January 11th, 2020

маски

"Возвращение. Страна глухих" в МЗК: Бойс, Сметана, Воан-Уильямс, Дрезеке, Франц, Форе

Тема для меня близкая и даже, можно сказать, больная - но я бы никогда не подумал, что в истории музыки наберется на целую программу такое количество глухих композиторов, причем не считая Бетховена, за очевидностью сознательно выпущенного из виду. Композиторы, оказывается, глохли во все века - по крайней мере начиная с 18го, с Уильяма Бойса. Как ни странно, имя мне с самых недавних пор знакомо и творчество его отчасти тоже - в ГМИИ на "Декабрьских вечерах" симфонии Бойса великолепно исполнял британский "Оркестр эпохи Просвещения" -

https://users.livejournal.com/-arlekin-/4124027.html

- со ссылкой на руководителя которого Пола Гудвина в традиционно составленном Татьяной Давыдовой фестивальном буклете дается емкая характеристика данного автора. Но в репертуаре "Возвращения" он был представлен, конечно, не симфониями (хотя они по сегодняшним понятиям вполне "камерные"), а еще более редкостными "волюнтариями" (фантазиями) для органа соло в отточенном, строгом исполнении Марии Черепановой (а вот ее-то я раньше как раз не слышал...).

Понятно, что композитор, глухой от рождения - это все-таки нонсенс, разве что сегодня и в ближайшем будущем положение дел переменится; все авторы программы глохли по разным причинам, но с годами, постепенно, ближе к старости - соответственно и произведения, составившие вечер, относятся к зрелому, позднему периоду творчества каждого. У Берджиха Сметана глухота стала побочным симптомом психического расстройства - однако три пьесы для фортепиано из разных циклов, "Утешение", "Медведь" и Романс соль минор (насколько я понимаю, звучали они несколько иным, чем отпечатанный в листовке, порядком, и "Медведь" шел последним...) отличаются, помимо прочего, внятным, прозрачным лиризмом (ну "Медведь", конечно, более "харАктерный"). Впрочем, этот блок концерта лично мне открыл не столько малоизвестного фортепианного Сметану, сколько пианистку Варвару Мягкову - до сих пор я о ней только читал в интернете, теперь ее замечательное исполнение довелось наконец и самому послушать.

Наследие оглохшего по совершенно другим, нежели Сметана, причинам (из-за опыта службы в артиллерии на фронтах Первой мировой) Ральфа Воана-Уильямса из шести авторов программы, как ни странно, я вроде бы знаю неплохо (лучше, чем более известного и чаще исполняемого, казалось бы, Форе, не говоря про остальных) - так вышло, что сперва в цикле "Туманный Альбион" его выигрышно представил ныне покойный Геннадий Рождественский, а вскоре от фирмы "Мелодия" я в подарок получил набор дисков с записями всех симфоний композитора (сделанных также Рождественским), даже что-то про них пытался сформулировать, хотя сказать откровенно, его оркестровая музыка по-моему достаточно вторична:

https://users.livejournal.com/-arlekin-/2831241.html

Да коль на то пошло, и камерная, видимо, тоже, если судить по позднейшей, предсмертной (1954) сонате для скрипки и фортепиано ля минор - но дуэт Романа Минца и Екатерины Апекишевой, насколько возможно, ее наполнил не просто эмоциями, а и мыслями (в свете опять же заданной темы... ну или я себе это допридумывал), вторая и третья части удались просто восхитительно.

Феликс Дрезеке и Роберт Франц - доселе неведомые мне представители позднего австро-немецкого романтизма, и тоже явно не перворазрядные, но как Маленькая сюита для английского рожка и фортепиано (1911) первого (оглох он в результате перенесенного отита - это мне даже слишком знакомо...), так и цикл Шесть песен - скорее "песенок" - второго (ок. 1884) оказались очень милыми, не больше и не меньше, в значительной степени тоже благодаря исполнителям Анне Борисовой (английский рожок) в дуэте с Ксенией Башмет и участвовавшей в прошлогоднем "Возвращении" меццо-сопрано Светлане Злобиной, сейчас выступавшей под аккомпанемент Якова Кацнельсона.

Вадиму Холоденко, Борису Абрамову и Евгению Румянцеву удалось фортепианное трио ре минор Габриэля Форе (1923) насколько возможно освободить от чрезмерно приторного сладкозвучия, характерного в принципе для позднего французского романтизма в финале даже из мотивчика "смейся, паяц..." Форе выруливает на "оптимистическую", "жизнерадостную", почти ликующую коду, окончательно погружаясь в патоку... Блестящее исполнение, впрочем, не сделало и эту вещицу шедевром, равно как и прочие, но программы "Возвращения" не шедеврами ценны, а раритетами, и в еще большей степени концептуальными "сюжетами", вот и рассказанная в "Стране глухих" история впечатляет размахом: практически никто из авторов представленных здесь произведений их сам не слышал, на момент премьеры окончательно лишившись такой физической возможности - а музыка-то и до сих пор звучит.
маски

"Снежная королева" Х.Абрахамсена, Баварская опера, реж. Андреас Кригенбург, дир. Корнелиус Мейстер

Что спектакль рассчитан не на детей - очевидно, а вот за партитуру Абрахамсена я бы не поручился, учитывая, что в Европе (да иногда и в Москве) основу сугубо "детских" музыкальных спектаклей иногда составляют произведения, созданные в атональной системе, и даже авторства Карлхайнца Штокхаузена (сам видел!), по сравнению с которым Ханс Абрахамсен - член союза советских композиторов. Нет, кроме шуток - уныло-благозвучная музычка, тянучка, жвачка, но абсолютно "конвенциональная" как по звучанию, так и по технике исполнения, по способам звукоизвлечения и у певцов, и у инструментов оркестра: на мой вкус - нудно, монотонно, без ярко выраженных кульминаций, хотя по-своему изысканно, особенно к финалу, где случайно или нет у меня возникли ассоциации с 15-й симфонией Шостаковича (хотя у Шостаковича лирический герой уходит "туда", а тут наоборот, "возвращается", вернее, героине удается его "вернуть"). Ну да в любом случае предпочтительнее детско-советского Баневича, идущего в Большом:

https://users.livejournal.com/-arlekin-/2985773.html

И также думаю, иного рода "саундтрек" целевая аудитория Баварской оперы просто не восприняла бы (а то чего доброго и Баневича бы предпочла!) - туда ходят, конечно, не дети, но, по моим наблюдениям, предпочтения и ожидания благообразных херров и фрау 75+, заполняющих там дорогой партер, от малышковых ушли недалеко, им чего-нибудь попроще бы. Впрочем, я всего раз бывал в Баварской опере - попал на "Лукрецию Борджиа" с Эдитой Груберовой и Хуаном Диего Флоресом, наблюдал в зале выезд фешенебельного приюта для пенсионеров, старух в брилльянтах и дедков в смокингах с обязательным пол-литровым бокалом пива в антракте. Груберова к тому же при полном уже отсутствии голоса едва вытягивала свою коронную партию за счет опыта и школы, а Флорес по-партнерски старался себя, будучи в отменной форме, ради нее "прибирать", чтоб она совсем не опозорилась на старости лет. "Вам нравится постановка?" - спросила меня просвещенная престарелая соседка, - "По-моему слишком европейская".

Вот и "Снежная королева" - из того же ряда "европейских" оперных спектаклей, безотносительно к характеру и качеству собственно музыкального материала. Когда-то "Три сестры" Кригенбурга, тоже мюнхенские, из "Каммершпиле", меня потрясли -

https://users.livejournal.com/-arlekin-/1282265.html

- но все его постановки, которые я видел позднее, более или менее, особенно с оглядкой на тех "Трех сестер", разочаровывали. "Снежная королева" в этом смысле - к тому же если смотреть ее дома из-под одеяла на телемониторе, подключенном к компьютеру (показывали бы так все, что мне интересно - я бы с кровати не вставал!) - еще ничего, по крайней мере "картинка" эффектная. Оформление просцениума и общая концепция перекликается с тем, что ожидаешь от оперной постановки Дмитрия Чернякова и т.п., "начинка", то есть основное действие, визуально ассоциируется скорее с эстетикой Роберта Уилсона. По сюжету, надстроенному (насколько я понял, допустимому, но необязательному для исходного либретто) режиссером, Герда сидит в приемном покое больницы, переживая за Кая, который не в шутку занемог, и не понимая, что ей делать, не соображая до конца, что происходит (отсюда, видимо, ее душевное смятение, выведенное поверх декорации титрами: "Зачем ты меня оставил? Почему ушел?"). И все ее дальнейшее путешествие, вполне точно следующее фабуле Андерсена со всеми остановками, вписано в распространенный, привычный и стереотипный для современного европейского театра (драматического тоже, не только музыкального) формат "психодрамы" а ля Жоэль Помра.

Однако на сцене - три пары персонажей: маленькие Кай и Герда (дети), катающие друг друга на санках; взрослые (перформеры) в больнице; и, естественно, певцы (в роли Герды - Барбара Ханнеген, но ей тут петь особо нечего, а как драматическая актриса, признаться, она в трансляции большого впечатления не производит, хотя на нее актерская нагрузка и даже пластическая ложится не меньше, чем на перформеров в пантомимических мизансценах). Вороны превратились в огородные пугала - провинциальный тюз... При этом большинство исполнителей-вокалистов берут на себя по несколько второстепенных персонажей: так, Бабушка - она же Садовница, она же Старая Финка. Партия Кая к тому же написана для женского голоса, а Снежной королевы - для мужского... Никакой травестии тут, допустим, нет, и прием распространенный (у Прокофьева же поет басом Кухарка в "Любви к трем апельсинам" - правда, для пущего комического эффекта), а здесь, вероятно, выбор в пользу мужчины обусловлен немецкой романтической традицией, восприятием Андерсена через призму Гофмана.

Дворец снежной королевы - всего лишь больничная "операционная", и такое решение щедрым на выдумку не назовешь. На хирургический стол и врача-"королеву" (хорошо если не патологоанатома уже) падает искусственный снежок в подсветке - типа красиво. А стену украшают... часы без стрелок - метафора, со времен "Седьмой печати" Бергмана (1957) несколько выработавшая свой содержательный ресурс. Тем не менее - "пациент скорее жив, чем мертв": трехактная (с одним перерывом, в трансляции без пауз меньше чем двухчасовая по продолжительности) опера слух не особо напрягает, глаз не сильно радует, но и не раздражает ничем - обыкновенный черно-белый (и буквально тоже) середняк, вот именно что "слишком европейский".
маски

"Дело Ричарда Джуэлла" реж. Клинт Иствуд

Афроамериканца только за то, что он черный, а значит и бедный, без вины арестовывают, судят, приговаривают - но протест общественности и независимая пресса дают богачам-фашистам отпор, помогают угнетенным жертвам капиталистической эксплуатации и расовой дискриминации восстановить справедливость: сегодня это наиболее типичный сюжет голливудской социальной драмы, хоть исторической, хоть злободневной; даже непосредственно перед сеансом "Дела Ричарда Джуэлла" показали рекламные ролики парочки очередных таких поделок. Клинт Иствуд в свои почти 90 лет с ковбойской упертостью в одиночку идет поперек общих тенденций и берется за относительно недавнюю реальную историю, где все наоборот: белый парень, работающий охранником, во время праздника на площадке Олимпийского парка Атланты находит самодельную бомбу и благодаря его бдительности число жертв удается свести к минимуму, но он же вскоре становится главным подозреваемым по делу о терроризме: ФБР, не выдвигая впрямую обвинений за отсутствием улик, на протяжении 88 дней следствия подвергает героя и его престарелую мать преследованиям, а отмороженная "свободная пресса" и вовсе превращает их жизнь в ад.

Тут, конечно, лично для меня есть противоречие, коль скоро эстетически кинематограф Клинта Иствуда мне совсем не близок. Его язык - сугубо традиционный, а правильнее сказать, кондовый, архаичный; Иствуд принципиально не ищет новых форм, не экспериментирует - он излагает события в хронологической последовательности и этим набор его "приемов выразительности" ограничен. Фильмы Иствуда, и "Дело Ричарда Джуэлла" в наивысшей степени - грубо-манипулятивны и в своем роде не менее спекулятивны, чем "высокоидейные" поделки, по отношению к которым Иствуд резко-полемичен. Актеры не экономят на ужимках, даже самые лучшие - ну исполнитель заглавной роли Пол Уолтер Хаузер в "Деле..." работает за счет фактуры преимущественно, тогда как и Сэм Рокуэлл-адвокат, и Кэти Бейтс-мама, один ухмылочками, другая слезливостью, переходят все границы вкуса и меры. Но сила Клинта Иствуда и его картин - понятно, не в формальной новизне, не в утонченности стиля, а в исключительной приверженности здравому смыслу, который и кинематографом, и цивилизованным человечеством вообще почти бесповоротно утрачен, с этой точки зрения на одного Иствуда лишь и надежда.

Кстати, о надежде - у адвоката, защищающего героя, есть помощница, сожительница и впоследствии жена, которую зовут Надя. Откуда приехала Надя в Америку, прямым текстом не уточняется, остается додумать, что если не из России конкретно, то всяко из Восточной Европы, где русские веками деспотично насаждали свои порядки. Когда адвокат, персонаж Сэма Рокуэлла, позволяет себе усомниться в невиновности подопечного, Надя решительно заявляет ему: "Если в моей стране говорят, что человек виновен, значит, он невиновен! У вас не так?" Словно отвечая ей (а по-моему Надя - самый обаятельный по-человечески персонаж картины, хотя и остается на втором плане), Клинт Иствуд показывает: у нас (то бишь "у них") пока еще не так, в Америке невиновного не назовут виновным, не приговорят, не казнят. Несмотря на то, что агенты ФБР, уцепившись за простейшую, но ложную версию, продолжают с остервенением НКВД, раскрывающего заговор против товарища Сталина, терзать несчастных обывателей Джуэллов при поддержке прессы, особенно в лице амбициозной полуграмотной блондинки-прошмандовки, которая и с ФБРовцем готова переспать, и к адвокату в машину залезть, и наврать с три короба - все ради популярности, ради шумихи (плоский, но яркий образ Оливии Уайлд).

С другой стороны, вряд ли случайно главным героем Клинт Иствуд выбрал вот такого... Ричарда Джуэлла, внешностью, характером, повадками и образом мыслей воплощающего тот полный спектр черт, которые для прогрессивной общественности всегда, а последнее время особенно, составляют предмет ненависти, брезгливости, презрения. Он не просто белый, не просто неудавшийся полицейский, приверженец "порядка", не просто баптист (что упоминается мимоходом - но упоминается же) - он еще и охотник (дома хранит целый арсенал ружей и ножей, ходит на оленей, "убивает бэмби", чего даже родная мать его не одобряет), он, постоянно сам подчеркивает, не гей (хотя продолжает жить с матерью и с женщинами не встречается), наконец, он пузатый, мордастый, на вид просто отвратительный... вместе с тем и не семи пядей во лбу, мягко говоря: брошенная походя продажной журналисткой неформальная характеристика "жирный дебил", положа руку на сердце, исчерпывающе точна. Ну то есть по либерально-гламурно-интеллигентским меркам этот Ричард - отпетое чмо. Кроме того, он еще и налоги не платит, и ради "порядка", выясняется, ранее сам допускал в своей "правоохранительной" деятельности нарушения - собственно, первый "сигнал" (проще сказать "донос") на Джуэлла поступил в ФБР даже не из газет, а с одного из прежних мест работы героя, из университетского кампуса, откуда ректор его уволил за "нападение на студентов" (Ричард вмешался в алкогольную вечеринку).

Для себя я также отметил, что взрослый, но относительно молодой мужик, работающий охранником - это, что ни говори, стыдоба. В силу собственного журналистского прошлого я сталкивался с нашими местными "карателями", да и сейчас ежедневно, просто приходя в театр, или элементарно на входе в метро, как и все мы, имею с ними дело... - даже с поправкой, что на святой руси "охрана" никого на самом деле не "охраняет", а нужна просто для устрашения, не для "порядка", но с целью унизить рядового гражданина, поставить его "на место", превентивно припугнуть (не говоря уже о том, что в действительности подкладывает здесь бомбы при необходимости и какие - уж не с тем, чтоб их сумел обезвредить безмозглый секьюрити), проявить сочувствие к герою фильма и встать на его сторону, а не пробивной бабенки из газеты, лично мне затруднительно.

Короче, в гораздо меньшей степени, чем "Чудо на Гудзоне", позапрошлый фильм Иствуда -

https://users.livejournal.com/-arlekin-/3428674.html

- новое "Дело..." - история конкретного, отдельно взятого персонажа, совершившего, допустим, героический поступок. И хотя ФБР отказалось выдвигать обвинения, шесть лет спустя нашелся арестованный, взявший на себя вину за подрыв Олимпийского парка, а сам Джуэлл в возрасте 44 лет умер от сердечного приступа (немудрено при его комплекции...), я бы не исключал, что когда-нибудь вдруг окажется, что подозрения, на него павшие, имели некоторые основания - но не это в фильме Клинта Иствуда принципиально. Важнее, что изобличая (эффективными, пускай топорными средствами) современную, на его безусловно здравый взгляд слетевшую с рельсов систему общественных отношений и воззрений, Иствуд выступает не критиком, но напротив, апологетом основ этой самой системы, от которой его коллеги поголовно стремятся оторваться, отказаться, отречься.

Да, "свободная пресса" не знает удержу и готова перемолоть всякого в своих жерновах - но свобода как всеобщая, основополагающая ценность позволяет и противостоять зарвавшимся, зарвавшимся "борцам за правду". Да, ФБР неспособно бороться всерьез с террором (а "свободная пресса", опять же, никогда не наведет подозрения на симпатягу черного или бедняжку мусульманина - убийцей она скорее объявит толстого белого ублюдка) - но в целом стандартный набор юридических процедур дает возможность ограничить произвол и спец-служб, и правительственных учреждений (между прочим, про отца-основателя ФБР у Иствуда тоже есть фильм, такой же манипулятивный и такой же полемичный по отношению к идеологическому мейнстриму Голливуда). А ненавистные передовой общественности мордастые белые (допустим что еще и гетеросексуальные) мужчины, те самые гнусные "рэднеки", может и выглядят отталкивающими, да и ведут себя погано - однако ж худо-бедно пресловутый "порядок", в рамках которого нельзя вот так взять и запросто сказать про невиновного "виновен", до сих пор на своих бычьих шеях удерживают, и позволяют Клинту Иствуду в его патриаршьи лета не терять надежду.

Самое же поразительное, что отрицательным персонажам в фильме Иствуда - и агенту ФБР, и бляди-репортерше, и коллегам того и другой - за себя стыдно; Иствуд показывает, что если поступать не по совести, против порядка - потом будет стыдно, и первый, искренне, безусловно в это верит - уж какие ни гады, а и те совесть окончательно не потеряли: "у них" - так. А "у нас" газопровод, вот.
маски

зеленый фургон не останавливается больше здесь

Вопреки обыкновению показ не сопровождался навязчивым анонсированием, прошел при минимальной "арт-подготовке" и за две недели демонстрации я не заметил актеров "Зеленого фургона" в ток-шоу, что совсем уж странно - сложилось ощущение, будто теленачальники (допустим, производство не собственное, продукция покупная, но рейтинг же все равно требуется нагонять, иначе проще снять с эфира...) чего-то стесняются. А вот чего именно - вопрос: то ли посредственного художественного качества (но это что-то новенькое, бывало и хуже - не стеснялись), то ли чересчур уж по сегодняшним понятиям неприглядного образа советской ГБ (что более серьезно, да и более неожиданно).

Исходная затея понятна - зацепиться, что сейчас в принципе принято, модно и распространено, за некогда популярное название (хотя "Зеленый фургон", по-моему, практически забыт... поколение до 30 едва ли слыхало о нем, а у моих ровесников и старше совершенно другие фильмы, даже из числа советских и аналогичного жанра, считались "культовыми") и одновременно поймать с новой силой накатывающую волну популярности одесского колорита, на самом деле, конечно, псевдо-одесского, каким он видится со стороны, из далека, через призму десятилетиями формировавшихся штампов, попутно пнув "украинский национализм", похихикать над "их деревенским диалектом". Вот и новый "Зеленый фургон" с подзаголовком "совсем другая история", с песнями Максима Дунаевского на титрах (не бог весть какие шлягеры, но отрабатывают общую задачу: "я вам скажу, что родом я с Одессы"), с Дмитрием Харатьяном в главной роли, за тридцать с лишним лет не помолодевшим, но и с подросшим Семеном Трескуновым, с постоянными и весьма неловкими отсылками к старому сюжету (который на ходу приходится вспоминать, и тогда обнаруживается, что все было не так, каким видится нынче...), с неловкими, корявыми наворотами свежих интриг в криминогенной обстановке воображаемой послевоенной Одессы 1946 года.

Допустим, детективная линия волей-неволей малость затягивает, хотя выстроена она и неумело, и как будто лениво. Завязкой служат массовые отравления паленой водкой - лишний раз напоминая о том, как горящий революционным энтузиазмом милиционер Владимир Патрикеев в исполнении юного Дмитрия Харатьяна боролся в Одессе 1920-х годов с самогонщиками (признаться, если б не эти настойчивые подсказки, я бы сам и не вспомнил, хотя оригинальный "Зеленый фургон" в свое время, конечно, видел... давно). Но к середине 16-серийного опуса преступники, проходящие по данному делу, мертвы, а дело раскрыто - и именно в таком порядке: изничтожают бандитов не милиционеры, как-то они преимущественно сами гибнут в конкурентной борьбе и междусобойных разборках. Тут на пустом месте возникает новое дело и новое расследование - злодейств банды кровожадных налетчиков под предводительством Гриши Арнаутского, и ведется оно примерно с тем же успехом. Однако простой, бытовой криминал, будь то водка или ювелирка - побочное производство, а все криминальные дела сшиты (и надо признать, белыми нитками) в одно мега-преступление, которое задумал давно проживающий и служащий в Москве, но урожденный потомственный одессит подполковник Зиновьев, он же Ермаков, сын адвоката Ермакова, известного и памятного (ну может быть кому-то...) под бандитской кличкой Червень.

Подполковник Зиновьев, служа в ГБ, но люто ненавидя советскую власть и матушку-Россию с Украиной вкупе, задумал бежать из СССР, но не с пустыми руками, а прихватив пол-тонны золота из Гохрана, предназначенного для отправки в Турции сообразно неким планам товарища Сталина. Товарищ Зиновьев решил товарища Сталина перехитрить, для чего нанял в Одессе бандитов, чтоб они из краденых украшений наплавили золота, обработали им бруски свинца, во время дозаправки намереваясь настоящее золото подменить свинцом, отправить самолет дальше в Турцию, подложив в него бомбу, а с золотом нелегально морем выбраться за пределы им же охраняемого отечества. Но сперва подручные засветились (попутно с переплавкой золота приторговывая левой водкой, словно делать им нечего...), а потом и ценный груз из-под носа у подполковника увели, вывезли... что забавно - на том самом пресловутом зеленом фургоне с двумя розочками!

Несуразица криминальных перипетий против ожидания особо не напрягает - хотя с каждым следующим поворотом все сильнее отдает детсадовскими играми. Но куда удивительнее в "совсем другой истории" про зеленый фургон повороты мелодраматические: этого круга событий 16-серийного фильма хватило бы на "Санта-Барбару" и еще на "Дикую Розу" осталось бы! Владимир Патрикеев, после тюрьмы, сражений за советскую власть в Средней Азии, очередного ареста и лагеря (куда его перед войной отправил зловещий Зиновьев усилиями майора Гончаренко, которого впоследствии уже после победы сам и отравил гэбистским спец-ядом), штрафбата и победоносной войны мирно заведует парковым тиром. Но для розыска изготовителей смертельной водки начальник одесского УГРО (невнятный персонаж Александра Коршунова) привлекает отставника к внештатной работе - у Патрикеева и личный мотив находится: выпивал с фронтовыми друзьями и аккурат паленая водка попалась, Патрикееву повезло, но один из собутыльников умер, а второго, по кличке Боцман (типа яркий, но одномерный и при этом драматургически несуразный подстать сюжету в целом герой Артура Вахи), еле откачали. Так Патрикеев оказывается подчиненным в группе, возглавляет которую считай подросток, едва успевший повоевать и только начинающий осваивать профессию следователя старший сержант Евгений Красавин (это вот и есть Семен Трескунов).

Через некоторое время выясняется, что Евгений Красавин - сын бывшей жены Патрикеева, после ареста отказавшейся от мужа Людмилы (Наталья Вдовина). Затем - что погибший от преступной руки отец Евгения был вовсе не милиционером, а напротив, бандитом-конокрадом по кличке Красавчик, с которым Патрикеев, престарелый подчиненный сержанта, когда-то нещадно боролся, и не преступники Красавина-старшего убили, а менты. Но, как говорится, есть и хорошие новости - Красавчик не отец Красавину, на самом деле Евгений - родной сын Патрикеева, а фамилию второго мужа себе взяла и дала ребенку Людмила после ареста первого. Мало того - брак Людмилы с Красавчиком был фиктивным: оказывается, старший Красавин, даром что конокрад, человеком был хорошим, и женился на Людмиле, чтоб ее спасти, а настоящую семью имел с налетчицей Катькой Жарь (на удивление тонко сыгранная Екатериной Дуровой роль, учитывая качество материала...) и от нее прижил сына Юру, тоже, разумеется, Красавчика. Теперь Красавин и Красавчик-младший влюбились оба и единовременно в постового сержанта - девушку, девушку... не скажешь ведь в сержантку, в постовую... или постовицу? - и оказались соперниками, попутно с разных сторон замешанные в план подполковника Зиновьева: пока Красавин с Патрикеевым разоблачают оборотня в погонах ГБ, Красавчик с матерью и похищают золото, которое Зиновьев похитил у государства.

От красавчиков без того в глазах рябит, но на мой вкус главная фишка сценария сводится к тому, что выходцы сплошь из интеллигентского круга, с хорошим образованием, попавшие в водоворот революции, гражданской войны и последующих событий основные персонажи истории до кучи играли в свое время в одном театре, участвовали в одном спектакле - "Ромео и Джульетта": да-да, и Патрикеев, и Катька, и даже Зиновьев, тогда еще Ермаков (этот за падре Лоренцо выступал), о чем напоминает и фотография, и порой проскакивающие в диалогах шекспировские цитаты. Может такой театральный "бэкграунд" хоть как-то позволяет списать на условность все прочие несуразицы сюжетной канвы, ходульность и вместе с тем внутренние противоречия персонажей, а также грубость большинства актерских работ? Во всяком случае кроме еще не нарастившего коросту штампов Семена Трескунова, покойной Екатерины Дуровой и может быть отчасти Натальи Вдовиной в роли вдовы при живом муже смотреть на артистов больно и стыдно. Одни наяривают тот самый "одесский колорит" (как Артур Ваха-Боцман, как соседка Людмилы и Евгения, якобы "типичная одесситка" тетя Роза), другие эксплуатируют более универсальные краски.

Особенно искусственными, считай опереточными выглядят персонажи, связанные с линией гипнотизеров Бауэров и примкнувшей к ним дочери испанского коммуниста Эммануэль: слепой кудесник Бауэр-старший (Александр Раппопорт), комично-демоничный его сын Виктор с тонкими усиками (Вячеслав Манучаров), роковая красотка Эммануэль, обладающая даром гипноза ученица старшего Бауэра и любовница во время немецкой оккупации Одессы лже-ученого, любителя экспериментов на людях Бауэра-младшего - все они тоже своего рода банда, перед войной шантажируемые все тем же неугомонным Зиновьевым-Ермаковым, выкрали для него из краеведческого музея чудодейственный перстень скифского царя, дарующий его обладателю магическую силу - так к нелепостям криминальным и мелодраматическим довеском примешиваются заодно и мистические. И все это заквашено на якобы "одесском" говоре, на строчках из песен Утесова с Бернесом - а отснято в настолько ограниченном количестве локаций, что привкус оперетки вытесняет из сериала последние крупицы живого, художественного, да и просто осмысленного.

Кроме всего прочего, милиционеры в "Зеленом фургоне" - непрофессиональны, беспомощны, а про соблюдение хотя бы для видимости процессуальных норм и речи нет. Бандиты от них уходят легко, и если б преступники не поубивали себя сами - ментам подавно не сдобровать. К примеру, третий в патрикеевско-красавинской опер-группе, следователь-ветеран Соломон Самуилович, когда бандиты похищают у него внучку, соглашается убить в больнице важнейшего для расследования дела свидетеля, и убивает, и коллеги об этом узнают, и... ничего, продолжают следствие... с прежним успехом, то есть вовсе без такового. Патрикеев и сам не лучше. Зато юный Красавин демонстрирует чудеса оперативного дарования, для одной из подстав (закончившейся в итоге, что характерно, столь же безрезультатно, как и все остальные начинания горе-оперов) даже переодеваясь... девчонкой: Семена Трескунова можно поздравить с почином, дальнейшее развитие актерской карьеры следует ожидать по принятой нынче в цивилизованно мире схеме - инвалид, гей, женщина.

Пока персонажи-менты выясняют отношения, углубляются в семейное прошлое, наряжаются и крутят романы (сперва папа-Патрикеев с испанкой Эммануэль, а позже, когда Людмила откажет Боцману и Патрикеев типа "вернется в семью" спустя двадцать лет, настанет через Красавина и его борьбы с названным братом Красавчиком за сердце сержанта на посту...), остальные герои мрут как мухи. Вообще персонажам, вернее, авторам "Зеленого фургона" человека убить - что стакан воды из графина налить: Шекспиру не снились подобные горы трупов! Погибают, перебитые если не подполковником Зиновьевым, то друг дружкой и изготовители ядовитой водки, и их пособники-торговцы, и оба Бауэра, и налетчики, и Эммануэль (до того успевшая застрелить еще одного мента, капитана Петрова, ее домогавшегося, а спасая Патрикеева, сбросившаяся с крыши вместе с уголовником, которого сама же наняла, чтоб избавиться от капитанского трупа!), а под конец уже и Боцман, подрядившийся вывезти Зиновьева в Турцию. Зиновьев, подстреливший Боцмана (и некоторых членов его небольшой команды), запоздало гибнет от руки Патрикеева - тот, как Гамлет, не захотел врага убивать раньше срока, дождался, пока Зиновьев загубит еще десяток-другой жизней, покусится на его сына, убьет его друга, и уж тогда - без суда и следствия... Но уж те, кто выживают - те до старости живут, и Катька Жарь, сообщается под занавес, после десятилетий криминальной деятельности вновь станет артисткой музыкального театра!

А что же с золотом? Очевидно, магический перстень, в обладание которым так уперся подполковник Зиновьев (спасая себя, Бауэр раскрыл его местонахождение - перстень был спрятан... в архиве уголовного розыска, в гипсовой статуе ню, которую слепой Бауэр собственноручно по памяти и на ощупь лепил с хранительницы этого архива... по ее словам - очень точно слепил! не хватало только, чтоб Виктор Бауэр оказался их общим с ментовской архивисткой сыном...), злодею не помог, и даже офицерское звание, высокая должность в МГБ, не уберегла от разоблачения - правда, оставшиеся гэбисты (и особенно бойкий капитан, персонаж Ярослава Жалнина, в стремлении сделать Патрикеева сообщником Зиновьева подбрасывающий тому ампулу с ядом, которым Зиновьев отравил своего ставшего ненужным протеже Гончаренко) еще меньше внушают надежду, в последних сериях зверская гэбистская сущность, отнюдь не персонально в двурушнике Зиновьева сосредоточенная, вылезает таким крупным планом, что уж не поэтому ли сериал от греха и остереглись слишком активно рекламировать? Но вот пол-тонны золота все же не пропали - Катька с сыном-Красавчиком, украв зиновьевское (государственное) золотишко, переплавили его в форме якоря, и этот якорь взамен как бы потерянного на шхуну Боцману приспособили. За то, что с Зиновьевым они буквально в одной лодке окажутся, сценаристом отдельную шекспировскую премию стоило бы выписать - однако Зиновьев мертв, Патрикеев с Людмилой, Красавин с сержантом, раненый Красавчик обещает выздороветь... До золота ли тут - бросай якоря! И уж подавно не до перстня.

Но если без шуток, обнаруживается в безумной фабуле этого "троцкистско-зиновьевского заговора" один сквозной и неожиданно здравый мотив. За исключением главных героев-ментов практически все персонажи "Зеленого фургона", от мелкого одесского жулика до высокопоставленного офицера ГБ в Москве, вне зависимости от материального благополучия, характера, национальности (продажный майор Гончаренко, враг Патрикеева - понятно, говорит исключительно на украинском; Бауэры - этнические немцы, и остается только гадать, что ж они не ушли с соплеменниками под конец войны; Эммануэль - испанка и т.д.) - мечтают лишь об одном: свалить куда подальше. Но и в Патрикеева от прежних идеалов мало что сохранилось, и Красавину они не передались: про коммунизм, светлое будущее, революционные мечты - речь более не заходит, обустроить бы как-нибудь мирную жизнь - и то бы ладно. А уж их противникам до того осточертела и советская власть, за которую боролся молодой Патрикеев, и пуще того вся эта страна-"победительница", что ничего не жаль и легче погибнуть, чем остаться.