?

Log in

No account? Create an account
Широко закрытые глаза

> recent entries
> calendar
> friends
> profile

Monday, June 17th, 2019
3:09a - "Головлевы" М.Салтыкова-Щедрина, театр "У моста", Пермь, реж. Сергей Федотов
Декорация к спектаклю придумана и построена будто еще до изобретения "сценографии" - это именно "декорация", имитирующая на посильном театру материальном уровне интерьер усадебного дома, а вернее, сразу двух, потому что действие по сюжету перемещается из одного имения Головлевых в другое, хотя перемены мест обозначены лишь незначительными перестановками (носят стулья, двигают занавеску). Дом старый, мрачный - неудивительно, что в нем привидения завелись! Актеры вслед за режиссером тоже не заморачиваются насчет неоднозначности персонажей, при этом и не утрируя их до маски, которая могла бы оправдать плоский характер. Неспешные диалоги в статичных "застольных" мизансценах до антракта угнетают занудливостью, потом, за счет развития фабулы и включения новых лиц представление несколько оживляется, несмотря на ходульность, предсказуемость и внутреннюю пустоту не только центральных (маменька, Иудушка), но и всех прочих фигур.

Такой тип театра для меня в принципе чужой, но это я знал заранее и ни ритм, ни одномерность героев, ни отсутствие попыток сколько-нибудь свежего взгляда на материал меня не смутили, я к ним был готов, видел другие спектакли "У моста" ранее. Ход с появлением "призраков" умерших Головлевых - тоже не самый свежий. Главная проблема этой конкретно постановки - литературная, драматургическая: инсценировка убивает дух Салтыкова-Щедрина начисто, сводит его трагический сарказм к обытовленному мелодраматизму. Авторского текста в инсценировке нет, он частично передан героям - саркастическая интонация, двойственность писательской позиции (парадоксально и бескомпромиссной, и сочувственной) утрачены. Актерский нажим - касается и речи, и мимики (да еще в отсутствие сколько-нибудь внятного пластического решения) - окончательно лишает звучащую речь многомерности, богатства оттенков.

Несмотря на что к финалу с его натужным символизмом (распахиваются, словно окна, семейные портреты Головлевых в стене, параллельно из иконостаса вываливается икона) все, как и в недавней, визуально и пластически куда более любопытной, изобретательной версии "Головлевых" для кукольного театра, показанной в Москве коллективом из Сахалина -

https://users.livejournal.com/-arlekin-/4014587.html

- фатальный трагизм подменяется примирительной слезливостью, после всего непоправимого зла, которое герои принесли друг к другу (и приносили поколениями прежде!) они рассаживаются рядком-ладком вкруг стола, как бы позируя для общего "семейного фото". Если уж признавать право за формулировками типа "надругательство над классикой", то вот эталонный пример настоящего - без мультимедийных заморочек, актуализации... в чистом виде - "надругательства", растаптывания (причем неумелого прежде всего именно в литературном плане, уж очень коряво в инсценировке сведены сюжетные линии...) хрестоматийного шедевра до состояния мокрого места.

(comment on this)

3:10a - "Беглец" ("Казаки") Л.Толстого, театр им. Ленсовета СПб, реж. Айдар Заббаров
Лить, сыпать, прыгать, метать ножи - всякой такой "экспрессии" в спектакле через край, но она едва прикрывает скудость режиссерской мысли, фанаберия сводится к "аранжировке", местами очень броской и способной производить впечатление (скорее с непривычки, от невзыскательности). Игровое пространство - нагромождение разнокалиберных деревянных ящиков из-под оружия и боеприпасов при бифронтальной рассадке служит подиумом, на котором и разыгрывается это театрализовано-цирковое костюмное дефиле; к финалу ящик превращается в траурный лафет, застеленный черными шинелями и засыпанный красными маками.

В основе повесть "Казаки" - стало быть артисты поют хором казачьи песни (ну действительно - не из "Служебного же романа" им петь, не из "Юноны" и "Авось"... это было бы слишком неожиданно, слишком интересно для поборников традиционных театральных ценностей). Безусловно, Заббаров, как полагается ученику Женовача, работает с текстом, но прочитывает Толстого в чуждом автору "романтическом" ключе, формально многоплановую свою инсценировку строит на контрапункте эпизодов драматических с легким привкусом сомнительной, пока еще не слишком навязчивой (в отличие от позднего Толстого, лицемерного проповедника) социальной философии и "ударных", игровых, юмористических, чуть ли не "цирковых" интермедий (вот тут в ход идет вода и прочие жидкости, огромные пластиковые бочки для кулера - так у Заббарова "традиции" сочетаются с "новаторством"! - артисты глотают и выплевывают, давятся, говорят взахлеб... - типа весело; впрочем, когда они рубят шашками огурцы и бросаются топорами, мне того хуже делалось, если честно), а вся эта конструкция прошивается лирическими отступлениями, пейзажными зарисовками, тоже несущими свою "философию", отданными молодой актрисе.

Вроде бы толстовская военная проза в устах девушки - ход парадоксальный, на деле он такой же дежурный и предсказуемый, как все остальное в сугубо школярской, эпигонской режиссуре Заббарова, и для экзаменационных этюдов, пожалуй, достойной, но никак не тянет она на сколько-нибудь самостоятельное высказывание и идет целиком от "школы", в минимальной степени от собственной индивидуальности постановщика (что вообще патологически присуще большинству режиссеров, выпущенных мастерской Женовача, редко кому, как Перегудову с Половцевой, удается выйти из заданных педагогом рамок и создать, пускай с неровным результатам, что-то оригинальное).

В композиции лирико-песенно-атмосферно-цирковой, с хорами и топорами, теряется любовный треугольник главных героев: казак Лукашка (Иван Батарев)-аристократ Оленин (Александр Крымов)-казачка Марьяна (Лидия Шевченко), он пропадает в нагромождении избыточных, факультативных "атмосферных" подробностей. А образ дяди Ерошки (единственный возрастной в статусе "заслуженного" актер Александр Сулимов посреди молодежного ансамбля) вместо разбитного, близкого к фарсовому персонажа превращается в меланхолическую слякоть, чуть ли не трагический по задумке, а по факту сентиментальный, противно-слюнявый, внутренне противоречивый характер, подобие "смыслообразующего" центра, "нравственного" стержня инсценировки - совершенно поперек здравого смысла и современного восприятия, но опять же дежурно, предсказуемо, инертно, "по школе".

(comment on this)

3:12a - "Мещане" М.Горького в Театре на Васильевском, реж. Владимир Туманов
Когда режиссер перед самым началом показа вышел на сцену с объявлением, что по возвращении из балканского тура на границе задержали декорации, костюмы, реквизит, ВООБЩЕ ВСЕ, и артисты вынуждены будут играть ПО СТАНИСЛАВСКОМУ, единственным на весь огромный зал, кто сразу, едва успели исполнители пару реплик озвучить, побежал на выход, оказался Пизденыш, вылез из середины второго ряда и был таков - ну Пизденыш известный знаток и ценитель, ему фуфло не впаришь, везде его ждут, все ему рады, всегда знает, куда пойти. Прочие же маленькие любители и местный народ, припухши от неожиданности, даже в антракте не особо расходился, я сам грешным делом поймал себя на мысли, что неизвестно еще, как смотрелся бы жуткий наигрыш васильевских артистов в пышных символичных декорациях - которые представляю себе по фотогалерее с сайта театра: специально полез проверил, а то возникло подозрение, что история с границей входит в режиссерско-сценографический замысел, но вроде нет: добротная меблировка, сервировка и всевозможно "густой" быт вдобавок утопают среди искусственного, считай "райского" сада, растений в кадках, некоторые плодоносны... - однако ж вот в вынужденном формате "догвилля" спектакль, поначалу наводящий уныние, уже к середине первого действия, концу 1го (из 4-х) горьковского акта, раскручивается, "разгоняется", набирает обороты; он не становится, конечно, более утонченным стилистически или содержательно глубоким, достойным внимания Пизденыша - но простых людей вроде меня против всех заведомых предубеждений захватывает!

Признаюсь также, что в первую очередь любопытно было посмотреть на Юрия Ицкова в роли Бессеменова - на экране Ицков чаще воплощает эпизодические фигуры ментов, уголовников, нацистских пособников, сталинских мелких бюрократов и всякую такую гнусную шваль с уклоном в карикатурное злодейство либо, в лучшем случае, дежурный комизм, а тут - главная роль из классического, хрестоматийного репертуара! Многие киношные и сериальные свои наработки, ну попросту штампы, Ицков для Бессеменова использует - но это, как ни удивительно, тоже отчасти любопытно, и занятно наблюдать, как к финалу истерика разоблаченного немецкого диверсанта переходит у него (неорганично, а все же эффектно) в тихую "многозначительную" монологическую коду: дескать, "терпели и будем терпеть..." - обрезая настоящий, горьковский финал пьесы (он совсем другой, другая кода, другая, стало быть, "тональность", и, как сказал бы покойный С.Ю.Юрский, "другая музыка" - вот тебе и "священные традиции"!).

В целом актерский ансамбль неровный, и к примеру, Акулина Ивановна-Надежда Живодерова получается совсем уж колхозной клушей, слюняво кудахтающей; зато Нил-Алексей Манцыгин с гопницкими замашками (артисты же по большей части и играли в чем по улице пришли, Нил в майке и бейсболке домой к приемному отцу заявился...) очень получился живенький. Правда, по существу главным конфликтом, насколько я уловил, режиссер из пьесы берет противостояние Бессеменова не столько идейно-политическое приемному Нилу, сколько поколенческое отцовско-сыновнее родному Петру, а играющий его Арсений Мыцык ну очень уж напирает, нажимает... Может и против логики спектакля, ну или в силу большего профессионального опыта Юрий Ицков поддается, уступает партнеру... Так натужный драматизм к финалу вместо прорыва в трагедию отдает пошловатым фарсом и делает "пронзительную" надуманной, неубедительной. И откровенно балаганным показывает Сергей Лысов несчастного Перчихина - какая-то милляровская Баба Яга, обмотанная не то платком, не то шарфом, в цветастой рубахе навыпуск (причем судя по фотогалерее так и задумано, именно Перчихин от злодейств таможенников пострадал менее всех... весь смак сохранил, а не стоило бы накапливать).

Женские роли вышли - несмотря на легкие платьица, а у вдовы Елены так и яркую маечку (плюс макияж вырви глаз) довольно безликими и вместе с тем тяжеловесными. И прям до слез - попытка этюдным методом имитировать простейшие бытовые действия в отсутствие предметной атрибутики: пианину васильевцам впридачу к венским стульям нашли и поставили, но со швейной машинкой, самоваром и т.п. не заморачивались либо не успели, так они и "показывали", буквально на пальцах - по Станиславскому! Ну и певчий Тетерев-Михаил Николаев через край колоритен с вываливающимся из под вязаной кофты пузом - я сперва решил, что накладки у него, а потом как он кофту снял, рубашку распустил, глядь - не, натурально все, тоже по Станиславскому. При всем том, странное дело, смотрел я "Мещан" куда увлеченнее, чем пермских "Головлевых" С.Федотова или питерских "Казаков" (они же "Беглец") А.Заббарова. Не знаю, насколько велик вклад в успех таможенников - тут допустимы полярные суждения. Я бы сторожей границы похвалил, а кто-то наоборот. "Чувствуется высокий уровень, хорошо играют - но не стоило им играть без декораций, без костюмов... неинтересно" - бабки рядом в антракте судачили, и тоже не ушли, досмотрели.

(comment on this)

3:12a - "R.A.G.E.", компания "Ангелы на потолке", Париж, реж. Камий Труве
В своем роде вещь классная - куклы катаются на колесных подставках, актеры отбрасывают тени на экраны, живой звук, вокал, танец, мэппинг и т.д. вплоть плошек с нарезными для "атмосферы" солеными огурцами (мама в детстве звала героя Огурчик - поэтому!): все тридцать три удовольствия и рассказ о судьбе популярного писателя Ромена Гари впридачу. Вернее, удовольствия прилагаются к рассказу - в виде иллюстрации, что лично мне, по правде сказать, не очень интересно... Однако признаю, что "изделие" качественное. Задействовали и обыграли все пространство "манежа" ШДИ, с закутками галерей. Взяли за основу сценария "Обещание на рассвете", но история не заканчивается смертью матери повествователя. Вторая половина посвящена феномену Ажара, самостоятельным персонажем здесь выступает Поль Павлович, а в ход идут мотивы "Жизни впереди" и "Голубчика", из последнего как символ необходимой каждому "нежности" материализуется питон - набивная змеюка длиной сильно более описанных Ажаром-Гари двух метров.

В заглавии - сдвоенная анаграмма (опять-таки обыгранная через мэппинг) гетеронимов, идея раздвоенности, разлома судьбы, личности, идентичности Романа Кацева-Ромена Гари-Эмиля Ажара. Точка отсчета - главный день - самоубийство в 1980 году, но "двойников" проводят в путешествие через Вильно, Варшаву, Францию, Америку... За мать актриса говорит - и поет тоже неплохо! - на почти чистом русском. За Поля Павловича в финале тоже по-русски пытается сказать молодой актер, так что конец сообщения о самоубийстве Гари я не разобрал (потом мне расшифровали: "и в этом вся трагедия", оказывается...). В драматургической композиции лейтмотивом представлены и злословящие недоброжелатели - от зооморфных виленских соседей до кукольных "литературных критиков", эстетов и интеллектуалов, отзывавшихся о Гари уничижительно, но пришедших в восторг от Ажара.

Между прочим, моя филфаковская преподавательница по зарубежке 19-20 вв. числила Ромена Гари среди крупнейших прозаиков второй половины столетий, вероятно, в силу ее почтенного возраста, а также потому, что Гари только-только, с большим опозданием, начали тогда переводить (уже после Оруэлла, Джойса и Набокова!). Но отчасти согласиться с ней я могу и спустя годы - история "Обещания на рассвете" в изложении "Ангелов на потолке", как ни крути, цепляет - благо я ее успел слегка подзабыть, недавнюю экранизацию пропустил в прокате, а инсценировку в филиале театра им. Пушкина (кстати, весьма достойную) смотрел достаточно давно. Дальше мне было смотреть на изложение "создания Ажара" утомительно - приемы те же, что при пересказе "Обещания...", и сами-то по себе, не очень свежие, на повторах в рамках одного спектакля срабатывают хуже. Ну и в принципе подобно типа мультижанровое зрелище, эффектное и обаятельное, но попсовое (без уничижительного смысла), нацеленное на развлечение и поучение, полуюмористическое-полусентиментальное (по мере развития, естественно, доза сентиментальности усиливается, неизбежно и предсказуемо), с сюжетом и моралью... - для меня не театр мечты, а в лучшем случае возможность лишний раз оценить мастерство, честность и самоотдачу его создателей.

(comment on this)

3:16a - Павел Беньков/Николай Фешин: "Место под солнцем" в МРИ
Выставку советского искусства 1950-70-х гг. "Пора разобраться" в ИРРИ упустил - около месяца она работала, да я рассчитывал по обыкновению сходить попозже, когда послабление выйдет с театрами и концертами, но вышло так, что с ИРРИ разобрались слишком быстро, коллекцию арестовали за долги владельцев, а музей закрыли. Владелец МРИ тоже должник и тоже в бегах, поэтому решил хоть с этим не затягивать, тем более что условные импрессионисты мне гораздо ближе условных реалистов (а среди беглых олигархов меньшую антипатию вызывают те, которые не напирают на свою воцерковленность), ну и здание МРИ на территории бывшей фабрики "Большевик" располагается практически "во дворе" дома, где я когда-то прожил почти два года, не худших в моей жизни. Беньков+Фешин - выставка тоже не худшая, но достаточно скромная, и ее концептуальность явно определяется возможностями кураторов, доступности для них произведений - не наоборот, к сожалению. Вместе с тем, насколько позволяли организационные ресурсы, экспозиция и сформирована, и оформлена толково.

Беньков и Фешин - земляки, уроженцы Казани, в дальнейшем соученики и коллеги, соседи, но их пути разошлись на рубеже 1910-20-х гг. Фешин, с 1918 года писавший портреты Ленина, Троцкого, Луначарского и др. вождей революции, в 1922-м выехал по американской визе, а в 1931-м уже получил гражданство США, где и оставался до своей смерти в 1956-м., модный и материально благополучный; а отступавший в Сибирь с белой армией Беньков остался в СССР, переселился в 1930-м в Самарканд, в компромиссной манере запечатлел трудовые будни и праздники узбекских колхозников, преподавал в Самаркандском художественном училище (которое потом носило его имя, как и улица, на которой он жил - но теперь, я так понял, уже не носят...), был окружен любящими учениками и официально признан властью, в 1949-м умер от тяжелой болезни. Переклички и противоречия биографий кураторами тоже учтены, но на выставке совсем нет ни картин Бенькова из Узбекистана (хотя несомненно, там их должно быть полно), ни тем более Фешина из американских собраний (с американскими арт-институциями русские полностью заморозили сотрудничество), как нет и эскизов к спектаклям, хотя оба по молодости кормились на театральных заказах. И если Фешина без того за последнее время много где показывали, начиная с неплохой персональной ретроспективы в Инженерном корпусе ГТГ -

https://users.livejournal.com/-arlekin-/2321730.html

- заканчивая любопытной выставкой преимущественно графики в одной из частных галерей аккурат напротив МРИ с противоположной стороны Ленинградского проспекта -

https://users.livejournal.com/-arlekin-/3214147.html

- то о ретроспективах Бенькова не заходило речи, а отдельные его полотна из Казани доезжали спорадически, скажем, благодаря проекту "Сокровища музеев России" в "Манеже" -

https://users.livejournal.com/-arlekin-/3902405.html

- и стало быть живопись его (при том что хранится она, среди прочего, в ГТГ) не на виду, и имя не на слуху. С этой точки зрения, казалось бы, Беньков интереснее, его как бы открывают заново, а Фешина теперь вспомнили и знают хорошо; но парадокс в том, что соседство с ярким, нервным, более с этой точки зрения "импрессионистичным" Фешиным для Бенькова оказалось в целом скорее невыигрышным.

Оба портрета художников в качестве пролога к выставке принадлежат кисти Фешина - единственный известный автопортрет Бенькова отсутствует, фешинский "Автопортрет", 1920, приехал из Казани, а его же портрет Бенькова, ок. 1922-23, взят из фондов ГТГ. Далее желтая полоса на полу делит экспозицию на две, по-моему, во всех отношениях неравноценные части (что вовсе не означает, будто один живописец другого хуже - а просто вот так выставка составилась, опять же с поправкой на ограниченные возможности организаторов).

Ранних вещей мало и фешинских, и беньковских, пожалуй пейзажи Бенькова "Волга. Ташёвка", 1914-15, замечательная "Усадьба", 1914-16, и удивительная "Поздняя осень. Сад "Эрмитаж", 1920-е, попригляднее этюдного формата зарисовок Фешина "В бондарной мастерской", 1914, и совсем уж невзрачного "Зимнего пейзажа", 1917, однако дореволюционный Фешин представлен также чудесным, камерным, лиричным, стилистически уже очень узнаваемым детским портретом "Катенька", 1912, тогда как самый ранний "Портрет Т.Поповой" Бенькова датирован концом 1910-х-началом 1920-х.

И далее портреты кисти Бенькова колористически сдержанные, графично-строгие, а то и мрачные: в тяжелых думах застыл "Портрет историка П.Траубенберга", 1926 (насколько я понимаю, запечатлен отец второй жены художника), хмуро глядят с холстов "Натурщик", 1925, "Старьевщик (Старый татарин"), 1925-26, а "Портрет жены", 1926 и вовсе чуть ли не траурный; про позднейший "Портрет старика (со свитком в руке", 1940-46, и говорить нечего. Исключения составляют яркая (прям "фешинская", единственная поздняя картина Бенькова, которую можно спутать с Фешиным) "Девушка-хивинка", 1931, да еще пусть неофициозный, не все-таки достаточно формальный "Портрет ударника", 1940, узбекского колхозника в чалме (и то непохоже, что он больно жизнью доволен). Среди пейзажных, видовых полотен узбекского Бенькова выделяется колористически "Крытый базар в Бухаре", 1920-30-е; остальные - крупные, но однообразные вещи с изображением солнечных арыков, хаузов, двориков, таков же и этюд к картине "Красная кавалерия в горах", 1930-е. Многие полотна взяты из Музея Востока, что-то из частных коллекций - в общем, с бору по сосенке.

Фешинский раздел все-таки солиднее - не по объему, так по разнообразию и по качеству. Известная, из частного собрания, картина "Мадам Фешина с дочерью", 1925; "Дом в Нью-Йорке", 1924 (дама за шитьем - та же мадам?..); шикарный, захватывающий "Портрет гравера Уильяма Дж.Уотта", 1924; "Портрет Дуэйн", 1926 (светская львица перед зеркалом в платье с голой спиной); камерный детский, чудесный, "Портрет Элеаноры Стендаль", конец 1920-х; и несомненно самая запоминающаяся, и по сюжету, и по художественному решению, картина экспозиции "Портрет Антонио Триана в театральном костюме цыгана", после 1948 (?), а также, из частного собрания, сумрачный "Портрет Александры", 1926 (по всей видимости опять-таки жены, которая художника вскоре бросила) и милая "Девочка с куколкой" (эта и еще несколько предметов - из лихтенштейнского фонда Sepherot, не первый раз в МРИ засвеченного).

Натюрморты у Фешина попроще, но тоже хорошие и ни с кем их не спутаешь: "Натюрморт с черным зеркалом" 1923, "Натюрморт с вишнями, кувшином и букетом", 1927-33, "Натюрморт с чайником"... - причем и портретные, и предметные образы у Фешина индивидуализированы, в них схвачен момент; а у Бенькова в сравнении с ним - типизированы, статичны, отчасти монументальны, и в этом Беньков, вольно или невольно, вынужденно или в силу естественного развития творческого почерка, сближался с канонами соцреализма.

Впрочем, Фешин, неплохо заработав, обзаведясь клиентурой и недвижимостью в США, спустя двадцать лет после смерти был перезахоронен в родной Казани (и надо полагать, за такую возможность дочери пришлось "вернуть на родину" вместе с прахом отца немалую часть его дорогостоящего наследия); а вот Беньков погребен в Узбекистане, теперь, стало быть, на чужбине, за границей, и названные когда-то в его честь объекты переименованы, и произведений оттуда на выставку либо не достали, либо даже не пытались просить.





(comment on this)

3:19a - "Фотографии на стене" реж. Анатолий Васильев, 1978
В свое время я читал много, но советской подростковой прозой (что реалистической, психологической, что фантазийной типа Крапивина; и официозной, и полунеформальной одинаково) по большей части брезговал, Алексин тоже целиком прошел мимо меня, даже его экранизаций я почти не видел. Впоследствии очень Эдуард Успенский критиковал резко Анатолия Алексина - дескать, негодный детский писатель и сюжет строить не умеет. Если судить по сценарию к "Фотографиям на стене", который Алексин написал по собственному рассказу "А тем временем где-то..." - сюжет формально и в самом деле рассыпается, но скорее всего таков был авторский замысел: не докрутить в интриге все винтики, не развязать все сюжетные узелки, а наоборот, завязать потуже, чтоб и герой, и читатель, а затем и зритель сами их докручивали и распутывали. Картину, снятую на Одесской киностудии в год моего рождения, я тоже до сих пор почему-то не видел, случайно посмотрел 1ю серию по ТВ, вторую доглядел уже через интернет, заинтересовавшись.

Прежде всего бросается в глаза юный, прям-таки ангелоподобный Дмитрий Харатьян - это его вторая кинороль после меньшовского "Розыгрыша" и здесь он, удивительно, отнюдь не столь слащавый, как спустя десять лет в "Гардемаринах", но по-настоящему трогательный, очень точно попадающий в образ. Одесский школьник Сергей Емельянов подолгу остается без родителей, пропадающих в командировках, и самые близкие отношения в семье у него с бабушкой, которая и понимает его лучше всех. Есть друг Антон, скромник, спортсмен и заика - сам Сергей предпочитает петь под гитару Булата Окуджаву, что, надо полагать, в глазах и сценариста, и режиссера характеризует его с наипрекраснейшей стороны (любимая песня бабушки - "Девочка плачет..."), ну допустим, по меркам 1978 года Окуджава и впрямь эталон вкуса и атрибут т.н. "честного человека", а старшеклассник Сергей как раз пытается честно разобраться в себе. В первой серии ему нравится одна девочка, но неожиданно он сближается с другой - смешная Тося ходит в дурацкой меховой шапке-ушанке, оказывается, чтоб прикрыть мокрые после бассейна волосы, потому что она, как и Антон, плавает в бассейне, хотя с детства страдала астмой, и только благодаря спорту укрепила здоровье, чем подала опять-таки хороший пример товарищам. Ко второй серии вроде бы, пока прежняя пассия предпочла "образцового" во всех смыслах парня, дружеские отношения между Сергеем, Тосей и Антоном развиваются, но и продолжительная и почти эротичная (Сергей, купаясь в море, плавки потерял) пляжная сцена выпадает из системы событий, и общим планам о поездке героев в Ленинград не суждено состояться ввиду иного поворота сюжета.

Сколь ни вольно ведет себя с родителями Сергей, предпочитая общество бабульки-резвушки, но и мать, и отец-фронтовик (Анатолий Ромашин) для него остаются авторитетами. Вдруг, пока те убывают в очередную командировку, случайно прочитанное по ошибке письмо заставляет Сергея прийти к незнакомой женщине, которая оказывается бывшей женой отца, типичной героиней Марины Нееловой той поры - инфантильной, нервной, прекраснодушной бессеребренницей, подвижницей, праведницей. У Нины Георгиевны есть сын Шурка, но не родной, приемный, взятый в конце войны, и ни с того ни сего объявившиеся настоящие родители зовут парня к себе - без того трудная, хлопотная жизнь героини в коммуналке осложняется еще и этим обстоятельствам. А от соседки жабы, вредной старухи, наследницы бывших владельцев всей квартиры, Сергей узнает предысторию своей семьи: отец прижил сына в длительной командировке от другой женщины, Нина Георгиевна, узнав об этом, решительно с ним развелась, а с другом, который сообщил ей правду, отец больше не общался, сочтя того предателем.

С точки зрения норм сюжетосложения и правда искусственная, чересчур навороченная, бессвязная и нестройная история, однако линии первой части косвенно все-таки пересекаются с номинально "основным" сюжетом, касающимся невзначай раскрывшейся тайны. После многих лет Нина Георгиевна все-таки приходит к бывшей свекрови ("а шарик вернулся..."), которая, выясняется, ее не забыла и очень переживала из-за развода сына; приводит Сергей в дом и Тосю - тоже к бабушке. Зато отсутствующих родителей на теплоходе встречать, что они задумали в качестве подарка-сюрприза сыну, не собирается - и к финалу остается на перепутье, в раздумьях, но подразумевается, определившись в главном и на основные вопросы для себя ответив. Так что по драматургии фильму, в общем, "зачет", но еще сильнее постоянно удивляет уровень культуры и мастерства кино того периода пускай и не в вершинных, не в шедевральных его проявлениях: как сыграно, снято - придираться можно по существу, по содержанию, а стилистически - близко к совершенству.

То же касается саундтрека - Эрнест Штейнберг указан в титрах не композитором, но ответственным за "музыкальное оформление", и действительно, мелодические темы кажутся смутно знакомыми, хотя на раз и не опознаются; но главное - они разрастаются до интереснейших даже в чисто музыкальном плане джазовых вариаций с виртуозными фортепианными соло, пока идут в картине лихо смонтированные эпизоды без диалогов (особенно ближе к концу 1-й серии, герой бегает по городу, по школьным лестницам...). Но содержательно "Фотографии на стене" укладываются в широкую линию подростковых фильмов 1970-х-1980-х, не столько для, сколько про подростков, а на аудиторию рассчитанных в большей степени взрослую, будь то "Когда я стану великаном" или "Ключ без права передачи", где в центре - маленький интеллигент, декламирующий ли Хармса (подобно "капитану" Копейкину ефремовского из фильма Инессы Туманян), распевающий ли (как в данном случае) Окуджаву под гитарку, с которым соответствующего сорта зрителю так удобно, приятно (они же и умные, и милые, и вместе с тем, юные, симпатичные... не то что персонажи Владимира Симонова в "Стране ОЗ" или в "Домашнем аресте" - настоящие русские интеллигенты...) себя ассоциировать, умеют жить "красиво, но достойно".

Однако один мотив "Фотографий на стене" получает неожиданную реактуализацию. В первой серии герой с мамой и папой возвращаются из кино с "Летят журавли", сын и мать в потрясении, а отец смущен и настроен скептически: дескать, спекуляция, трудно рассказать о том, как работают или любят, но если поставить фоном войну... - и его мысли сегодня звучат резко, точно, вызывающе. Однако позднее, когда сын в разговоре с друзьями, Антоном и Тосей, их повторяет, с отцовского голоса воспроизводит, он неожиданно наталкивается на сопротивление ровесников - внятно объяснить, что с подобным взглядом на фильмы про войну "не так", они не могут, но возражают решительно. И во второй серии выясняется, что отец-фронтовик пусть не на войне, а впоследствии в мирной жизни повел-то себя... как предатель, втайне от жены прижил на стороне ребенка, да еще обидел друга, который его в глазах супруги изобличил! Как говорил чеховский персонаж, кто изменяет жене или мужу - тот, значит, неверный человек, тот может изменить и отечеству!

(comment on this)

3:22a - "Грешник" реж. Дмитрий Константинов, 2014
Сценарий явно заслуживал лучшего использования, и можно было докрутить идею до уровня если не Бергмана, то как минимум Тешине, а не спускать ее до "фильма выходного дня", но учитывая, что итогом работы и сам автор не доволен, а телепремьера состоялась с пятилетним (!) опозданием, картина все-таки небезынтересная вышла. Не в последнюю очередь благодаря образу главного героя - Евгений Антропов дебютировал в 2007-м и сразу главной ролью в также дебютном "Кремне" Алексея Мизгирева, произведении незрелом, нескладном, однако вот запомнившемся же и остающимся в памяти через почти полтора десятка лет:

https://users.livejournal.com/-arlekin-/917119.html

С тех пор актер подвизался больше на сериалах, и в основном третьесортных, проходных, за редким исключением канувших в лету; Влад Лаптев из "Грешника" - единственная после Антона из "Кремня", кажется, главная его роль. Вырос Влад в английском пансионе, живет в Лондоне - он сын провинциального, но по местным меркам крупного бизнесмена, уездного "олигарха", у него вроде бы свое дело, издательство; три года он посвятил исследованию творчества Шекспира (пришел к выводу, что пьесы Шекспира написал не Шекспир - это он великое открытие сделал, конечно...), про теорию относительности тоже в курсе и всем встречным-поперечным ею тычет. Но приехал неожиданно после долгого отсутствия в родной город 25-летний герой отнюдь не с благими намерениями.

Когда ему было четыре года, на глазах у Влада убили мать - застрелили в машине, когда та ехала в ломбард добывать деньги для брата, несостоятельного должника, причем мать ждала в тот момент ребенка, девочку. Влад винит в смерти матери отца, который мог бы дяде Паше помочь и тогда маму не застрелили бы, вероятно. А вот дядя Паша, как ни удивительно, жив - он в свое время спрятался, но пока отсиживался, опустился, спился и семье не показывается на глаза, его жена (бывшая по факту, но официально неразведенная) безутешно ищет нового спутника через службы знакомств, а дочь, двоюродная сестра Влада, поехала учиться в Москву, но раньше времени вернулась беременной.

Отличные актрисы в женских ролях (Евгения Дмитриева, Дарья Урсуляк) тем не менее остаются на втором плане, несмотря на то, что к отцу Влад подбирается через тетку и кузину (а к скрывающейся кузине - через ее близкую подругу, за которой типа ухаживает), "Грешник" - прежде всего "мужская" история, где помимо Влада в центре внимания - его отец и дядя. Но на Андрея Смолякова, натужно играющего жесткого и одновременно совестливого, чувствительного, даже сентиментального предпринимателя, после всех его предыдущих аналогичных персонажей смотреть уже нет никаких сил; кроме того, подобные вещи он уже отработал даже не до штампа, ао до маски дель арте, в театральных постановках, и его Хлудов в "Беге", его Кирсанов в "Отцах и детях" много лет назад были такими же, как нынешний "грешник", хотя кто тут грешник, а кто кремень - большой вопрос.

Вот дядя Паша - в юности приторно улыбчивый Александр Городиский, поющий малолетнему племяннику озорные песенки под гитарку, а в возрасте слегка за сорок чуть ли не под ту же гитарку собирающий у полстанка милостыню алкаш Дмитрия Куличкова в накладном гриме - тоже ведь не без греха: всем был должен, дела неаккуратно вел, подставил близких, сбежал... Однако ему подросший Влад прощает, помогает, вытаскивает из прозябания, дает денег на реабилитацию, устраивает на работу - кстати, сторожем в тот самый пионерлагерь имени Корнея Чуковского, где его отец с матерью познакомились. Отцу же не дает спуску вплоть до того, что устраивает накануне 20-летия гибели матери... инсценировку перезахоронения ее останков (на самом деле вывозит с кладбища лишь оградку и памятник, костю не трогает... - будет с папаши и этого).

Между тем многогрешный Лаптев-старший, герой Андрея Смолякова и долг дяди Паши своевременно оплатил, и беременной племяннице помог с квартирой, обещал взять на себя опеку после родов, а уж сын в Англии жил припеваючи и горя не знал... неблагодарный! Грехи наши, конечно, тяжкие, но после всех редакторских и монтажных вмешательств трудно судить, в какую сторону мыслил сценарист (он же, правда, и режиссер) повернуть, в сопливо-благодушно-общепримиренческую, или обозначить проблему бескомпромиссно, вынести приговор по меньшей мере одному из поколений (а противопоставление героев 90-х и 2010-х налицо), а лучше бы сразу тем и другим, все ведь хороши! Получилось ни то ни се - для мелодрамы невнятно, без ясного хэппи-энда, для суровой социалки примирительно, прекраснодушно: племянница, встретив отца и едва успев его обвинить, преждевременно рожает - но ей помогают и роды пройдут благополучно; дядя Паша с досады намерен стреляться и по ошибке палит в старающегося уберечь его шурина - но герой Смолякова, едва очухавшись после реанимации, уже бодр, свеж, вменяем и рассуждает об апельсинах.

"В том, что мы посмотрели это ужасное кино, есть и положительный момент" - говорит незадачливый, полукомичный ухажер тети Зины которому вечно мешают объясниться с потенциальной невестой откуда ни возьмись появляющиеся родственники, герои Смолякова и Антропова. Простит ли героиня Дмитриевой своего непутевого дядю Пашу - еще неизвестно, а вот ее новый жених, мелькнувший в паре эпизодов велеречиво-претенциозный бородатый интеллигент Юрий Петрович - его играет неплохой актер Евгений Серов, но почему-то именно из его уст реплики, написанные Дмитрием Константиновым, исходят, наполняясь особенно едкой иронией... как будто автор и режиссер писал этого персонажа под себя! - любитель бардовской песни, что свидетельствует, по его словам, о стремлении к самоусовершенствованию, несомненно получит отставку. О том, что думает про сценарист и режиссер про авторскую песню, остается догадываться по эпизоду, где отец Влада в бане с друзьями после очередной стопки продолжает отдых в компании нанятых оптом блядей, с которыми хором затягивает окуджавское "не обещайте деве юной..." Но остается открытым вопрос и прям даже интересно грешным делом - что ж за "ужасное кино" несостоявшиеся запоздалые молодожены посмотрели на первом свидании?!

(comment on this)

3:24a - "Золотая перчатка" реж. Фатих Акин
Стоило бы взять на вооружение методики православных киноведов - тогда намного легче сформируется однозначный, единственно точный взгляд на подобного рода кино: ни положительного, хоть сколько-нибудь приятного персонажа, ни просвета, ни слова доброго - сплошь чернуха, дегенераты, отвратные физиологические подробности... Главный герой - выродок, псих, маньяк, дегенерат и по нему это видно сразу (при том что молодой, 23х лет от роду, актер Йонас Дасслер, судя по фото, парень исключительно приятной наружности), да и остальные вокруг примерно такие же: алкоголики, бездельники, изуверы, уродливые ничтожества, скоты. Налицо, выходит,очернительство, кощунство, смакование грязи, а сними такой фильм о русских, о России - еще и русофобия, но кто ж осмелится посягнуть на святое? Другой разговор - турок в Германии, самое милое дело оплевать пригревшую инородцев страну фашистских свиноедов; на руси Акина вмиг бы разоблачили как предателя, наймита и извращенца, но цивилизованный мир признал в свое время за ним сильно преувеличенный талант, не заметив наглости и подлости, вот и носится. Предыдущей картиной "На пределе" Фатих Акин бичевал германских неонацистов, которые заманили в Европу и угнетают дружелюбных мусульман, взрывают их почем зря средь бела дня, а от суда уходят, потому что не только террористы, но и полиция с судьями, и всякий рядовой немец по сей день - тайный эсесовец, садист и человеконенавистник:

https://users.livejournal.com/-arlekin-/3756975.html

Оказалось, это еще не предел, и в "Золотой перчатке" того хлеще. Первый подвиг Фрица - ну а как еще могут звать типичного немца? - датирован 1970 годом: в Гамбурге нашли куски женского тела - Фриц порубил на части старую проститутку, одни фрагменты разбросал по кустам, другие припрятал у себя дома в мансарде. Четыре года спустя останки все еще на месте, но мирные безответные греческие квартиросъемщики с нижнего этажа лишь изредка позволяют себе проявить интерес, чем это грязный немец провонял. А Фриц тем временем продолжает ходить в бар "Золотая перчатка", где когда-то снял и убитую шлюху. В заведении шлюх должно хватить на всех и надолго - посетители "Золотой перчатки" как один в большей или меньшей степени похожи на Фрица, посетительницы - на старую перечницу, им ранее зарезанную. Очередную немытую беззубую забулдыгу звать Гердой - Фриц тащит ее к себе под предлогом наличия выпивки, сует в нее ложку, потом еще будет мороженую сосиску совать... То есть сперва-то он ее наутро погонит - но бабка вроде прибралась по хозяйству, плюс рассказала о своей тридцатилетней дочери, Фриц и заинтересовался, вставную челюсть старухе раскрошил, но остаться домовничать позволил. Однако быстро разочаровался и если б доброхотка "армии спасения" не увела бабку из "Золотой перчатки", пока Фриц не отходил забинтовать порезанную с досады раздавленным стаканом руку, лежать остаткам старухе там же, где предшественница.

Вообще-то у Фрица было (кто б мог подумать!) трудное детство - десять детей в семье, шутка ли; из них трое умерли, остальных разбросала судьба и отношения с Фрицем поддерживает лшиь один из братьев, опять-таки недалеко ушедший в развитии, социальном положении и материальной обеспеченности. После ряда обломов и наезда автобуса слегка покалеченный Фриц завязывает с выпивкой, устраивается на работу ночным сторожем в торговый центр - красавцем от того не становится, но превращается в уродца тихого, вежливого, пускай и с пистолетом, причитающемся по должности (да, вот такая гнилая тупая и нелепая Европа - маньяков снабжают казенным оружием!). На свою беду слезливая уборщица, которую Фриц в первое дежурство чуть не пристрелил по ошибке, поведав Фрицу о своем горе с мужем (само собой тунеядцем и выпивохой!), столь любезно предлагает герою выпить - отказаться невозможно.

Дальше я, к сожалению, не смог досмотреть фильм, потому что не знаю как в Германии, а на святой руси случается, что киномеханик по ошибке не тот фильм запускает, а к каждой цифровой копии свой рекламный блок приложен, пока пройдет один, пока выяснится ошибка, запустится новый с другой рекламой, с предупреждениями о вреде курения и запрете на видеосъемку - там и на метро пора... А ведь к концу помимо уборщицы, чья судьба более или менее очевидна, намечается развитие многообещающей линии с участием пухленькой скороспелки-второгодницы и ее нового одноклассника-чудика, который в поисках приключения и новых впечатлений добирается до "Золотой перчатки"... - увы, вместо этого мне досталась двойная доза рекламы ожидаемых военно-православных блокбастеров. Зато что успел, посмотрел с русскими в зале - уж как духовно они над безмозглыми немецкими вырожденцами хохочут! Само собой разумеется, ничего похожего на благолепие, что по святой руси разливается, а во времена Фрица исходило от СССР, не увидишь в картине прогрессивного кинорежиссера Акина.

(comment on this)

3:27a - "Сигизмунд, король Польши" Л.Винчи в КЗЧ: Orkiestra Historyczna, Польша, дир. Мартина Пастушка
Либретто "Сигизмунда" едва ли исторически достовернее, чем какого-нибудь "Ксеркса", при том что по меркам эпохи барокко время действия и создания оперы почти совпадает - разница менее двух веков! Правда, позднебарочный (1727) "Сигизмунд", созданный композитором "неаполитанской школы" - это и не совсем опера, а "музыкальная драма" с развернутыми и самодостаточными речитативными диалогами, с расширенными опять же по стандартам своего времени составом ударных в оркестре (большой барабан, тамбурин - это помимо литавр!). При этом все мужские партии - контртеноровые, где их напасешься? Коварного отступника Пшемыслава, князя литовского, в итоге отдали сопрано Александре Кубас-Крук, из-за чего сюжету добавилось внешней путаницы. Политическая его составляющая как раз проста: Польша и Литва заключают союз, объединяются в общее государство (дабы противостоять захватнической агрессии русских, между прочим), а вот влюбленные друг в друга дети королей перекрестно вопреки обострению политической обстановки - это карусель, еще и движущаяся по кругу к заранее намеченному хэппи-энду.

В заглавной партии - Макс-Эммануэль Ценчич, на Москве гость частый, вообще поет, надо полагать, много, а возраст уже не юный, и перерасход голосового ресурса заметен все явственнее - по сравнению с обычным в этот раз вокал он показывал достойный, но не отрывал глаз от нот, явно не чувствовал себя свободно в материале, и делал все механично, не слишком музыкально, настолько по инерции, что во втором отделении умудрился перехватить кусок из речитатива Диляры Идрисовой, чем более всего смутил не партнершу и даже не публику, но оркестрантов. А лучшим из четырех контртеноров оказался безусловно Юрий Миненко в партии Оттона, сына Сигизмунда, влюбленного в дочь Пшемыслава, юную Кунигунду - и партия у него из роскошных, разноплановых, как на подбор, арий, чего стоит один только "влюбленный соловей" в 1-м акте! Джейк Ардити (ливонский князь Эрнест, влюбленный в Джудиту, дочь Сигизмунда) и Василий Хорошев (моравский военачальник и главный негодяй Герман, тоже влюблены в Джудиту, предатель, покончивший к финалу самоубийством от раскаяния) тоже неплохи, хотя первый бледноват, а у второго при широком диапазоне переходы негладкие и как будто "не барочные", тесситура высокая, а манера - как у романтического тенора, причем эстрадного, кроссоверного.

Диляра Идрисова, певшая Джудиту, дочь Сигизмунда, очень хорошая, что не новость, но "Сигизмунд" для нее и не прорывная, не поворотная вещь. А Софи Юнкер, тоже далеко не впервые выступающая в КЗЧ, для меня именно здесь открылась - где-то ее голосу не хватало плотности, но в лирических ариях ее Кунигунда великолепна, убедительно-проникновенна, без наигрыша, да и в "героических" эпизодах (хотя образ-то лирический преимущественно, но есть отдельные моменты, где надо звук форсировать) неплоха. Александра Кубас-Крук в партии Пшемыслава поначалу вызывала наибольшие сомнения, но постепенно разошлась-раскачалась и она. "Оркестра исторична" после недавнего фиаско соотечественников-барочников из Краковской капеллы с "Германиком в Германии" Порпоры -

https://users.livejournal.com/-arlekin-/3927971.html

- оставил впечатление сколь приятное, столь и неожиданное: музыку, сами признаются, они играют в некотором смысле "чужую", национальной барочной классики, в силу историко-политических обстоятельствах (тех самых, ага - не сумела Речь Посполитая выстоять супротив агрессоров православных) у поляков почти нет, но делают это не хуже многих "аутентичных" коллективов, которые последние годы зачастили и уже поднадоели, а Мартина Пастушка, руководитель оркестра, к тому же отличная солирующая скрипачка.

(comment on this)

3:34a - "Фалалей" Н.Садур ("Лафертовская маковница" А.Погорельского) в МТЮЗе, реж. Виктория Печерникова
Под конец прошлого года Виктория Печерникова на основной сцене МТЮЗа выпустила уже вторую свою здесь работу, "Квадратуру круга" по водевилю Валентина Катаева, и откровенно говоря, после нее мне на давнишнего (премьера 2016го!) "Фалалея", которого я все не успевал посмотреть, идти совсем расхотелось:

https://users.livejournal.com/-arlekin-/3934680.html

Но стоило собраться - и я бы, пожалуй, предпочел двух "Фалалеев" одной "Квадратуре": в камерном пространстве "флигеля" фантазия на темы Антония Погорельского смотрится отлично! Из двух хрестоматийных сказок Погорельского (остальные его сочинения прочно забыты) гораздо более известна "Черная курица" (кстати, недавно в очередной раз инсценированная - но на спектакль Екатерины Половцевой в РАМТе я тоже не дошел), между прочим, не такая уж в оригинале "детская", а по сути довольно мрачная, в чем-то еще жестче и печальнее "Лафертовой маковницы". Полудилетантская, вторичная романтическая проза Антония Погорельского (Перовского) у издателей иногда проходит под грифом литературоведчески некорректной формулировки "русская готика" - мистическая жуть пополам с простецким юмором в пьесе Нины Садур осмыслена через "лубочную" эстетику, но Садур с ее мозгами набекрень навернула поверх пересочиненного сюжета своих представлений о добре и зле, об истории, даже опосредованно о политике. Виктория Печерникова все это перевела в игровую плоскость, сделав по сути главным героем спектакля кота-оборотня, превратив его в фигуру "от театра", по внешнему имиджу клоунскую.

Исполнительские составы за время существования спектакля менялись и теперь кота играет Илья Шляга - в "Кто боится Вирджинии Вулф?" Гинкаса великолепный, практически на равных с Игорем Гординым-Джорджем существующий Ник, в "Квадратуре круга" не слишком убедительный Вася, а здесь ну просто звездный, и главное, совершенно без перехлестов, не впадая в гиньоль, в балаган, остро, но стильно. Сюсюкающие родители героини - Вячеслав Платонов и Арина Нестерова - тоже настолько тонко "выделаны", что, с одной стороны, свободны от слюнявой сентиментальности (а пройти по этой грани умильными интонациями и ужимками почти невозможно), но с другой, косвенно проецируются на куда более известные в истории литературы старые супружеские пары - пушкинские, гоголевские.

Виктория Печерникова, насколько я понимаю, сама же и автор костюмов, и в целом художественного решения, оформления спектакля - великолепный вкус, безупречный подбор цветов (желтое на белом в "домашнем" одеянии стариков, черно-зеленый "кот" с нарисованной на лице "морде" клоунской маской, черными "меховыми" чулками на ногах и белыми перчатками на руках), форм и материалов (кринолин и "прическа" бабушки-маковницы, "иностранный" парик доктора Котта, которым обернулся бабушкин кот Фалалей, пожелавший жениться на Маше, головной убор будочника с макетом будки на макушки, баночки и чашечки вязаные, из шерсти). В довершение всего после вынужденного ввода, обусловленного уходом из жизни актрисы, Виктория Печерникова сама блистательно играет "бабушку", и трудно представить, кто бы вместо режиссера сделал это лучше! Наконец, до чего же трогателен наивно-романтический (но опять же лубочно-иронический) возлюбленный Маши-Марины Гусинской - приказчик Улиан-Арсений Кудряшов (наблюдаю за Кудряшовым еще с ГИТИСа, но в МТЮЗе у него пока что лишь вторая заметная роль, и то не на него изначально придуманная ... до недавних пор Улиана играл-то Шляга... который теперь обернулся котом!).

Вопросы у меня, как водится, остались к пьесе - самодостаточному тексту, далекому от буквы и от духа первоисточника. Не знаю, когда написан "Фалалей", до того, как Нина Садур окончательно спятила, или уже потом, но сюжет Погорельского обрамлен ею специфическим историческим контекстом: в первой сцене родители Маши рассуждают о конституции, Франции и корсиканце-императоре, батюшка стращает матушку, та благодушно открещивается от пророчеств супруга насчет готовых "за конституцию" сжечь Москву французов - но в финале пропавший было кот-оборотень возвращается... офицером наполеоновской армии, и до того озвучивавший ремарки Илья Шляга уже в новом качестве объявляет (при соответствующей подсветке) "красное зарево": такая "концептуальная" рамка и неорганична, и неубедительна (действие повести Погорельского происходит "лет за пятнадцать пред сожжением Москвы"!!), и просто не нужна в принципе - но зачем-то понадобилась Садур, как будто ее "лубочных" фантазий про злых духов и про девиц недостаточно, а требуется лишний раз подчеркнуть, что не дремлют враги святой руси, а режиссер от дежурной милитаристской глупости не отказывается, хотя запросто могла бы без потерь, напротив, к пользе спектакля в целом.

(comment on this)

3:36a - "Симфония До мажор", хор. Джордж Баланчин; "Парижское веселье", хор. Морис Бежар в Большом
На сцене Большого театра "Симфонию До мажор" Баланчина я видел и раньше - ее поставили здесь впервые двадцать лет назад, потом она в комплекте с разными другими одноактовками долго шла -

https://users.livejournal.com/-arlekin-/1264664.html

- а теперь восстановлена с новыми, понятно, исполнителями. Вот знакомством, ну или продолжением знакомства с молодежью балетной труппы Большого, а также работой дирижера Тимуром Зангиевым за пультом оркестра, нынешняя версия хрестоматийного опуса Баланчина и любопытна. Зангиев в концертном формате отчего-то почти не выступает, а на спектакли, которыми дирижирует в МАМТе, регулярно ходить нет возможности, так что услышать его в Большом - редкая удача (если б еще не подводил оркестр - в частности, группа деревянных духовых во 2-й, медленной части Симфонии...).

Из состава солистов, который мне достался в последний вечер премьерной серии я для себя выделил яркого, обладающего индивидуальностью Дениса Захарова в первой части (в паре с Дарьей Хохловой), вроде неплохую Алену Ковалеву во второй, хотя то ли ей не повезло с партнером (Егор Геращенко), то ли сама она не вполне уверенно себя местами чувствовала - впрочем, на фоне порой совсем зажатого кордебалета так или иначе смотрелась достойно. Наиболее адекватная пара - Кристина Кретова и Давид Мотта Соарес в третей части.

И ровненько-чистенько удался финал с общей массовой кодой, представив во всей красе баланчинские россыпи искусственных драгоценностей, виньеток ложной сути... Сколько ни восхищайся, не любуйся - а после Форсайта (предыдущая балетная премьера на Новой сцене Большого - "Артефакт-сюита") нелегко воспринимать Баланчина всерьез, все его конфигурации Форсайт (и уже давно) переосмыслил, вернее, наполнил заново смыслом, от рудиментов которого вместе с прочей архаикой романтического балета их Баланчин как раз освободил, свел классический танец к сугубо внешней, декоративной форме. Эту блестящую и пустую форму молодые танцовщики каждый в меру собственных способностей и показывают. Вдобавок на любой выход солиста, на любой пируэт, чуть ли не всякий жест лютует клака, и аплодисменты окончательно разрушают без того эфемерную драматургическую композицию "Симфонии".

В "Парижском веселье" зато одной формой не обойдешься - Бежар тоже не интеллектуальный хореограф, но без энергии внутри образа, причем каждого, дело не сладится. И не знаю, как Георгий Гусев в параллельном составе, но Алексей Путинцев невероятно органичен и обаятелен при безупречной форме и технике в рамках поставленных хореографом задач, но главное - победительно, упоительно артистичен.

Хореография Мориса Бежара смотрится на удивление свежо и десятилетия спустя - а концептуально "Парижское веселье" тоже устарело, и опять вспомнишь Форсайта с его ироничной, рационально просчитанной стилевой эклектикой, хотя и Форсайт уже вчерашний день, уже МакГрегор и Экман ходят в мэтрах, однако репертуар Большого только-только впервые Бежаром прирос. И все же эффектное, лихое, к тому же квазиавтобиографичное для постановщика "Парижское веселье", замысленное полемично по отношению к классической балетной традиции, сегодня - из Москвы уж точно - вопреки исходному посылу выглядит апологией "классики", а в репликах мадам-преподавательницы (Ирина Зиброва), уничижительных для современных хореографов (современных Бежару и, собственно, он себя в первую очередь таковым подразумевает) местными бабками принимаются на ура, "одобрямс" и аплодисментами, и открытым текстом вслух поверх оркестра.

В "Парижском веселье" много всего разного, но завязка обыгрывает сюжет "Спящей красавицы": над детской кроваткой будущего артиста балета по очереди "колдуют" пластическими сольными экзерсисами один за другим несколько танцовщиков, типа "фей", впоследствии "друзья" героя (примечательно кстати, что не в пример "Симфонии До мажор" тут никому из выходящих "друзей" не хлопают персонально, и череда соло складывается в драматургическую последовательность), но появляется старая сгорбленная злодейка и объявляет малыша бездарностью, лишенным способностей, а буде захочет танцевать, придется ему поднапрячься. Едва высунув из кроватки голову, "малыш" тем не менее отправляется учиться балету в Париж, где его изводит упражнениями и придирками дама в черном, провозглашающая классику вечной ценностью со ссылкой не только на Париж, но и на Санкт-Петербург как балетную столицу. Вокруг тем временем шумит веселая жизнь.

Пространство нарочито "картонного" Пале Гарнье постоянно размыкается, обнаруживая за задником то чистое небо, то поле битвы с траншеями и блиндажами, то зеркало, в котором отражаются галереи зрительного зала. Учитывая, что занавес спектакля воспроизводит парижский "классический", красный бархат с позолотой в зеркале спектаклю подошел бы лучше, Новая сцена Большого предлагает менее броскую колористически и архитектурно картинку, но все-таки бельэтаж и ярус на месте. А на сцене мешаются в кучу эпохи и эстетики, псевдо-классические лирические пары и характерные балетные персонажи с "современными" (позавчерашними, но по тутошним стандартам и это авангард) в кислотных шортиках и трико, ряженый, с накладными усами, "героический" отец в военном костюмчике (Денис Родькин), Наполеон Третий (Артур Мкртчян) и богиня Терпсихора (Ольга Селиверстова) на пьедестале из позолоченной фанеры.

Главного героя в красно-белом трико-комбинезончике морально поддерживает композитор Оффенбах, чья музыка (в том числе два вокальных номера) служит основой сопровождения, что тоже соответствует автобиографии Бежара и связано с его первыми профессиональными шагами. В составе, который я смотрел, Оффенбаха блистательно, феерические воплотил Вячеслав Лопатин (в параллельном составе другой мой любимец - Игорь Цвирко, но его не видел, сравнить не могу), которому на удивление идет строгий, парадный черный костюм в сочетании с проплешинами налепленного парика, и жаль, что Бежар придумал Оффенбаху буквально пару куцых сольных вариаций и еще совсем чуть-чуть движений по мелочи, однако Лопатин и в них разворачивается, раскрывается по полной. Хотя в целом спектакль берет не отдельными партиями, номерами или исполнительскими победами, а безбашенным и, в отличие от хореографических построений или умозрительных интеллектуальных концепций, не подвластным смене мод юморным драйвом.

(1 comment |comment on this)


<< previous day [calendar] next day >>
> top of page
LiveJournal.com