January 15th, 2020

маски

post coitum: "Калигула" Н.Коляды, "Коляда-театр", реж. Николай Коляда

"Давно такого трэша не видела" - без злобы, но со смехом и даже отчасти воодушевленная заметила на выходе с "Калигулы" большая любительница искусства Коломбина Потапова. Можно подумать, Коломбина Соломоновна собиралась на Роберта Уилсона, но случайно попала на Николая Коляду! Квази-античные наряды из оконных штор, накладные бороды из банных мочалок, венчики из бумажных роз и мягкие игрушки из супермаркета - коляда-эстетика бродячего цыганского балагана, по ходу гастролей ограбившего колхозный детсад, показательно рукотворна и на все случаи жизни (а также литературы) универсальна, равно и подбор музыкального оформления, и способ актерского существования вплоть до каждого движения массовых танцев. При этом, стоит заметить, дискотека, пускай внешне и не переходящая в оргию (что подразумевается, но не демонстрируется наглядно; "у меня эти танцы как-то не состыковались с содержанием" - высказалась Коломбина Соломоновна попозже вечером), для сюжета про Калигулу все-таки побольше кстати, чем в большинстве иных случаев.

Ну а что древний Рим у Коляды выглядит точно так же, как средневековая Англия или какой-нибудь "вишневый сад" - так это привычный, фанатов неизменно радующий, скептикам приедающийся формат спектаклей Николая Коляды вне зависимости от места и времени действия и создания тех или иных конкретных произведений: "самодеятельный" кич (ну если угодно Коломбине Соломоновне, "трэш"), возведенный в основополагающий, стилеобразующий принцип. Некоторыми пьесами он очевидно отторгается, но в "Калигуле" от Альбера Камю, ни даже от Тинто Брасса, ни подавно от Леонида Андреева (между тем, не исключено, держа кого-то из них на памяти) Коляда-режиссер не отталкивается, а сам и пьесу сочиняет, его Калигула заодно и Нерон, и чуть ли не Гамлет: эпилептик, поэт, актер, преступник и мститель, а прежде того мальчик, мечтающий о невозможной любви... Довольно наивный взгляд на исторического персонажа или хотя бы на условного Калигулу - но театр Коляды и держится весь этим "наивом", которого лично мне не хватает, чтоб заныривать в него с головой: голова остается на поверхности и некоторые соображения невольно возникают в отрыве от происходящего на сцене, которое то подкупает своей живой энергией, то утомляет повторяемостью решений, не говоря уже о тексте, потому что когда, отдыхая от совокуплений и убийств, заглавный герой принимается философствовать, задвигая пространные "телеги", где пацанский сленг и просторечные поговорки (частично заимствованные из речевого обихода, частично изобретенные Колядой) мешаются с вольно переведенными латинскими максимами, с цитатами из попутных, подручных источников, да просто из всего, что к слову придется - актеру приходится трудно.

Любопытнее всего, однако, что отсчитывает свой сюжет Коляда с юности Калигулы, вернее, с отрочества: в первом эпизоде, прологе, герою 13 (Игорь Баркарь, конечно, не подросток, но думается, убедительнее в этом амплуа, чем брутальный Мурад Халимбеков, заявленный с ним в очередь), он забавляется со сверстниками, пуляя камешки по воде, но уже познал и "взрослый", сексуальный опыт, с мужчинами и с женщинами, начиная с раннего детства, когда "легионеры его называли башмачком"... Или он врет, хвастает, что нередко в дворовом пиздеже с его шутками, переходящими в ссоры, и непременными гомосексуальными подъебками? Женщины, начиная с первой, Юлии, которую Калигула потом будет вспоминать до конца несмотря на новых, каждый раз меняются; приходят на смену одни другим и товарищи (впрочем, попискивающий фальцетом Кассий-Константин Итунин перетекает из эпизода в эпизод, когда герою уже и 25, и 28); серьезнее становятся игры - а склонность к выпендрежу как средству прикрыть подавляемые комплексы остается и ближе к финалу реализуется в почти "гамлетовском" варианте, когда, недовольный наемными актерами, свою трагедию Калигула разыгрывает сам "до полной гибели всерьез". И обязательно при Калигуле находится его верный спутник Немушка - бессловесный, но гиперактивный, с густо покрытой нарисованными "губнушкой" прыщами физиономией (самоотверженная работа Ивана Федчишина): то ли пес, то ли конь, то ли раб, то ли любовник, но скорее всего (пусть даже плюс к остальному) его двойник, животная сущность Калигулы.

В пьесе с избытком тавтологии, речевого мусора (где-то он дает нужную "краску", где-то попросту лишний), сюжет к развязке комкается и полностью сводится к сексуальной фрустрации подростка, не изжитой повзрослевшим героем, но реализовавшийся через безграничные возможности императора-тирана в развлечениях куда как кровавых в сравнении с тинейджерскими из пролога, а уж когда колядовский Калигула в белом венчике из роз принимается вспоминать, а подавно рассуждать - пространный монолог ближе к концу второго акта, рассказ о родителях и т.п. - по части трагической рефлексии до героя Камю, мягко говоря, далеко. Кроме того, Коляда то ли сознательно, то ли по инерции уходит от социально-политических подтекстов, казалось бы, на данном материале прям-таки навязывающих себя. Тем не менее вывод, сформулированный героем и отточенный на практике - если не любят, так пусть боятся - в сущности, диагноз не только Калигулы; может и против желания режиссера-драматурга, он даже в большей степени политически, нежели психологически, точный и злободневный.
маски

"Между небом и землей жаворонок вьется" ("Бесы", "Дудочка") Н.Коляды, "Коляда-театр", реж. Н.Коляда

Пьесы, составившие диптих (вместе с одним из актеров переполз в "Боярские палаты" с "Калигулы"...) - очевидно самостоятельные и заметно разные по сюжету и по жанру; а режиссерское решение и способ актерского существования в первом и втором мини-спектаклях - насколько такое в рамках традиционной, неизменной коляда-эстетики вообще возможно - и подавно контрастны: меланхоличному минимализму дуэта "Бесов" противопоставлена острая, эксцентричная игра Олега Ягодина, еще более яркая на фоне сдержанности Константина Итунина в "Дудочке". И все-таки "Между небом и землей..." как единое произведение в чем-то получилось даже более цельным, чем многие пьесы и постановки Коляды, выстроенные на сквозном линейном сюжете.

Герои "Бесов" - два монаха, один, Филипп, 25 лет, из семьи священника, едва не потерявший веру, у другого, Ильи, 20 лет, отец зарезал мать, отпилил ей ноги на глазах у шестилетнего сына, а потом сам зарезался, и тогда мальчика отдали в детдом, откуда он сбежал, в 15 лет прибился к кришнаитам, там познал однополую любовь, затем подался в проститутки и бродяги, деревенские тем временем сожгли родную хату, посчитав за проклятое место. Все это об одном и другом выясняется, пока оба бредут не пойми куда по заброшенной безлюдной дороге, и младший старшего убеждает (музыкальными перебивками на фонограмме звучит, кто б сомневался, "Жаворонок" Глинки, персонажи местами подтягивают), что везде возможно бог, что бог есть любовь, и любовь именно та самая, что между ними двумя вот прямо сейчас возникла на импровизированном пандусе-помосте, где два ведущих артиста "Коляда-театра" в рясах разыгрывают сию душеспасительную гей-мелодраму.

Мизансценически действо и текст "Бесов" разнообразят упражнения Олега Ягодина с ножиком и Константина Итунина с перышком - нож и перо (кстати, на криминальном арго это синонимы!) символически противопоставлены, но и без того все проговаривается словами, про бесов, про одиночество, про дорогу, которую надо преодолеть непременно вдвоем, и вот у них, у двоих, обязательно получится, едва догорит где-то вдали оставленный возлюбленной парой вместе с их прежними бесами монастырь - а эти двое и так больше смахивают на "ангелов" из другого колядовского спектакля, "Фальшивого купона" по Льву Толстому, только там фантасмагорические бессловесные персонажи "колдуют" знаменьями за спиной у основных действующих лиц, а тут будто самостоятельно выходят на первый план... Надо все же обладать исключительно чистым сердцем, что такое принимать всерьез на голубом глазу (прошу прощения за невольный каламбур), но даже короткого личного общения с Колядой достаточно, чтоб в его искренности усомниться поводов не возникало, так что спишу на мою собственную черствость, сухость и душевную усталость неприятие подобного сорта "народной духовности", пусть и вопиюще на первый взгляд неканонической, но какой-то однозначно очень русской и даже, простигосподи, православной.

"Дудочка" стартует с места в карьер - к 20-летнему парню (все тот же Итунин), недавно схоронившему мать, о чем свидетельствует фотопортрет с черной полоской на "поминальном" столе, вваливается в квартиру незванный-нежданный гость, одетый вроде прилично, даже щегольски, но вместе с тем бомжевато, а уж ведущий себя куда как развязно, и начинает всякую ересь плести, про друга, от которого мать парня, еврейка, в результате одного-единственного случайного свидания и понесла, про то, что друга никакого не было, а отец он сам и есть, наконец, выдает сказку-притчу про дудочку, которую в царстве, где нет возможности говорить правду вслух, сделал умный мальчик, чтоб дудочка за него поведала людям истину - при этом гость еще и с цветами беседует!

Сходу "Дудочка" заставляет вспомнить Мрожека, Пинтера (насколько я знаю, никогда к этим авторам Коляда как режиссер не обращался, тоже показатель), хотя речь персонажей все равно по-колядовски пересыпана поговорками, а чем дальше, тем меньше в истории комичного абсурда, а больше семейно-бытового, нелепого, но тем не менее на "горькую правду жизни" претендующего надрыва. Хочешь верь, а хочешь не верь, но по всей вероятности герой Ягодина впрямь отец персонажу Итунина, ждал-ждал, пришел с исповедью - и дальше, как у Коляды водится, и плевки, и грязью в морду, и прощай, хозяйские горшки (вместе с цветами), и "плачет вечная россия"... Впрочем, оставшись наедине с собой и, вытесняя своим комплексы (не Калигула, допустим, но тоже бедный мальчик...), разбив портрет матери о скудную меблировку, вконец осиротивший персонаж Итунина предпочитает счесть случившееся сном - что для героя пьесы, может, и приемлемый выход, но не для автора. Зато душеполезно - а назидательность какая!
маски

про белые розы, желтые тюльпаны

Двухнедельник праздничных телеэфиров закончился повтором новогодних шоу - можно сколько угодно смеяться, плеваться, а для меня лучше отдыха не надо - ах, какое блаженство: в общей сложности пять дней (три и потом еще два) я не слезал с кровати и, соответственно, не отлипал от телевизора. Пересматривал старые фильмы - самые обычные, наизусть известные, но старался выбирать те, которые давно не видел, так попал, к примеру, на "Мэри Поппинс, до свиданья!" (картина примечательна в основном песнями Дунаевского-Олева и колоритными актерскими работами, в остальном очень советская, наивная, эстетически и морально устаревшая...). Премьер тоже хватало - отдельного упоминания стоили "Алла Пугачева. Тот самый концерт" на Первом -

https://users.livejournal.com/-arlekin-/4141596.html

- и 16-серийный "Зеленый фургон. Совсем другая история" там же -

https://users.livejournal.com/-arlekin-/4145131.html

- а еще настолько провальный, то в своем роде знаковый "Одесский пароход" по рассказам М.Жванецкого, спродюсированный А.Златопольским -

https://users.livejournal.com/-arlekin-/4141902.html

Но кроме того, без малейшей брезгливости, но с искренним интересом я и музыкальные шоу смотрел, и даже юмористические... - тем более, что не всегда можно отделить одно от другого.

В новогоднем эфире Первого канала, по моим ощущениям, единственная из немногочисленных песен-новинок (и то если считать "премьерами" вещи, за предыдущий год выпущенные, а не 20 и не 40 лет назад, как большая часть поздравительного "контента") - "Сердцеедка" Егора Крида: тоже не шедевр и не бог весть какой шлягер, но оня хотя бы запоминается, как к Криду не относись (а он же теперь еще и киноактером заделался... и я бы не спешил хаять его работу прежде, чем увижу, коли доведется, этого "Идеального мужчину"). Еще, конечно, газмановский "Отбой", но это полный отбой отстой, да и Газманов, который старается выглядеть моложе сына, подстать репертуару (после основного муз-марафона в новогоднюю ночь Первый запустил концерт с ВДНХ, соведущим которого был Родион Газманов, и то приличнее выглядело, и звучало тоже). Впрочем, даже тот свежак, который замешался среди затхлого старья, подавали "с нагрузкой": "Мы бежим с тобою будто от гепарда" - подтягивала, рискуя порвать остатки лицевых мышц, Люба Успенская... Но и это хотя бы забавно, в отличие от "Пройдусь по Абрикосовой" Юрия Антонова, которую я помню, такое ощущение, дольше, чем на свете живу.

Вообще я, валяясь возле ящика, осознал: попса рубежа 1980-90-х, которая для меня-то "современная", появившаяся уже на моей памяти, нынче воспринимается как глубокое ретро, но парадоксально потому она и возвращается в обиход, даже становится отдельными своими проявлениями модной. Вплоть до того, что как бы "новые" песни обыгрывают клише старых - вот и Билан, который меня моложе, поет "Про белые розы, желтые тюльпаны, сибирские морозы, танцы странные". И жалкие мотивчики, казавшиеся убогими вирши теперь на фоне сегодняшних откровений кажутся шедеврами, а то ведь слушаешь - и страшно представить, что стоит за словами типа "я под кожей твоей" или "по сердцу бродят тигры и кусают", это уже и не смешно... Михаил Гуцериев позиций не сдает, и его программное высказывание "мои слова сплошной курьез, я вижу мир наискосок" я для себя, безусловно, зафиксировал, а с подсказки еще и неподражаемое "ты моей любви забытая обида... я прощаю, но обида не забыта!"; но у Михаила Сафарбековича появились достойные конкуренты, вернее, конкурентки, сразу две - Ана Бастон ("про белые розы, желтые тюльпаны" как раз она сочинила, в смысле, скомпилировала) и Ирина Эйфория. Практически все "новье", что в ночь на 1-е января гнал Первый, следующие два дня подряд утром (благо не выпивал и вставал рано - праздники не должны быть похожи на будни, это шанс нарушить рутину повседневности!) я бисом слышал в "Песне года" на "России" под конферанс Леры с Лазаревым и "вагонные" интермедиями с участиями авторов, там новоявленных "поэтесс" и разглядел, и по именам идентифицировал.

С авторами, то есть, порядок, а вот с исполнителями не очень - сетовать "сколько можно, одни и те же каждый год" тоже надоело, но правда же: София Ротару, Валерий Леонтьев... - хотя бы и типа с "новыми" песнями (тогда уж лучше бы со старыми, те по крайней мере хорошие и до сих пор на памяти, а эти какой-то свист, проносящийся мимо ушей), Лариса Долина туда же, Александр Малинин (!) откуда-то всплыл. С другой стороны, "кроссовер-группа Игоря Крутого", распевающая многоголосием "Ты меня любишь" в таком формате, что получается аналог "Поклонимся великим тем годам", или выпускники бесчисленных сезонов разных там "голосов", не различимые ни по голосам, ни по именам, ни по физиономиям, о репертуаре и говорить нечего.

Еще одна фишка - перепевки старых шлягеров с вариациями в тексте или просто с новыми словами. Причем зачастую из года в год мелодии повторяются, но слова подставляются иные - до абсурда доходит: помню, несколько лет назад Анжелика Варум делала симпатичный римейк "У меня двойной мартини, у тебя любовь со льдом", теперь на тот же мотивчик Навка с Жасмин выдали какую-то совершенно несусветную ахинею. И ладно б Навка - но откуда Жасмин обратно выползла, опять богатого мужика нашла что ли, так ведь не девочка уже Сарочка... Зара тоже видать к кому-то прибилась - иначе с чего вдруг ей Депардье пришептывает "Пароле, пароле": Депардье, понятно, тож не Делон, но Зара-то подавно не Далида, мягко выражаясь! А Витас с Полуниным на подтанцовках - глядишь и не знаешь, то ли ржать, то ли сочувствовать... и которому из них? У Маликова "иней синий" и сам он как петух дохлый. Вынутая из загашника "Олимпиады-80" песня тогда уж предпочтительнее.

А то хором талдычат "Новый год новые песни подарит мне" - а песен-то и нет новых. Так по крайности старые сойдут - но до чего же обидно, что хиты моего детского и подросткового возраста теперь звучат как байки из склепа... "Семь тысяч над землей" Сюткина не освежает даже соучастие солиста "Уматурман", а за перекореженную под празднично-новогоднюю тематику "Станцию Таганскую" ужас до чего обидно, отличная же песня Матвиенко на стихи Шаганова... была. Но что песни, все не страшно по сравнению с рекламными роликами, где "звездные деды морозы" (Куценко, Пореченков, Гармаш... - такого "деда" встретишь на улице и подарки, которые уже с собой имел, отдашь, лишь бы дал живым уйти...) творили чудеса (то есть вмешивались в чужие жизни, потому что знают, как надо поступать правильно...), и все эти еще более занюханные, чем любая Ротару, "летайте самолетами аэрофлота", "храните деньги в сберегательной кассе"; касса теперь называется несколько иначе, аэрофлот в точности как раньше, а в сочетании с музыкальным репертуаром создается впечатление, что новый год уж лет сорок не наступал.

О, я же еще пересмотрел полный цикл "Старых песен о главном"... - первая ("сталинская") часть вышла, когда я учился в выпускном классе, и вот опять: старый новый год. Новизна же, на самом деле, понятие относительное - главной неожиданности и открытием для меня за эти дни оказалась... "Бриллиантовая рука", при том что ее я и на прошлый Новый год глядел, и теперь снова, и могу сколько угодно. А все-таки никогда - за десятки раз! - я не обращал внимание, что на квартире у Козодоева обустроен православно-почвеннический уголок с иконами, прялками... Советские комедиографы-евреи справедливо глумились над увлечением в 1960-70-е "русской интеллигенцией" (преимущественно еврейской опять-таки) всяческой "народностью" и в особенности православием - так сатирически-карикатурный Геша (Козлодоев, как его презрительно кличет подельник Лелик из простых, чуть ли не из рецидивистов-уголовников, даже ему интеллигентствующий жулик смешон!) служит пародией на интеллигента, припадающего к "корням" (и как водится, к чужим). Но прежде всего православная тема, как все в этом гениальном фильме (вплоть до мигающих из-за неполадок вывесок на заведениях - ресторане "Плакучая ива", гостинице "Атлантика"!), заявленная раз, не уходит в песок, но получает развитие, и именно в силу своей "веры" персонаж Андрея Миронова, которого Лелик утянул за собой на "необитаемый остров", встретив на островке мальчика, шагающего "по водам", следует за ним, трусы Лелика водрузив на корягу, словно хоругвь, а затем, осознав, что топает мальчик по броду, спихивает "спасателя" (спасителя...) в воду, туда же бросает труселя-хоругви, и чешет до берега, забыв про молитву. Слава Богу, воцерковленные хоругвеносцы пока не догадались до Гайдая докопаться - иначе куды там "Смерти Сталина" до "Бриллиантовой руки" по части оскорбления чувств, не до праздников нынче православным.

А цветы засохшие, безуханные, белые розы, желтые тюльпаны - вчерашний день, хотя есть и на эту тему свежие открытия:

Я пойду и принесу тебе цветы
Цвета которого ты так любишь
И буду читать о тебе стихи
Любишь ты меня или не любишь.