?

Log in

No account? Create an account
Широко закрытые глаза

> recent entries
> calendar
> friends
> profile

Monday, April 8th, 2019
5:50p - сахар сладкий, вода жидкая: "Иранская конференция" И.Вырыпаева в Театре Наций, реж. Виктор Рыжаков
ГОСКОНЦЕРТ. Вот флейта. Сыграйте на ней что-нибудь.
ГАМЛЕТ. Что, прямо здесь?
ГОСКОНЦЕРТ. Нет, в Дании.
ГАМЛЕТ. Дания - тюрьма.
ГОСКОНЦЕРТ. Вы, батенька, тюрем не видели. У вас какая ставка?
ГАМЛЕТ. Вообще-то я принц.
ГОСКОНЦЕРТ. Тогда одиннадцать пятьдесят выход плюс суточные. С вами поедет Розенкранц Иванович, валюту будете отдавать ему.
Виктор Шендерович. "Гамлет и Госконцерт" (из цикла "Диалоги театра абсурда")


"Это театр наций, да?... а каких наций? всех?!." - недоумевала наивная героиня Марии Смольниковой в (до осени выбывшей из репертуара) крымовской "Му-му" - на спектакле "Иранская конференция" она могла бы получить четкий ответ на свой вопрос. Хотя пьеса Ивана Вырыпаева написана не специально для Театра Наций, и даже самим Вырыпаевым уже поставлена в Польше, где Вырыпаев давно проживает, более того, не так давно показана польской труппой в Москве (я не ходил - отчасти по принципиальным соображениям, отчасти по недостатку времени в тот период), теоретически, концептуально лучше площадки для первой русскоязычной сценической версии "Иранской конференции" не найти, как не найти "крыши", под которой можно собрать такой актерский состав, а вернее, несколько составов сразу, потому что почти на каждую роль здесь заявляется по два, а то и по три исполнителя.

Пьеса представляет собой десяток монологов, лекций, заранее подготовленных докладов либо импровизированных выступлений участников пресловутой "конференции", как бы научной, проходящей как бы в Дании, но как бы по "иранской" проблеме (что Дания, что Иран - чистая условность) - хотя порой персонажи друг друга перебивают, задают вопросы и отвечают на них, плюс ведущий вклинивается с комментариями, в основном каждый герой существует отдельно от остальных, что и для артистов, и особенно для режиссера создает дополнительные трудности.

Виктор Рыжаков, по сути первооткрыватель Вырыпаева-драматурга, лучший и наиболее последовательный театральный интерпретатор его текстов, как и следовало ожидать, с формальной задачей освоения этой близкой к литературному совершенству, но неудобной, будто бы неподъемной в сценическом освоении драматургической конструкции (где настоящих "действующих лиц" нет, а есть лишь "говорящие головы", главным же героем остается авторский текст во всем его притворном многоголосии...) при поддержке сценографа Николая Симонова, видеохудожника Владимира Гусева, художника по свету Максима Бирюкова отлично справляется. Под приспущенным, нависающим над головами персонажей-участников "потолком", на зеркальном" полу", на стульях из прозрачного пластика, со стеклянными бутылками дорогой минеральной воды - герои и, соответственно, исполнители все словно на ладони, словно сами прозрачны, на самом же деле герметичны, замкнуты, и лишь в дистантном, бесконтактном взаимодействии исполнителей внутри фантастически выстроенного режиссером ансамбля их надуманные, искусственно сконструированные и подогнанные под предзаданную идеологическую матрицу характеры чуть-чуть постепенно приоткрываются.

Пьеса выстроена по-вырыпаевски хитрО, тень на плетень он наводить умеет. Номинальные персонажи - западно-европейские, скандинавские интеллектуалы - ученые, писатели, журналисты с нарочито распространенными, типичными, узнаваемыми, но при этом (именно поэтому) абстрактными именами и фамилиями Густав, Даниэль, Паскуаль, Филипп: Расмусен, Ларсен, Петерсен, Кристенсен (для кворума не хватает разве что драматурга Йобсена с его пьесой о любви благовоспитанной девушки к головке швейцарского сыра) разных воззрений и с разным жизненным опытом, размышляющие не столько даже о противостоянии востока и запада, "материалистического" западного уклада и "духовного" восточного (включая не только Иран, но и Россию, и заодно Латинскую Америку приплетая), сколько о месте современного Запада в современном мире вообще, о собственном, то есть, месте, и это место представляется на пересечении их "докладов" не просто неустойчивым, зыбким, но ускользающим, куском почвы, уходящим из-под ног. В общую композиционную структуру вписано десять более или менее, но так или иначе достаточно развернутых, законченных монологов, внутри которых опять-таки парой фраз или намеком присутствует, пробиваясь, просвечивая сквозь абстрактно-обобщенные социально-философские положения личные взаимоотношения спикеров, частная, семейная трагедия каждого из "докладчиков".

Действие (если можно так сказать по отношению к "конференции", которая благодаря форме спектакля, за счет крупных планов на видео, отдельных реплик "с места" и т.д.) неожиданно приближена к ток-шоу, и не пропагандистскому, а развлекательному! особенно если за ведущего модератора дискуссии выступает шоумен Андрей Фомин, работающий в очередь с Владимиром Большовым - в заявление "мнение организаторов конференции может не совпадать с мнением участников" они явно вкладывают разный смысл) открывает Даниэль Кристенсен - Игорь Гордин оказался единственным в ансамбле, у кого нет состава: обещанный с ним в очередь Игорь Золотовицкий в процессе репетиций незадолго до премьеры по неизвестным причинам отпал, и честно говоря, кого-то на месте Гордина представить невозможно. При том что Гордин, очевидно с подачи режиссера гиперболизируя комичные, необаятельные черты датского либерального интеллектуала, активиста движения "Европейский ислам" (сам герой не мусульманин, но помогает приезжим адаптироваться, вписаться в европейский уклад) чем-то продолжает линию аналогичных своих героев (и в том числе Джорджа из "Кто боится Вирджинии Вулф?" из спектакля Камы Гинкаса по Эдварду Олби), превращает его если не в карикатуру, то по меньшей мере в отчасти нелепого, жалкого и смешного человечка. Несмотря на всю рациональность, доходчивость, аргументы его не убеждают (так и задумано автором, понятное дело): могу предположить, что артисту в таком частично "комедийном", непривычном амплуа выступить интересно (кстати, Гордин и Рыжаков когда-то одновременно начинали в Москве у Гинкаса и Яновской в МТЮЗе, участвовали, среди прочего, в чеховском "Иванове" Генриетты Яновской), и в то же время слишком заметно, до какой степени по-человечески, мировоззренчески актер сопротивляется изнутри своему герою, всему, что тот декларирует и каким он представлен в спектакле, от собственного, от первого лица явно желая (ну или во всяком случае имея) сказать нечто иное, противоположное.

Последнее касается не только Гордина, но и многих других участников ансамбля. В меньшей, вероятно, степени. Ильи Исаева, поочередно с Авангардом Леонтьевым и Юрием Стояновым заявленного на роль еще одного западного "гуманиста" Оливера Ларсена, чей доклад содержит косвенные, вольные или невольные аллюзии к "Жертвоприношению" Тарковского (кстати, скандинавской копродукции этого "духовного" и "эстетического" предшественника Вырыпаева по импорту самовывозом шарлатанских "высокодуховных" снадобий на запад). Тогда как Авангард Леонтьев, то бишь его Ларсен, сперва производит впечатление ученого сухаря, постепенно он разгорячается, но не знаю, насколько осознанно, Леонтьев, как и Гордин (а Исаев вот совсем нет) персонажа подает в ироническом ключе, ну если не через клоунаду напрямую, то с элементами шаржа определенно, его Ларсен вызывает смех (исаевский - сочувствие). В большей - Виталия Кищенко и Антона Кузнецова.

Кищенко-Густав Йенсен натягивает на себя маску насмешника-релятивиста, утверждающего, будто свобода - иллюзия, фикция, коль скоро человек - "мешок генов". Антон Кузнецов-Магнус Томсен - наиболее откровенный, можно сказать что и агрессивный апологет "западного" мышления в его практическом, прикладном применении, у него и внешний имидж подобающий, близкий к панковскому. Алексей Вертков в той же роли тоньше, спокойнее, работает "по школе"... в его персонаже гротесковых красок считай нет, и нет "воздушного кармана" между вымышленным героем (обобщенным до клише заводным политобозревателем, ставшим в детстве жертвой домогательств), и современным достаточно молодым русскоговорящим актером (которого я знаю лично и высоко ценю за талант и профессионализм...).

Индивидуальные микро-сюжеты, виртуозно упакованные Вырыпаевым в проникновенное пустословие выступающих, даны наметками, потому так занимательно вылавливать их в потоке абстрактных рассуждений. Не сразу проговаривается Кристенсен о том, что поворотом в его воззрениях стала гибель матери в автокатастрофе (что, между прочим, еще сильнее и конкретнее роднит этого персонажа с Джорджем из пьесы Олби!). Рассказ Ларсена об ученом, у которого сгорел давно ненужный ему дом вместе с рукописью долго вынашиваемой книги, передается как бы со слов друга, но можно предположить, что Ларсен имеет в виду самого себя, просто не хочет чересчур раскрываться, исповедаться публично. Магнус и Эмма - однокашники по университету. Военная журналистка Астрид Петерсен мало того что три месяца провела в плену у исламистов, так вдобавок раньше несколько лет была замужем за Густавом Йенсеном, и потому их идейное противостоянии получает у Вырыпаева дополнительную субъективную подоплеку - взаимную обиду. У Йенсена при том два года назад покончил жизнь самоубийством сын (невозможно понять, их общий с Астрид? или от другой, неведомой жены?). А отвязный телеведущий Магнус когда-то стал жертвой священника-"педофила", и судя по тому, с какой настойчивостью он напоминает об этом отцу Августину, остается догадываться, не отец ли Августин, предлагающий ныне Магнусу выпустить из себя старую боль, оказался тем священником... (оттенок, актерами и режиссером нарочито или бессознательно смазанный...) Наконец, самая благодушная из выступающих, телеведущая Эмма Шмидт-Паулсен, повествующая про свои впечатления от жизни в перуанской деревне, населенной будто бы обездоленными, а на деле счастливыми, не в пример датчанам, имеющими "секрет внутри" людьми, приглашена (как она сама говорит) на конференцию только в силу того, что она жена премьер-министра страны.

Отец Августин в выходных данных спектаклях идет первым номером, хотя появляется на сцене в самом конце пьесы (до этого мелькнет на видеоэкране с краткой репликой) - но в одном из составов его играет Евгений Миронов... И в каждом жесте Игоря Хрипунова, актера замечательного, очень недооцененного (Треплева в богомоловской "Чайке-2", Леди Макбет в "Макбете" Яна Кляты...) просматривается, что весь пластический рисунок выстроен под мироновскую психофизику, под жесты, под интонации Миронова; еще и поэтому увидеть в спектакле именно отца Августина, протестантского священника, изгнавшего панк-группу из церкви, священника, но протестантского, протестантского, но священника, лицо "духовное", поборника "традиционных ценностей" (и, не исключено, тайного "педофила"-совратителя) можно только в составе с Хрипуновым. Тогда как Миронов играет Миронова, играющего, в свою очередь, даже не священника, сколь угодно условного (в мире вырыпаевских пьес все условно, обобщено до знака), но то, что ожидают от Миронова в образе "условного священника"... Примерно как в "Вагоне системы Полонсо" Миронов изображает не Ленина, но слепок с мифологической ленинианы - там это срабатывает блестяще, в "Иранской конференции" не очень здорово... Миронов "фонтанирует", импровизирует, комикует, переходит на интерактив, обращаясь уже не к партнерам по сцене, но попутно и к залу... Забавно было бы и состав с Верником в роли отца Августина поглядеть!

Виталий Кищенко всю свою "витальность", "нерв", способность доводить себя до истерики на пустом месте, наработанную постоянным сотрудничеством с Евгением Марчелли, вкладывает в нигилистические филиппики Йенсена. Светлана Иванова-Сергеева - идеальная рыжаковская актриса, точнее всех передающая вырыпаевскую амбивалентность, тогда как Ингеборга Дапкунайте в образе "жены премьер-министра" и "бывшей телезвезды" веселится напропалую, тараторит взахлеб, с увлечением, сбивчиво, рисуя свою героиню юродивой, да чуть ли не просто дурочкой.

Вениамин Смехов - тут у них прослеживается общее в подходе персонажу с Авангардом Леонтьевым - не пренебрегает даже вольной или невольной самопародией, выстраивая образ признанного, увенчанного и почивающего на лаврах 90-летнего музыканта Паскуаля Андерсена (куда ж в Дании и без Андерсена...). Тогда как в очередь с ним играющий Станислав Любшин, меньше года назад блистательно мелькнувший - увы, всего на несколько показов в "Славе" Виктора Гусева (но не в известной питерской постановке Константина Богомолова, а в мало кем замеченной эскизной версии той же пьесы, представленной Михаилом Рахлиным в МХТ) -

https://users.livejournal.com/-arlekin-/3800301.html

- тут снова используется в амплуа "благодушного патриарха", но в отличие от своей роли в "Славе" и от того, что делает в "Иранской конференции Вениамин Смехов - резкий контраст, пожалуй, только Дапкунайте и Иванова-Сергеева столь же несходны в воплощении своих персонажей, как Смехов и Любшин - избегает иронической, скептической, карикатурной гиперболизации. К тому же на прогоне Любшин - ничего страшного, обычное дело - подзабыл слова, Фомин и Миронов подсказывали ему текст, что смотрелось мило и даже придало статичному действу некой живости, спонтанности, мало того, показалось мне символичным: не столь уж редко сталкиваюсь с мэтрами, которые с чужого голоса берутся поучать остальных, как всем жить и зачем, воспитывать молодых и уже немолодых, продвигать некие "вечные ценности" (в противоположность тем, что но так же настойчиво, убежденно и тоже с чужих слов двигали совсем недавно...).

И самое главное, ключевое по составам - как ни хороша Марина Дровосекова, одна из ведущих актрис "Сатирикона" (говорят, не менее яркая и убедительная в "Иранской конференции" также - я сам состава с ней не видел), но мне кажется, смотреть "Иранскую конференцию" нет смысла без Ксении Раппопорт в роли Астрид Петерсен; на втором утреннем прогоне я уже ждал с нетерпением ее выходов, ее монолога, реплик ее героини. Астрид Петерсен у Вырыпаева воплощает максимально отчетливо идейные положения и психологические противоречия собирательного "европейского либерала". Ей и не кому другому отданы Вырыпаевым сформулированные до однозначности таблицы умножения принципы "четырех вселенских прав", с позиции которых она (не стоит забывать, проведшая три месяца в плену у мусульман и подвергавшаяся там насилию) выступает по отношению к нигилистической демагогии оппонентов. И неслучайно, разумеется, Вырыпаев последним по счету, но не последним по значению из четырех означенных прав выводит "право на свободу сексуальной ориентации", тем самым сознательно, умышленно, расчетливо принижая остальные, "право на жизнь", "право на знание".

Редуцируя "права человека" до "права на сексуальную ориентацию", Вырыпаев ставит западных апологетов "духовности" и критиков "комфорта" в заведомо выгодную позицию по отношению к уязвимой позиции журналистки с именем популярной шведской сказочницы (а помимо всего прочего Вырыпаев с этими культурно-языковыми ассоциациями обращается филигранно!). И тогда уже слова тележурналистки Эммы про "секрет в глазах" у "счастливцев", живущих в неблагополучных, некомфортных странах, обретают вес, значение и полемическую убедительность в противопоставлении убожеству (якобы) "спокойствия" и "комфорта", на которых держится западная цивилизации и которые (оказывается) в действительности являются для нее не средством, не основанием, но целью.

Примечательная деталь: Эмма "неожиданно" припоминает, что Астрид, гуманистка, ревнительница "права на жизнь", первого среди остальных "вселенских прав человека" и, по ходу выясняется, не только человека (она два года как стала вегетарианкой!), в фейсбуке призвала казнить террористического главаря. Вырыпаеву до того важно "дискредитировать" журналистку, что хотя он и отдает провокационный вопрос о смертной казни для террористов не одному из идейных ее оппонентов по конференции, но ее простодушной союзнице-телеведущей, все равно это момент уязвимо-прямолинейный, выдающий истинные намерения драматурга, разваливающий "объективную" полифоничность конструкции - Ксения Раппопорт даже его поворачивает "на пользу" своей героине, подлинность ее эмоций в связи с травмой, полученной в мусульманском плену от этого самого исламиста-насильника, перешибает формальную амбивалентность созданного вырыпаевым образа Астрид и вместе с ним двусмысленность, противоречивость ее мировоззренческой позиции.

Начиная с "Танца Дели", и далее в вершинном воплощении "Иллюзий", и потом вплоть до "Солнечной линии" Вырыпаев тиражирует "систему зеркал", в которых (подобно прозе Пелевина) отражается вакуум его натужного фальшивого проповедничества. Причем, важно понимать, это совершенство формы, а не стиля, не языка; язык реплик и монологов Вырыпаев наоборот, сознательно (особенно это заметно - опять-таки доведено до совершенства! - в "Солнечной линии") редуцирует до клише, до сериального, скетчкомовского пошиба речевых штампов; и логично, что наиболее, просто чудовищно примитивен в "Иранской конференции" текст стихов "нобелевской лауреатки". В том и фокус драматургии Вырыпаева - по отдельности, если разобрать его конструкции, она целиком состоит из банальностей, пошлостей, откровенной лжи и графоманской чуши, которой Вырыпаев забалтывает, гипнотизирует до полного отключения способности к рациональному, трезвому, критичному мышлению; оригинальность Вырыпаева , причем новизна революционная в масштабах всей истории мирового театра, сводится к его умению выстроить так композицию, такую "систему зеркал" сконструировать, в которой как бы не остается места ни для чего подлинного, все условно, кроме той идеи, которую втюхивает драматург (идея - фуфло, но это уж другой разговор).

В связи с "Иранской конференцией" особого упоминания заслуживает “Mahamaya еlectronic devices” - спектакль, выпущенный в свое время (три с половиной года назад) к 10-летию театра "Практика" и в момент его кризиса, показанный пару раз, по пьесе, которую, кажется, больше нигде не ставили и никто не знает... между тем, похоже, именно эта пьеса обозначила предел, до которого дошел Вырыпаев в развитии своего драматургического метода, явила наиболее совершенный, законченный его образчик, после чего, отыгрывая назад (к фиктивным, но персонажам, к иллюзорным, но сюжетам...) и конкретно от этой пьесы отталкиваясь, написал "Иранскую конференцию":

https://users.livejournal.com/-arlekin-/3202641.html

Уже сегодня и навсегда вставший в один ряд с другими изобретателями театра - а Вырыпаев, несомненно, заново изобрел театр, и с этой точки зрения его фамилию уместно писать через запятую с Эсхилом, Шекспиром, Ибсеном, Беккетом, Стоппардом... - Вырыпаев в пьесе за пьесой через псевдо-полифоническое "отрицание отрицания" проталкивает идею "приятия мира во всей его полноте", предлагает "сказать миру "да", когда он говорит тебе "нет", что означает, среди прочего, будто "миф - это реальность", "свобода - это прежде всего свобода от себя", когда ты "отдаешь не то, что хочешь отдать, а то, что у тебя хотят взять" (ну и все в том же духе, легко продолжить: "война - это мир", "незнание - сила" и т.п.). Так и "Иранская конференция" после "выступлений" датчан и разных там прочих шведов увенчается стихами иранской поэтессы Ширин Ширази, за написанную в 17 лет книжку удостоенной Нобелевской премии и... смертного приговора от "стражей исламской революции", замененного двадцатью годами домашнего ареста... Ну если нынче Нобелевскую премию дают за подобные вирши, то впрямь неладно что-то в датском королевстве... впрочем, еще и на за такое дают - важно другое.

С Равшаной Курковой в очередь Ширин играют Нелли Уварова и Чулпан Хаматова - но их я не видел, оба раза на Куркову попал. Могу лишь предположить, что Хаматова - это Хаматова, про Уварову и предполагать ничего не могу... А Равшана Куркова безупречно соответствует и тону пьесы, и стилистике постановки: ее полувнятная - вместо открытого декламаторского пафоса - скороговорка, у Вырыпаева как бы "оправдывающая" все, что с Ширин произошло, ее "любовью" и той "внутренней свободой", которая в заключении не погибла, а чуть ли не развилась, усилилась (неизвестно, правда, что было бы с этой свободой, если б свершился вынесенный героине смертный приговор... вероятно, по Вырыпаеву, тогда б девушка достигла абсолютной свободы еще легче, еще быстрее обрела повод сказать этому миру "да"...), подобно распадающемуся на "пиксели" видеоизображению всех выступающих, "растворяется" в течение речи актрисы, обволакивает и героиню, и всю обстановку этой инсценированной дискуссии с ее ловкими драматургическими подменами и подставами.

Подмены и подставы - основной прием, пускай и великолепно замаскированный формальными наворотами, которым Вырыпаев пользуется на протяжении последних лет десяти, с "Танца Дели" и далее везде. Забавно, что его собственный опыт приближения к пресловутому "секрету в глазах", тем временем, бля буду, сводится (в лучшем случае) к глюкам по укурке, и как он "отдает", я тоже немножко в курсе (Вырыпаев привозил собственную версию "Иранской конференции" из Польши и своим московским знакомым на просьбу о приглашениях настойчиво предлагал купить билет), то есть все эти его "невыносимо долгие объятья", толкуемые им "секреты", что должны позволить человеку "чувствовать себя по-настоящему живым", для него подобны тому, что испытывает в богомоловском "Идеальном муже" производительница резиновой хрени Гертруда Тернова, когда деньги приходят ей на счет, всего и делов-то, весь его "унутрянный секрет".

Наглая, циничная релятивистская демагогия в эстетически, формально безупречной обертке, догматика под видом диалектики - запатентованное вырыпаевское ноу-хау. Однако же нельзя не признать, что, как говорили советские литературоведы-марксисты о Льве Толстом, талант художника все-таки преодолевает ограниченность проповедника (и, я бы добавил, цинизм менеджера): конструкции, воздвигаемые Вырыпаевым, столь виртуозно выстроены, что пускай даже и задуманные как обманки, они оказываются ловушками, в которые попадается и сам автор тоже. Рыжаков не подвергает ревизии идеологию пьесы (а она, несмотря на всю видимую, иллюзорную диалектичность, абсолютно однозначна, ее проповеднический, пропагандистский пафос всплывает на поверхность ежеминутно, в любой фразе любого персонажа - такое просто не тонет ни в какой словесной мути!), он не идет поперек автора, но поверх его "сложностей" предлагает свои, сугубо театральными средствами реализованными. И когда в этой умноженной системе "зеркал" возникает живой - "по-настоящему живой", пользуясь демагогической вырыпаевской риторикой - актер, чья психофизика соответствует характеру персонажа, а собственные убеждения созвучны тем, что персонаж транслирует, то вся "вавилонская башня" драматургических ухищрений осыпается вмиг и на первый план выходит то, перед чем Вырыпаеву с его (снова вспоминаю шутку из капустника Богомолова к 20-летию "Золотой маски") "духовной практикой и практичной духовностью" придется отступить.

В спектакле Виктора Рыжакова таким "по-настоящему живым" началом поперек авторской логики становится Ксения Раппопорт и, соответственно, ее героиня Астрид Петерсен. Как и остальные "западные либералы", она в спектакле представлена отчасти ущербно, карикатурно: персонаж Гордина, нервно мнется; исаевский Ларсен дергается; телеведущая и жена-премьер-министра Эмма в исполнении Ивановой-Сергеевой меньше, у Ингеборги Дапкунайте больше, но так или иначе оставляет впечатление инфантильной дуры; а "ущербность" героини Раппопорт максимально броская, она заикается, иногда почти застывает в параличе, не способная продолжить фразу - но выходя на повышения градуса пафоса, вымышленная, абстрактно-обобщенная Астрид "забывает" про заикание, ее убежденности, основанной на чувственном опыте (и не какой-то там "духовности", а насилия, испытанного в мусульманском плену) нечего противопоставить, невозможно ее опровергнуть. Так вопреки всем ухищрениям формальным, эстетическим, идеолого-демагогическим в спектакле торжествуют не лживые пропагандистские клише (и тут следует оглянуться, что жизненный путь Ивана Вырыпаева до сих пор пролегал из Иркутска через Москву в Варшаву, то есть даже чисто географически с Востока на Запад, не наоборот), но честность, ответственность и здравый смысл.

Попутно, отвлекаясь от темы конференции и в целом пьесы, стоит обратить внимание, что билеты на спектакль, слышно, идут по 250 долларов... Неужели правда?! Узнал от американской пары, с которой познакомился на Богомолове и потом встретился еще раз на Бутусове - они сказали, что таких цен нигде не встречали и на премьеру в Театр Наций они, приезжая в Москву специально ради спектаклей, поэтому не идут. Зато могу себе представить, что за публика идет и ради чего - и как эта публика два часа в ожидании Миронова с Хаматовой (а они ближе к финалу появятся! если появятся - составы-то разные... я вот с двух попыток не дождался Хаматовой) слушает нечто в духе "смерти нет, моя прекрасная Гульбахар!" (эту фразу из якобы иранского фильма лейтмотивом повторяют герои вырыпаевских "Пьяных", раньше великолепно Рыжаковым поставленных), нетрудно догадаться с каким нетерпением... Не мое это дело и бог бы с ними, но помимо всех прочих, заложенных драматургом, режиссером и актерами многочисленных осмысленных противоречий спектакля я бы не игнорировал и это: с одной стороны, где б еще подобный проект мог с таком виде осуществиться, а с другой, как он должен быть и будет воспринят тем зрителем, который захочет и сумеет на него попасть... Вопрос, заслуживающий созыва отдельной конференции!

Но течение реальной жизни возвращает обратно к проблематике спектакля, вносит свои коррективы и заставляет смотреть на вырыпаевскую пьесу не просто как на театрализованный "плюрализм в одной голове", но все-таки на столкновение несовместимых в социальной практике мировоззренческих теорий. За несколько минут до второго утреннего прогона/пресс-показа пришло сообщение - освободили Серебренникова, о чем Виктор Рыжаков объявил под аплодисменты собравшихся, да и как не радоваться: после двух лет идиотского следствия и бредового суда знаменитого режиссера... ну нет, не оправдали, не отпустили на все четыре стороны, но все-таки сняли домашний арест и назначили подписку о невыезде до вынесения приговора - свобода, победа, уряя!.. Оттого иначе, нежели накануне, в свежем информационном контексте (информация - еще не знание! знание - это опыт!) прозвучал финальный, обволакивающий монолог-речитатив несуществующей иранской поэтессы-нобелиатки Ширази, где в начале она сожалеет, что мы так и не заслушали начальника транспортного цеха в Иране проведение подобной конференции невозможно, а в конце, для пущей наглядности скинув предписанный религиозной традицией платок и открыв вопреки запрету волосы, читает "заблаговременно переведенный на английский" (почему на английский, а не на датский? все спикеры конференции, кроме Ширази, датчане... ну да, конференция же проходит в голове драматурга, вернее, у каждого из нас в голове... оттого и "английский" становится по факту русским... вселенная говорит с каждым на только ему одному доступном языке!) верлибр что-то там про у тебя на глазах убивают детей, а ты, проплывая в лодке, плачь, смотри и люби (слова списать не успел, но в стихах это, право, прекрасно! хотя и смахивает на графоманское эпигонство по отношению к Паулю, скажем, Целану...). По тексту пьесы Ширин, которой смертную казнь за сборник лирических стихов, признанных богохульными, заменили двадцатилетним домашним арестом, утверждает, что спасибо, конечно, шведскому королю, ООН и американскому президенту, просивших исламских стражей о ее помиловании, но жива она не благодаря им, но благодаря... любви... Любви! (произносится с придыханием), и вместо обещанного доклада о положении женщины в сегодняшнем иранском обществе Ширин решила сказать вот об этом вот.

И тогда мысленно после стилизованного "восточного стихотворения" несуществующей персидской поэтессы возвращаешься к прологу - отталкиваясь от упоминания в речи одного из персонажей (Ларсена) шекспировского "Гамлета", видеохудожник до начала основного действия в качестве эпиграфа выводит на сцену цитаты из трагедии: "Дания - тюрьма!" и так далее, в таком случае весь мир тюрьма, и превосходная... В свете чего по вырыпаевской логике и в продолжение темы Кирилл Серебренников с высоты его опыта и, следовательно, обретенного знания мог бы подхватить тему "Иранской конференции", развить мысль, поделиться свободой и любовью, которую обрел за период ареста - если, разумеется, пары лет достаточно, хотя я допускаю, необходимо двадцать, а в оптимальном варианте сразу смертная казнь. Рассуждения в русле "да, мы живем при тоталитарном режиме, но есть нечто большее, чего у нас не отнять" к тому весьма, на мой взгляд, располагают, и даже настоятельно того требуют.

Как шутит один мой старый знакомый, известный эстрадный артист, "и у нас как в Дании: двух ебут, а третий в ожидании". В борьбе "кока-колы против Аллаха" - для затравки ведущий "Иранской конференции" в начале шоу использует, ссылаясь на неназванного приятеля-коллегу, такую юморную формулировку - выбирать сторону "кока-колы" как бы неприлично, неудобно, несолидно... а с Аллахом, получается, стоит попробовать, ну на худой конец с некой абстрактной дикарской "духовностью", за тиранией и варварством уловить "нечто большее", за уродством и скотством увидеть свет возвышенного, разглядеть "секрет в глазах" - и ощутить, что "живешь по-настоящему", вместо затхлого "спокойствия и комфорта", который только и может предложить западный "рациональный гуманизм". Отдельный вопрос, почему "религиозный традиционализм" над непременно откапывать в террористических сектах и мафиозных кланах, а не во вселенской христианской церкви - но тут уже вступают в силу соображения художественные: "смерти нет, моя прекрасная Ширин Гульбахар!" - набор слов покрасивше и позагадочнее, чем давно секуляризованная и через поп-культуру вышедшая в тираж евангельская риторика (православие не предлагать), чего уж там.

Собственно, за счет художественной - высокохудожественной, творчески оригинальной, мастерски выделанной - формы Вырыпаев и пропихивает откровенно людоедские идеи, при том что у людоедов идей нет, они от природы таковы, а вот когда людоедство принимаются защищать и пропагандировать интеллектуалы, художники, творцы - тогда и получается "Иранская конференция". Литературные приемы манипулятивных технологий Вырыпаева очень ведь примитивны - их просто разобрать на примере, взяв конкретный текст пьесы, монологов Кристенсена (не основной части его "доклада", а ответа на вопрос "из зала") и отца Августина, где первый в одну кучу валит прожарку стейка с массовыми убийствами, а второй в нагромождение банальностей ("сахар сладкий", "вода жидкая"...) подмешивает сомнительные либо бессмысленные афоризмы ("форма бокала и содержание бокала - одно и то же"), из чего непостижимо выводит "нужную" автору мораль ("боясь нарушить права человека, мы готовы горячее называть холодным, синее — желтым"), и, погруженный в бесконечное струение обволакивающих вырыпаевских периодов, сомнительный постулат уже кажется, да практически и становится общим местом, не вызывающим возражений, а массовое убийство в свете "чего-то большего" низводится по степени ничтожности до прожарки стейка; ну и если "цель" как поездку в соседней город экстраполировать до "цели" как "смысла жизни" и перспектив существования народа, государства, человечества - само собой и у здравомыслящего человека голова закружится.

Виктор Рыжаков работает с вырыпаевским текстом настолько осторожно, аккуратно - по-саперски (поди ошибись!) - что вместе с актерами мнимой диалектике, заложенной в пьесу (и эту, и любой другой опус Вырыпаева) придает ну по меньшей мере местами подлинность, не позволяет ей превратиться в подобие синклита михалковских двенадцати апостолов посреди школьного спортзала. Ту подлинность, о которой применительно к Достоевскому (с его исследованной литературоведами "диалектичностью", "полифоничностью", и для Вырыпаева во многом, по части формы опять же, послужившей образцом) говорил Кама Гинкас (за неимением под рукой подобающих высказываний классиков марксизма-ленинизма сошлюсь на Каму Мироновича):

"Терпеть не могу праздных рассуждений и абстрактных философий. Я хотел бы обращаться к "умным чувствам". Не просто к чувствам, а к чувствам, возникающим в результате открытий, которые человек делает, сталкиваясь с жизнью. Я много ставил Достоевского. А он очень не любил Запад вообще, в частности Вольтера и все рационалистическое и просветительское. Вспомните знаменитую скульптуру: Вольтер в вольтеровском кресле. Сидит старичок с ехидной улыбочкой, подагрические ноги сунул в очаг. Вот так, сидя у очага, он философствует, жонглируя остроумными парадоксами. Персонажи Достоевского тоже много рассуждают, но они рассуждают с пальцами, прищемленными в дверях, иногда до такой степени прищемленными, что уже от рук ничего не остается. Их рассуждения рождены невыносимостью жизни. Не потому, что она невыносима сама по себе, а потому, что даже замечательная жизнь невыносима: она огромна, непостижима, потому что мы маленькие, мы смертные, и потому что мы меньше, чем мы бы хотели. Потому есть муки. (...) Европа рассуждает иначе. Они всегда были и остаются более сытыми, у них всегда есть очаг, дрова, и всегда есть слуга, который подбрасывает дрова в очаг. Даже самому не надо с вольтеровского кресла вставать. У меня это вызывает юмор".

Вырыпаев типа "вслед за Достоевским" критикует и высмеивает Запад - позволяя условному "западу" диалектическую возможность ответных ходов, но за собой, за "мастером игры", с ехидной улыбочкой оставляя в подстроенном, неравном конфликте последний, решающий аргумент. Однако Вырыпаев не в пример Достоевскому еще и форму театрализованному диспуту придает рациональную, рафинированно-интеллектуальную, то есть "западную", очищенную до абстракции, с приправой из конкретных деталей в виде намеков, зародышей не развивающихся личных, индивидуальных микро-сюжетов.

Насколько любой из актеров сохраняет зазор между собой и своим фиктивным персонажем, сознает он или его фиктивность или присваивает его себе как конкретную личность с индивидуальной судьбой, характером, а значит и взглядами, настолько в меньшей или большей мере "полифония", "плюралистичность" пьесы оказывается в спектакле убедительной либо фальшивой. Составы сборно-разборные, актеры взаимозаменяемые, я сходил на два прогона "Иранской конференции" и семь из десяти персонажей видел в альтернативных воплощениях, иногда при знаковой, принципиальной разнице актерских подходов. Но умозрительно складывая в одном составе Большова, Исаева, Хрипунова, Иванову-Сергееву, Верткова, Любшина... а в другом Фомина, Миронова, Дапкунайте, Кузнецова, Смехова... - два несовместимых даже по настроению, не то что по содержанию спектакля получается!

И с точки зрения художественной формы все это, начиная с технологий, которые эксплуатирует Вырыпаев уже по инерции, заканчивая добавляющим подлинной неоднозначности к присущей пьесе мнимой режиссерским решением и актерской его реализацией, чрезвычайно любопытно! Вырыпаеву же с его проповедничеством тоже на хлеб с маслом, пожалуй, достанется. А что до его "посланий", то урок из них небесполезный вынести все-таки можно - они как минимум помогают выработать сопротивляемость организма, устойчивость сознания к манипулятивных технологиям сколь угодно изощренным, чтоб не оставаться в дураках-интеллигентах и чтоб никакая лживая корыстная гнида в целом свете не смогла тебя наебать. Кока-кола акбар!

(comment on this)


<< previous day [calendar] next day >>
> top of page
LiveJournal.com