February 3rd, 2020

маски

дураки умирают по пятницам: "Сказка про последнего ангела" в Театре Наций, реж. Андрей Могучий

Роман Михайлов, чей текст "Героин приносили по пятницам" составляет основу драматургической композиции "Сказки про последнего ангела" (сценарий Светланы Щагиной), уже эпиграфом отправляет к Венедикту Ерофееву и его поэме "Москва-Петушки". Действительно, история (в основе, конечно, фольклорная, буквально сказочная) поездки героя за невестой очевидно с "Москвой-Петушками" перекликается как фабулой, так и поэтикой (героя сопровождают то ли реальные люди, то ли ангелы, и морок - правда, наркотический вместо алкогольного - окутывает их путь). Но по-моему для Андрея Могучего важнее, как минимум не менее значим, другой отсыл - к Саше Соколову, по текстам которого "Школа для дураков" и "Между собакой и волком" он когда-то сделал свои этапные спектакли (я видел оба). Мотив раздвоения героя - оттуда (из "Школы для дураков" напрямую); убогие маргиналы, которые оказываются "людьми тайн" - оттуда же (из "Между собакой и волком"); и оттуда - не только фольклорные, но и религиозные коннотации; а заодно и приправленная иронией сентиментальность, хотя сентиментальности в "Сказке..." с избытком, равно и квазирелигиозной риторики, никакой иронии не хватает их прикрыть, чтоб не отдавало примитивом и пошлостью.

Андрей Самойленко - 25-летний пациент психушки, лежит в наркологическом отделении, хотя не наркоман, и наблюдает, как в больницу доставляют регулярно по пятницам наркотики ("в пятницу Бога распяли и он в ад сошел" - уточнит потом его приятель Леусь). Вместе с соседом по палате, добродушным, хотя и не шибко сообразительным толстяком Игнатом, он после того, как зловещий Черный пытается вколоть ему дозу героина, совершает побег, направляясь в Минск к выписавшемуся ранее Леусю, а с ним втроем далее в Москву, где живет школьная любовь Андрея, красавица Оксана. Леусь - племянник священника и потому уверен, что способен контактировать с Богом, творить чудеса (при помощи импровизированного "алтаря" из тумбочки с "волшебной" рукавицей внутри, от покойного дядюшки оставшейся), и обещает Андрею, что за совершенное для Бога "добро" (друзья ловят наркоторговца в капюшоне, отнимают запас героина и сжигают его за углом той самой школы, где учились Андрей с Оксаной) тот им воздаст и Андрей воссоединится с любимой.

"Поэмный", но вполне последовательно изложенный в первоисточнике сюжет о похождениях Андрея у его тезки-режиссера по обыкновению обрастает фантасмагорическими подробностями. Раздваивается герой (в спектакле заняты братья Рассомахины, Павел и Данила, сходство которых использовалось и обыгрывалось еще с их студенчества на курсе Валерия Гаркалина, затем в саундрамах Владимира Панкова, но в такой степени проявить драматические таланты братьям возможность представилась впервые); распадается, умножается и мерцает реальность вокруг него (за счет использования пожарных занавесов в том числе). Я бы даже решил, что с момента попытки героинового укола все дальнейшее - наркоманский трип, тем более что в финале после гибели Андрея в московской ментовке он все-таки встречает Оксану; но мало зная про глюки, подавно героиновые (об алкоголе еще имею понятие, а наркотиков отродясь не употреблял никаких и теперь уж поздно начинать...), готов принять происходящее на сцене как реальность, пускай и гиперболизированную типичными для эстетики Могучего, но помноженными еще и на материально-технические возможности Театра Наций, потому особенно эффектными приемами: например, попутчик с машиной, которого встречают пациенты-беглецы, оказывается карликом, "маленьким человеком", но вооруженным и отважным, что героям весьма кстати; наркоман Черный, преследующий Андрея и его друзей сперва в больнице, а потом, наверное, в видениях - попросту инфернальное, почти нечеловекообразное существо, со "стеклянными" глазами, в татуировках (на имидж его работает и фактура Антона Ескина, и пластический рисунок - хореограф спектакля Владимир Варнава); ну менты и проститутки в комплекте - обязательная примета времени (кстати, крымовские актеры, Сергей Мелконян и Михаил Уманец, до того, как надеть ментовскую форму в последнем акте, ранее появляются и в больничных сценах, что еще больше усиливает ощущение эфемерности, ирреальности происходящего, не говоря уже про вставные эпизоды-сны, проходящие через всю композицию).

Время (опять стоит вспомнить "Школу для дураков"...) - по сути главный герой "Сказки". События могут излагаться нелинейно, повторяться, буксовать и даже отменять одно другое логически, но остается привязка к конкретным датам через настенный календарь, листки которого отрывает герой. На календаре - 1993 год. "Идет война" - сообщают сбежавшему из больницы и все перемены пропустившему герою встречные-поперечные, имея в виду и политические конфликты, и криминальные разборки. А в эпилоге, когда погибший, подстреленный ментами Андрея находит свою Оксану, тоже, между прочим, убитую ненароком в бандитской разборке, они возвращаются в школьный класс, где их только двое, где раздуваются на ветру занавески, а на доске мелом обозначен 1983 год и тема урока/сочинения "Кем я стану через 10 лет". Вообще-то год, насколько я помню, закончив школу 25 лет назад, на доске писать было не принято, но такая театральная условность - еще не крайняя степень манипуляции, спекуляции, эксплуатации зрительским эмоциональным состоянием, которое позволяет себе Андрей Могучий и его соавторы (при том что художник Мария Трегубова в очередной раз превзошла сама себя). Да ладно бы эмоциями - религиозная (скорее псевдо-) риторика, в первую очередь связанная с персонажем Глеба Пускепалиса, "племянником священника" Леусем, несмотря на гротесковый характер Леуся и юмористические, а где-то и сатирические коннотации, тоже избыточна до неприличия, и для меня остался без ответа вопрос, пародирует Могучий здесь Вырыпаева (чьих "Пьяных" ставил) или до некоторой - до какой степени? - пользуется его стилевыми находками; хотя основной (парафраз мышкинских "загонов" про красоту и проч. из "Идиота" Достоевского, но приплетая Гагарина и т.п.) "проповеднический" монолог на приграничном - номинально между Беларусью и РФ, но считай что между мирами... - полустанке и вынесен предусмотрительно режиссером в антракт, причем третий, когда часть публики расходится, чтоб уже обратно в зал не вернуться, то есть подается нарочито как факультативный.

Впрочем, продолжительностью без малого четыре часа с тремя антрактами (первый длится три минуты всего) "Сказка..." на удивление неутомительна, особенно если вспомнить, как с двухчасового безантрактного "Сirco Ambulante" того же Могучего в том же Театре Наций народ отваливал толпами -

https://users.livejournal.com/-arlekin-/2205219.html

- на "Сказке" ничего подобного не наблюдается, и редкие отказники скорее всего просто куда-то торопятся, вечер-то к ночи клонится. Вероятно, дело как раз в связном нарративе, который еще и давит на жалость, задерживая внимание благопристойной, пришедшей в театр "получить удовольствие" публики. Хотя основная часть внешнего "действия" приходится лишь на 3-й акт, в меньшей степени на 2-й; развязка наступает, понятно, в 4-м, но плюс к тому 1-й акт и "эпилог" создают для частной криминально-мелодраматической "истории болезни" притчевую рамку. Появившаяся в 1-м акте Лия Ахеджакова в 4-м, привычно изобразив соседку Оксаны (старушку, которая предлагает Андрею воды попить с дороги; сценка дважды повторяется), снова возвращается в образе "сказительницы", чуть ли не "пророчицы" в барашковой папахе - звучит текст "Сказки про последнего ангела", давшей название спектаклю, но принадлежащий не Роману Михайлову, а другому автору, Алексею Саморядову, вместе с Петром Луциком создавшему как раз в 90-е несколько заметных фильмов и сценариев, но погибшему при обстоятельствах, опять-таки для 90-х весьма типичных. Сказочка эта (Бог отвернулся от русских, жена вместо сына родила мужику овцу, последний ангел в обличье мальчика ему явился и сказал "живи как есть, лучше не будет", а мужик его ножом по горлу - "раз отвернулся, то и ангела нам последнего не надо, мы другова Бога сыщем") стилистически в сценарий по прозе Романа Михайлова вписывается органично, однако натужно тянет на обобщения, которых простенькая, при всех визуальных наворотах, драматургическая конструкция спектакля (а драматургия сильной стороной постановок Могучего никогда и не была) не выдерживает. Там, где текст позволяет актерам наполнить роли "из себя" (помимо братьев Рассомахиных прекрасны Анна Галинова, тоже в двух ипостасях, врач в больнице и бабушка Оксаны; трогателен Павел Комаров-Игнат; не одним лишь ростом выходит "маленький человек" - Алексей Миранов и Вано Миранян поочередно; в меньшей степени это относится к Глебу Пускепалису - его Леусь из ансамбля явно выпадает), возникают подобия живых людей; в остальных случаях мелькают фигурки, куколки, картинки - тоже, допустим, занятно, но как-то несерьезно, мелочно, учитывая общий размах и пафос.

Зато - и уж определенно с непривычки, тем, кто не видел "Между собакой и волком" хотя бы (на мой взгляд самый удачный из ранних спектаклей Могучего) - "Сказка про последнего ангела" способна поразить воображение внешними примочками, акробатикой в сочетании с анимацией, всевозможными визионерскими атрибутами и аксессуарами: гуси-лебеди, свисая с колосников, машут крыльями из папье-маше, бродит курица и выкатывается яйцо в 1-м акте, к 4-му подгребают ростовые куклы медведей (только не белых, как в "Цирко амбуланте", а бурых) и вся в том же духе околоэтнографическая "шизотерика"; помимо "пожарных" занавесов, чем дальше, тем больше изрисованных мелом, будто грифельные доски, ходят вместе с штанкетами вверх-вниз березки, целый лес березовый, между ними на скрытом подолом сарафана гироскутере ездит в обличье сказочной царевны посещающая Андрея во сне Оксана (Муся Тотибадзе), массовка в полушубках и ушанках, инвалиды и т.д. вплоть до намека на "тайную вечерю" в застольной сценке (тринадцать персонажей в ряд, один из Андреев по центру) - метафор и приколов, фирменных, разной степени оригинальности, на немалый хронометраж шоу у Андрея Могучего в запасе хватает. А недостает, по-моему, иного - здорового цинизма, без которого любые "фишки" тонут в искусственной слезной жиже и пустопорожней душеспасительной болтовне.