June 20th, 2019

маски

напрягите воображение и пейте: "Гаргантюа и Пантагрюэль" в Театре Наций, реж. Константин Богомолов

Все великаны умерли, а живой о живом думает: годами шел в репертуаре спектакль - но, конечно, стоило объявить два прощальных показа, чтоб народ подхватился и набежал, когда уже поздно... И на самом последнем все равно обнаружились какие-то залетные бабки, старые интеллигенты со своими интеллигентками и поодиночке, совершенно случайные придурки - хотя больше, чем обычного, "посвященных", но все равно, вокруг "Гаргантюа и Пантагрюэля" за пять с лишним лет не сложился культ, аналогичный выпущенному ранее "Идеальному мужу" или "Карамазовым", а для популярного, развлекательного спектакля он даже внешне, в отличие от сравнительно недавних "Мужей и жен" с "Сентрал парком", слишком "трудный", сложно устроенный, и самого начала - этим "Гаргантюа и Пантагрюэль", несмотря на более счастливую судьбу и все-таки относительно долгую жизнь, оказался сродни "Князю" - как будто сами стены театра этот спектакль отторгали, начиная с премьеры в рамках гламурного фестиваля. Так что финальный апофеоз со слезами на глазах - еще не худший для такого рода постановок итог. Грешным делом я и сам на эти два прощальных спектакля сходил - раз у нас есть досуг... - с перерывом в три недели -

https://users.livejournal.com/-arlekin-/4024652.html

- после многолетнего перерыва, обусловленного не только моими сложными с Театром Наций личными взаимоотношениями, уж как-нибудь да попал бы, но собрался, опять же, "по звонку".

И вот тут надо прибавить, что мы имеем дело с великанами... А ведь теперь - но, правда, лишь теперь - понятно, что именно в "Гаргантюа и Пантагрюэле" соединился вообще "весь Богомолов", от "Приворотного зелья" до "Волшебной горы" (с которой перекличек и тематических больше всего, и чуть ли не текстовых буквально - скажем, упоминается во 2-м акте, что Трисмегист Пифийский "сделал из жены оргАн и играл на нем" - тот же сюжетный мотив используется в одном из скетчей 2-й части "Волшебной горы"), от "Идеального мужа" до "Трех сестер", от "Сентрал парка" до "Дракона"... Внутри почти каждого из этих спектаклей тоже есть "семена", детали, внутренние связи с остальными (особенно если проследить их в хронологическом порядке), но в "Гаргантюа..." метафизическое путешествие и внутрицеховой капустник, бескомпромиссные размышления о смерти и эстрадная синхробуффонада - где колбасится "первая какашка", голова Орфея, растерзанного фракийскими менадами, поет "Темную ночь", а школьники "с выражением" декламируют строчки из песни Натали, и хор "дома престарелых ветеранов", вклиниваясь в давнишнюю, засахаренную фонограмму, своими скверными, гнусавыми голосами напоминает о том, как со стороны выглядят принародно чествуемые многие весьма заслуженные работники культуры (какая-нибудь лауреат госпремий Звезда Иванна, к примеру) - соединены в гармоничных, "ренессансных" пропорциях. И запоздало понимаешь, что ответ на вопрос "любители вы Богомолова?.." ("...как люблю его я", кхе-кхе!) состоит в отношении к "гаргантюа и Пантагрюэлю" как ни какой другой его работе: фанатеть "Карамазовыми" легко, благодарная аудитория для "Сентрал парка" найдется всегда (что не принижает достоинств и значений этих вещей), но по реакции на "Гаргантюа и Пантагрюэль" уровень вкуса, интеллекта, да и попросту способности, готовности воспринимать театральное сочинение (любое, необязательно богомоловское) по тем законам, которые сформулированы его создателем проясняется окончательно.

Уникальность "Гаргантюа и Пантагрюэля", впрочем, не сводится к особенностям формы. Спектаклей о том, как устроена вселенная, о жизненных циклах природы, календарных и суточных, хватает (та же "Волшебная гора" богомоловская, скажем), но в "Гаргантюа..." исследуются, анализируются индивидуальные жизненные циклы, каждого взятого отдельно человеческого существа: от зачатия и рождения - до смерти и разложения; также и пищеварительный; и сексуальный - со всеми остановками, стадиями, периодами. Но не в пример "Волшебной горе" здесь аутентичные раблезианские метафоры (случайную публику, примечательно, сильнее всего шокируют, возмущают пассажи, напрямую и дословно взятые из хрестоматийного литературного первоисточника!) Богомоловым погружены в густой вневременной культурный субстрат, замес, из которого уже невозможно выделить, "сепарировать" т.н. возвышенное и низменное, академическое и попсовое, классическое и современное - и такая форма, в общем, тоже напрямую соотнесена (пускай на ином материале, за счет чего и актуализируется содержание) с романной первоосновой. В "Гаргантюа и Пантагрюэле" всего полно - но не через край, о многом заходит речь - но остается пространство загадки, "непоказанное место" (и возможность над этими неразгаданными тайнами бытия откровенно поржать).

Но что удивительнее всего - такая многослойная рациональная конструкция отнюдь не исключает, а наоборот, усиливает (и у Богомолова не всегда так, во многих спектаклях этого нет) эмоциональное воздействие: взять эпизод из конца 1го акта, когда Панург рассказывает о своей несчастной первой любви - высшая степень гротеска формы и стиля обостряет искренность проживания (на заключительном показе Павел Чинарев и Дарья Мороз в советской школьной форме это отыграли просто невероятно, фантастически - подобного градуса достигает разве что момент объяснения Мэйбла и Маши Сидоровой в "Идеальном муже"); или, во 2-м акте, встреча Пантагрюэля с матерью, которую он не видел, не застал в живых, но по которой скучал (потрясающий, и без всяких лишних "примочек", в абсолютно статичной, "сидячей" диванной мизансцене, дуэт Дарьи Мороз и Виктора Вержбицкого - одна из сравнительно немногих сцен, не отсылающая напрямую к книге, целиком досочиненная самим Богомоловым). С другой стороны - юмора, приколов, хохм тоже хватает, и броских, удободоступных для восприятия, и тончайших, на интонации, на обертонах голоса построенных: как произносит Галинова "а потом он ел мяяясо...", или Вержбицкий "пух у гусенка - мяХкий..."! А как "рассасывает леденец девочка Роза"! Монолог же из авторского предисловия к роману, Богомоловым вынесенный во второе действие спектакля, Вержбицкий проговаривает не менее весомо, что в формате мини-моноспектакля воспроизводит главу о рождении Смердякова из "Карамазовых".

Какой сладкой и нежной была чума... А все-таки из уморительно смешных и трогательных до слез моментов складывается спектакль жесткий, бескомпромиссный, неподдельно трагический: разговор о человеческом физиологическом нутре со всей его неприглядной требухой, дерьмом, мочой, "телесными соками" - всем, что человека делает куском уродливым, грязным, вонючим, дряхлеющим, болеющим и... живым. Спектакль "Гаргантюа и Пантагрюэль" до последнего показа оставался живым, из репертуара он ушел, но может быть удалось снять видео и его жизнь продолжится в иных формах - со спектаклями это все же проще, чем с людьми.

Так или иначе -
все движется к своей цели,
и они поплыли дальше,
и нет нам дела больше ни о чем,
только ветер гудит в проводах










маски

"Перикола" реж. Александр Белинский, 1984

В связи с премьерой "Периколы" Григорьяна-Чижевского на Камерной сцене Большого театра -

https://users.livejournal.com/-arlekin-/4036805.html

- глянул советский фильм по той же оперетте Жака Оффенбаха, который теоретически мог видеть еще на выходе, как раз тогда я много смотрел подобных картин по ТВ и с большим энтузиазмом, но почему-то про эту до сих пор и вовсе не слыхал. Хотя Александр Белинский - признанный мэтр музыкального кино и телетеатра (на моей памяти Александру Аркадьевичу вручали "Золотую маску", пускай уже не конкретную работу, а по выслуге лет "за вклад", и другие его вещи повторяют в эфире часто); заняты у него в "Периколе" популярные артисты; ну и вообще странно, что сейчас, когда ТВ за дефицитом ликвидных новинок гонит старье потоком, именно "Периколу" никто не вспоминает.

Филипп Григорьян по случаю своей постановки справедливо заметил, что "Перикола" Белинского сейчас "не смотрится" - на самом деле она "не смотрится", если ее смотреть первый раз, как "не смотрится" любая другая тогдашняя музкомедия при первом запоздалом знакомстве, будь то "Здравствуйте, я ваша тетя" Титова или даже "Соломенная шляпка" Квинихидзе - знакомые наизусть с детства, они вызывают ностальгическое умиление, радость узнавания, восторг новой встречи с любимыми артистами, песнями, шутками; но на свежий взгляд просто невыносимы, скучны, замшелы и плохо сделаны (похожая ситуация, коль на то пошло, и с классикой голливудского мюзикла - тоже все безнадежно устарелое, затхлое, разве что самую малость поживее). Но мне-то "Перикола"-84 была интересна как раз для сравнения с нынешней - не сама по себе.

Прежде всего, что характерно, разница бросается не в глаза, но в уши - за кадром фильма звучит оркестр Ленинградской филармонии под управлением Павла Бубельникова (и Павла Ароновича мне тоже доводилось слышать живьем в спектаклях театра "Зазеркалье"...): разница в подходах колоссальная, сегодня Филипп Чижевский по факту оправдывает свою установку, с одной стороны, на "историческую информированность" исполнения музыки Оффенбаха, на ее стилистическое сближение с французским барокко, Люлли и Рамо; с другой, воспринимает и преподносит ее как современную, а не реконструированный музейный раритет, что проявляется и в темпах, и в ритмах, и в сочетании тембровых красок, оркестр в спектакле звучит тоньше, по-своему изысканно, а в фильме наяривает во всю опереточную ивановскую, "жирно", от души, но тоже очень четко, то есть претензий к оркестру, задействованному в картине, задним числом никаких быть не может, дирижер выполняет задачу, адекватную тем общим, которые ставит режиссер-постановщик.

А Белинский, в отличие от Григорьяна, ставил в 1984 году оперетту, и не просто оперетту, а советскую оперетту, пусть на полузабытом к тому (и нашему подавно) времени материале 19го века, в том же ключе, как снимали Ян Фрид "Вольный ветер", а Евгений Шерстобитов "Поцелуй Чаниты": где-то в далекой южной стране творческие и, разумеется, "прогрессивные" молодые люди выходят победителями из схватки с властями-буржуями-империалистами, но политическая составляющая в 1970-80-е уже не педалируется (достаточно сравнить две советские экранизации "Вольного ветра", Трауберга и Фрида, разделенные десятилетиями), а на первый план выходит романтика в экзотическом, сугубо условном, искусственно-театральном антураже. "Перикола" целиком снята в павильонных, а частично и нарисованных декорациях. Танцы, поставленные Георгием Алексидзе (его хореографические работы мне тоже доводилось видеть на сцене...) также чисто опереточные, с канканами и проч.

Ну и актеры создают образы соответствующие: "отрицательные" персонажи - вице-король (Евгений Евстигнеев), придворный кавалер и губернатор (Спартак Мишулин и Владислав Стржельчик) комикуют на полутора ужимках в париках, накладных усах и бородах, все как полагается; в то же время главная пара - Перикола и Пикильо - предстает в романтическом свете, тут режиссер явно хотел от излишней опереточности уйти (за героев и поют не исполнители киноролей, Галина Беляева с Александром Блоком, но профессиональные вокалисты академической, оперной подготовки Светлана Волкова и Александр Дедик; а вокальные партии гротесковых злодеев оставлены играющим их драматическим артистам, при том что, очевидно, Евстигнеев или Мишулин не голосом берут...).

Забавно, что для советского фильма, не в пример нынешней театральной премьере, гораздо сильнее переработано исходное либретто. Диалоги писал Семен Альтов - замечательный сатирик Семен Теодорович, но тут, положа руку на сердце, схалтурил, в 1980-е "искрометность" реприз пошиба "женщиной неопределенного возраста можно быть только до определенного возраста" наверняка пленяла провинциальных интеллигенток у телевизора, теперь они не воспринимаются вообще. При этом, однако, драматургически советская телевизионно-киношная (ленфильмовская картина создавалась по заказу Гостелерадио, и Белинский в основном сотрудничал с Ленинградским ТВ, а не киностудиями) "Перикола" куда стройнее что нынешней, что, вот совсем удивительно, аутентичной - по крайней мере в сценарии фильма прописано и понятно, к примеру, за что был арестован незадачливый сосед героев по тюремной камере: Герцогу Де Капулько, как его называют здесь, не повезло быть внешне похожим на вице-короля до такой степени, что вице-король предпочел упрятать двойника в тюрьму.

Естественно, и вице-короля, и двойника играет один и тот же Евгений Евстигнеев, что создает и дополнительный комический эффект, и лишний раз позволяет оценить мастерство актерского перевоплощения (ну при помощи, конечно, гримеров, костюмеров и т.д.). А вот тексты куплетов, особенно в рефренах, старого фильма и современной адаптации частично, к моему удивлению, пересекаются: Женя Беркович многое переписала, но наиболее удачно ложащиеся на мотивчики Оффенбаха строки, как я понимаю, и не специально для фильма 1984 года сочиненные, а доставшиеся его создателям "по наследству" от предшественников, не тронула - за счет чего свежий спектакль лишь выиграл. Мало того, пропетое в спектакле слово "рожа", кого-то способное "покоробить" (теперь же все в лучших чувствах по любому поводу оскорбляются, все эстеты, стилисты, знатоки - и все воцерковленные) - как раз оттуда, из прежней версии, и в фильме тоже звучит! Впрочем, что советские опереточные либреттисты умели - так это лихо и легко рифмовать ничего не значащие стишки, типа "выпил я сейчас изрядно, / на душе моей отрадно".

Так-то, по большому счету, принципиальных противоречий, "разногласий" сущностных, а не "стилистических", между фильмом 35-летней давности и сегодняшней премьерой, пожалуй, нет. По мелочам наберется - ну в фильме Пикильо с досады пытается утопиться в фонтане, а в спектакле удавиться на карнавальной гирлянде... мелочи, к тому же его все равно спасают (и те же самые губернатор с кавалером). На таверне "трех сестер" красуется вывеска (латиницей) "Эль вента Бесаме мучо" - невинный по меркам СССР середины 1980-х, но вероятно цеплявший аудитории своего времени прикол, теперь не проканал бы (хотя... как знать). Кроме того, Перикола в фильме мечтает стать актрисой и выступать в театре - посрамленный вице-король из соображений политической целесообразности и личной безопасности способствует осуществлению ее желания и героин в эпилоге танцует на профессиональных подмостках болеро - между прочим, так Белинский под финал исподволь возвращает опереточную "Периколу" через ее опосредованный литературный первоисточник, пьесу Проспера Мериме, к судьбе прототипа героини, которая действительно была любовницей вице-губернатора Перу и довольно популярной в свою эпоху (вторая половина 18го века) актрисой. То есть драматурги спектакля через Мериме проводят параллели между Периколой и Кармен, мысля скорее в плоскости художественной культуры, а режиссер фильма тем же путем выходит (ну чуть-чуть, не углубляясь) в пространство реальной истории и человеческой биографии.

А еще благодаря яркому, "смачному" оркестру за кадром фильма - в противоположность утонченному, "необарочному" инструментальному сопровождению спектакля - я окончательно убедился, что мне не послышалось (во время спектакля еще сомневался): оркестровое вступление к Болеро в "Периколе" Оффенбаха откровенно, ну очень явственно перекликается... да почти что буквально повторяет "вальпургиевский" ход из "Фауста" Гуно!



маски

Владимир Арефьев в МАМТе

Все пространство атриума Музыкального театра им. Станиславского и Немировича-Данченко заполнено выставкой Владимира Арефьева, главного художника и постоянного соавтора Александра Тителя (но не его одного, конечно). Ради такого случая прихватил в кои-то веки фотоаппаратик - снимать не умею, зато картинки собственные, никого просить не надо. А выставка хороша, помимо прочего, тем, что сформирована как будто хаотично: склад декораций, разбросанных в видимом беспорядке. Мне в этом пространстве оказалось комфортно - благо почти все из постановок я видел, многие даже не по разу начиная с предпремьерных прогонов. Под потолком - "вертушки" из "Обручения в монастыре", на полу с одного края - свежая Черепаха и остальные "средства передвижения" из "Влюбленного дьявола", с противоположной стороны - бамбуковые заросли из "Так поступают все", причем можно зайти внутрь, погулять между стеблями. А на полу лежат "упавшие" роскошные люстры из "Войны и мира". Макет к "Войне и миру" превращен в инсталляцию, украшенную мундирами и киверами. Вообще арефьевская выставка получилась также "прокофьевская" - помимо "Обручения в монастыре" с "Войной и миром" еще и "Любовь к трем апельсинам"! А на "бетонные" тетраподы из "Медеи" хочется забраться по железным бочкам - но этой возможности, увы, не предусмотрено.