October 30th, 2019

маски

"Фрагменты любовной речи" Е.Зайцева (по Р.Барту), театр "Глобус", Новосибирск, реж. Полина Кардымон

Отсыл к Ролану Барту, пусть его тексты также непосредственно использованы Егором Зайцевым - скорее формальность, но значимая, концептуальная, необходимая, чтоб создать определенную смысловую "рамку" для остальных элементов композиции: стихов, фрагментов прозы и даже классической драматургии - да, они весьма разнородны. К тому же и "пьес" в спектакле фактически четыре: речь звучит на нескольких каналах в наушниках, однако в отличие от большинства аналогичных театральных проектов (спектакль, который надо в наушниках слушать - по сегодняшним стандартам не диковинка, если честно) здесь нет возможности самостоятельного выбора, не говоря уже о переключении каналов по ходу просмотра. Наоборот, перед показом ты проходишь "опрос" - причем у специального автомата! - и получаешь квиток с соответствующим результатам анкетирования номером "линии", мне досталась 3-я, где среди прочих стихотворных текстов доминировала поэзия Маяковского, а также вклинивался монолог Треплева из 4-го акта "Чайки". Потом выяснилось, что одни слышали "Балаганчик" Блока, другие вовсе Набокова. Так или иначе происходящее на сцене все наблюдают одновременно, соотнося с различным набором и последовательностью текстов - стало быть, возникают индивидуальные, спонтанные сюжетные корреляции. Теоретически - забавно и небессмысленно, на практике - выходит несколько утомительно, для кого-то и невыносимо, хотя лично я предпочитаю подобный формат слезливым историям про мальчика с собачкой.

Правда, в Молодежном новосибирском "Глобусе" из микса Барта с Маяковским-Блоком-Чеховым (далее везде) получается некое подобие Хайнера Мюллера и его эстетически устаревших "авангардных" по позднеГДРовским меркам сочинений, от которых без того муторно. Неизбежно вспоминается похожий, "перформативного" толка спектакль Максима Диденко по текстам Льва Рубинштейна "Я здесь", поставленный в другом новосибирском театре, "Старом доме", и позапрошлой весной показанный в Москве:

https://users.livejournal.com/-arlekin-/3782783.html

Там, к счастью (или к сожалению...), обошлось без "многоканальности", да и проблематика затрагивалась совершенно иная - социальная, с сатирическим уклоном; но форма - соединение с более-менее абстрактным текстовым материалом пластических экзерсисов - наблюдалась сходная. Вообще спектаклей, где сценическое представление и речь, текст, голос сосуществуют параллельно, не пересекаясь, и подаются отдельно друг от друга - все больше, еще одним незабвенным примером может служить псковская "Река Потудань" Сергея Чехова по Платонову... И тут многое зависит от совершенства самой формы, отточенности ее деталей, самоотверженности работающих на площадке исполнителей, включая актера, выступающего как бы "от автора", вернее, за "исследователя", "философа", "семиолога", наблюдателя со стороны, остающегося большей частью вне пределов лабораторного "террариума".

Насколько точна пластика в "Фрагментах любовной речи" и по хореографической партитуре (Андрей Короленко), и по исполнению (все-таки артисты драматические) - можно спорить, опять же с оглядкой на задачи, в свою очередь неочевидные. Ну до балетного изящества явно не дотягивают - а "драматически" развернуться негде: при том что выгородка декорации, с передней панелью из оргстекла с округлыми прорезями, в целом абстрактная, стерильная, в лучшем случае "офисная" и уж точно не интимная обстановка прекрасно вписалась по архитектуре в интерьер "манежа" ШДИ, едва ли исполнителям предложено через невербальные соло и дуэты "изобразить" чувства, переживания неких более менее конкретных людей (хотя вот тетки по соседству со мной играли в угадайку, отыскивая в конфигурациях тел Лилю Брик, Осипа и Маяковского - значит, у них та же 3-я линия звучала в наушниках, что у меня). Обобщенные же знаки, конечно, сообразуются с "семиотическими" исследованиями упомянутого Ролана Барта, но с трудом поддаются "оживлению" на театральной сцене. Ну а ванны, наполненные шариками - это как "фишка" тоже, признаться честно, прием б/у, взять хотя бы того же (пусть с другим, не новосибирским спектаклем) Диденко.
маски

усиливая молчание: "Кроткая" Ф.Достоевского, Екатеринбургский театр драмы, реж. Дмитрий Зимин

Комната - "черный кабинет", декорированный синими букетами - похожа на внутренность гроба, да и цветы тут нужны, видимо, чтоб отбивать трупный запах. Но никакого натурализма - призраки персонажей хоть и появляются из тьмы неожиданно (оптический аттракцион удался, свет выставлен отлично), и действуют несколько отстраненно, нарочито заторможенно, и колокольчик у двери звонит порой с нездешней настойчивостью, а все же оба героя, он и она - гораздо больше похожи на живых людей, чем это зачастую сегодня бывает в театре.

Музыка Олега Каравайчука не просто использована в оформлении спектакля - у меня осталось ощущение, что во многом она определяет и ритм действия (возникает ассоциация чуть ли не с тем, как работает саундтрек Латенаса в "Отелло" Някрошюса! может быть неслучайно - стоило бы у режиссера поинтересоваться...), и геометрию мизансцен, хрупкую, условную, абсолютно небытовую структуру спектакля в целом, начиная с инсценировки, которая меня здесь особенно заинтересовала.

"Кроткая" Достоевского - материал как будто выигрышный для театра, и подступаются к нему часто, а нередко удачно: в том же МТЮЗе, на сцене которого (буквально, зрители тоже размещались на сцене) играл свой спектакль екатеринбургский театр драмы, много лет идет постановка Ирины Керученко с Игорем Гординым в главной роли; трудно забыть и неординарную, совсем иную по стилистическому решению "Кроткую" Игоря Лысова в ШДИ; совсем недавно довелось увидеть в театре "Человек" премьеру "Кроткие", где сюжет Достоевского разыгрывается в формате психотерапевтических сеансов. В таком контексте Дмитрий Зимин внешне осваивает прозу скорее традиционным способом.

На деле же структура инсценировки не воспроизводит хронологически последовательность описанных событий, но строится на лейтмотивах, рефренах, постоянно возвращается к трагическому дню, к проклятым вопросам. Между двумя ключевыми фразами героини - "для чего все было?" и "я думала, вы меня так оставите!" выстраивается вся немногословная композиция спектакля, достаточно искусственная, к тому же подчеркнуто закольцованная (в финале герои возвращаются к исходной точке, словно вынуждены повторять, проигрывать заново, подобно пьесам Пристли, "опасные повороты", с фатальной безнадежностью совершая прежние ошибки) - но удивительно осмысленная и эмоционально (при внешней скупости красок) наполненная исполнителями.

Герой Константина Шавкунова не зря поминает историю Фауста с Мефистофелем - себя он мнит всезнающим властелином над героиней Валерии Газизовой, пластически и интонационно "кукольной", но вместе с тем такой естественной. Самые напряженные моменты спектакля - паузы, порой длительные, но нигде не пустые. При этом режиссер не пренебрегает броскими ходами в кульминациях - распахивается окно и разбивается (буквально) оконное стекло, проливается из светильника на потолке вода, а над окнами по бокам выгородки и в глубине сцены помещаются распылители влаги, которые при включении дают символически неоднозначный, но впечатляющий и запоминающийся эффект.
маски

"Уилсон" реж. Крэйг Джонсон, 2017

Кажется, фильм в прокате не шел - а по телевизору смотрится против ожидания мило, тем более что "Уилсон" - редкий случай, когда выводя на первый план героя неказистого, асоциального, но отвязного, острого на язык, попросту сказать, дегенеративного маргинала, авторы отказываются от его однозначной романтизации. Заглавный герой в исполнении Вуди Харрельсона, впрочем - не конченый урод, хотя и не красавец, а немолодой уже дядька, вся нежность которого сосредоточена на четвероногом любимце, людям же окружающим ее не достается, да и близких у Уилсона нет: жена семнадцать лет назад сбежала, сделав аборт. Как вдруг благодаря сестре бывшей жены выясняется - аборт та делать передумала, родила дочь и отказалась от нее. Спустя годы разыскав беглую (и отмороженную похлеще, чем он сам - она его била! на голове 29 швов!!) супругу, Уилсон воссоединяется с ней, решив попутно отыскать и дочь-кровинушку, естественно, воспитанную в приемной семье.

Определенно в "Уилсоне" удается избежать и дешевого комизма (хотя дурацкие ситуации громоздятся одна на одну, да и в целом история абсурдная, а персонажи - фрики; дочки-толстухи тоже касается, знать в родителей пошла), так и, что важнее и, главное, приятнее, мелодраматизации, сентиментальщины, спекуляции на сиротстве. Уилсон, конечно, одинок, и его до некоторой степени жалко - но сомнений, что иного он не заслужил, также не возникает, причем у самого героя также: урод, но не идиот - Уилсон многое про себя понимает, особенно отсидев в тюрьме... за похищение. Коль скоро дочка, согласившись втайне от приемных (т.е. юридически "настоящих") родителей с рОдными папой и мамой поехать в гости к тете - а та сестру и прежде не любила, дело дошло до драки, крайним оказался, по обыкновению, Уилсон - на суде засвидетельствовала, будто папаша увез ее насильно. За время отсидки Уилсон лишился единственного существа, к которому был привязан до того, как закрутилась по новой семейная катавасия - собачка не дождалась хозяина из тюрьмы, издохла; зато по освобождении Уилсон как человек уже полностью свободный - бывшая жена (героиня Лоры Дерн, кстати, могла быть и поколоритнее...) решила сбежать в Австралию со своим инструктором из "анонимных алкоголиков" - наскоро сошелся с дамочкой, содержавшей собачий приют.

Как вдруг откуда ни возьмись - и драматургия фильма явно осознанно строится на подобных сюжетных "рефренах" - опять дочка объявляется. И не для того, чтоб извиниться перед папой, которого засадила в тюрьму, а чтоб уточнить, не ждать ли ее ребенку наследственных болезней - ведь она, еще подросток, беременна! Уилсон будет дедом, дегенератский этот род, стало быть, не прервется, за будущее человечества не стоит беспокоиться. Но ничего страшного - одним уилсоном больше или меньше... Этот был еще не самый худший!