полуслепой картинке и с невнятным местами звуком, можно посмотреть.

Гинкас впоследствии обратился к "Запискам из подполья" Достоевского еще раз и сделал телевизионной спектакль "По поводу мокрого снега" с Алексеем Девотченко -

https://users.livejournal.com/-arlekin-/2308493.html

- до того сыгравшим (заменив предполагаемого изначально Сергея Маковецкого) в другом, но театральном, моноспектакле "Записки сумасшедшего" по Гоголю:

https://users.livejournal.com/-arlekin-/1892586.html

Обе постановки Гинкаса с Девотченко прозвучали не столь громко, как того, на мой взгляд, заслуживали, но несомненно друг с другом взаимосвязаны. А восходит этот воплощенный Алексеем Девотченко гоголевско-достоевский тип "подпольного" у Гинкаса к персонажу Виктора Гвоздицкого, который до "сумасшествия" доводит себя осознанно, рационально, из брезгливости ко всему живому и к себе самому, "чтоб самому себе подтвердить (точно это так уж очень необходимо), что люди все еще люди, а не фортепьянные клавиши" - от неудовлетворенности собой и несовершенством окружающего мира, которое не знает как избыть, а вернее, понимает, что сделать это в принципе невозможно.

Герой Гвоздицкого (впоследствии я актера видел на сцене "вживую" не раз, но в спектаклях, катастрофически неадекватных его возможностям, а "Записки из подполья", вероятно - одна из главных ролей в его скоротечной творческой карьере...) - и демон, и клоун одновременно, характерная гинкасовская диалектика - "с неблагородной и насмешливой физиономией" - но ведь не Сатана, а так, мелкий бес, и не артист, а комедиант-любитель с репризами для внутреннего пользования; табличка "меня нет", надпись белилами на зеркале "никто" будто понуждает его выпендрежными эскападами постоянно напоминать, самому себе, конечно, ну и абстрактному, "безлюдному" миру вокруг - я есть, я хочу быть, я имею право на существование!; часто он смешон и нарочито выставляет себя таким; в обстановке скученной, тесной, загроможденной мебелью, пустыми бутылями-пузырьками (наглядная причина, почему у него "печенка болит"!) и каким-то непонятным (еще и на "полуслепой" видеозаписи) хламом - сценография Адомаса Яцовскиса, между прочим! - он в своей "скоморошеской" беретке - натянутая глубоко, она оттопыривает уши и делает подпольного походящим на тролля, гнома, мерзкого фантастического карлика; с парой убогих совковых медалек на лацкане пиджака не то халата, робы... мечется, как белка в колесе, и так же, как белка, впустую, на холостом ходу.

При этом "Записки из подполья" образца 1988 - не моно-, и помимо самого Подпольного в спектакле еще двое персонажей, дородный детина-слуга (в оригинале у Достоевского - "деревенская баба, старая, злая от глупости, и от нее к тому же всегда скверно пахнет", а детина, кстати, тоже постоянно жрет, жует) и девица, малолетняя проститутка, которая на протяжении действия не раз предстает полностью обнаженной, что и сегодня выглядело бы довольно рискованно, а для советского раннеперестроечного театра знаменовало откровение скандально-натуралистического толка. Хотя на самом деле куда натуралистичнее, на мой личный вкус, моменты, где персонаж жрет варенье с булкой, и без булки, руками вымазывая банку и обсасывая пальцы.

Гинкас на момент премьеры "Записок" был чуть старше, чем я сейчас; позже он, по его собственным словам, работал "аккуратнее", без подобного натурализма обходился, предпочитая уход в метафоры (касается ли секса, убийства и т.п.) - но здесь "обнаженка" нужна, как ни странно, чтоб на контрасте вскрыть фальшь "подпольного" образа жизни: слово - и тело, демагогическая квазифилософская болтовня - и "природная" правда противопоставлены друг другу. Однако "подпольный" тут (у Девотченко в телеспектакле уже иначе и, пожалуй, проще, однозначнее выходит) и сам себе врет, и первый от собственной лжи страдает, и наказывает себя тоже сам: его унижение, надругательство (пятирублевое) над героиней - по нему в первую очередь бьет, это он сам себя бьет, окончательно себе отказывая в выходе из "подполья", запирая себя в тюрьме вечной муки, но - опять же парадокс - и цинично упиваясь собственной мукой, а заодно и чужой; исповедальность оборачивается маскарадом, а игра - откровением. Есть в спектакле момент, предвосхищающий финал "К.И. из "Преступления", с попыткой героя - тоже амбивалентной, неизменно отдающей цирком - пробиться "наверх", но в "Записках..." он не финальный, а демонстративно проходной.

"— Ха-ха-ха! да вы после этого и в зубной боли отыщете наслаждение! — вскрикнете вы со смехом.
— А что ж? и в зубной боли есть наслаждение, — отвечу я".
маски

пукетами и цветами всю обложить: "Идиот" Ф.Достоевского, Хельсинки, реж. Кама Гинкас, 1993

Просмотр старой любительской видеозаписи студенческого спектакля на незнакомом (чуть не сказал по-бергмановски "на несуществующем" - постановка осуществлена в Финляндии, но с учащимися академии при местном шведском театре) языке - занятие сугубо "фанатское" и не для слабых духом. Тем не менее, хотя двухчасовой процесс требовал, не скрою, некоторых усилий воли, я наконец-то увидел хельсинского "Идиота" Камы Гинкаса целиком - раньше доводилось знакомиться с фрагментами. И при всей сложности восприятия (мало того, что язык шведский, а актеры только обучаются и для них это школа, то есть режиссер в первую очередь решает прикладные, педагогические задачи, и оперирует фрагментами текста, не претендуя на его концептуальный охват - еще и качество изображения не ахти, а со звуком того хуже) кое-что из увиденного важное для себя мне выловить удалось.

Прежде всего Кама Гинкас, стремясь фрагментарной композиции придать драматургическое и стилистическое единство, помещает "Идиота" в пространство и время "праздника" - оформление, понятно, "малобюджетное", в основном, помимо нехитрой меблировки "из подбора", оно сводится к большому количеству белых пышных букетов: князь Мышкин является в Петербург под Рождество, и его встречают дети с бенгальскими огнями, поющие колядки, а шапкой он ловит падающий снег. Затем "продолжение банкета": после визита к Епанчиным - именины Настасьи Филипповны, и снова огни, свечи, здесь Настасья Филипповна подносит к пламени цветок белой розы,а он практически не опаляется; здесь же ножом, которым делила именинный пирог, срезает один из бутонов, будто предвосхищая - предчувствуя? - собственную гибель. (У Достоевского орудие убийства принадлежит самому Рогожину и нож имеет любопытную предысторию, но в спектакле соответствующие эпизоды отсутствуют). Сразу же за эпизодом именин и эпилептическим припадком Мышкина следует финал, где только что взобравшись на стол сжигающая (опять-таки на свечке) пакет с рогожинскими тыщами Настасья Филипповна уже лежит на том же столе мертвая - снова появляются колядующие дети, а тело накрывают пленкой; цветы здесь в наличии по сюжету - Рогожин ими пытался отбить трупный дух; но переходя из эпизода в эпизод, они остаются атрибутом праздника, лишь из именин превращая торжество в тризну, радость подменяя трауром.

При этом нет никакого привкуса "ля рюс" - несмотря на снег, свечки, колядки, гармонь, с которой впервые появляется на сцене (это даже и не театральный, а скорее репетиционный зал, учебная аудитория) Рогожин и шубу, которую Настасья Филипповна, придя к Епанчиным, дает Мышкину, принимая того за лакея, а он меха роняет, чем и заслуживает характеристику "идиот": спектакль чисто "европейский", а Мышкин в исполнении финского шведа смахивает на хиппаря с волосами, забранными в хвостик. Буквально на днях Кама Миронович вспоминал и рассказывал, что в его московском "Играем "Преступление" - которое я, увы, не застал и не видел, довольствуясь по малолетству журнальными рецензиями - шведский актер Маркус Грот попадал в чуждую ему языковую среду и оказывался (по концепции и сюжету спектакля!) жертвой непонимания, а точнее, издевательств окружающих, прочих персонажей "Преступления и наказания". Пока я смотрел запись хельсинского "Идиота", примерно то же испытывал - но для восприятия спектакля это продуктивно.