?

Log in

No account? Create an account
Широко закрытые глаза

> recent entries
> calendar
> friends
> profile

Sunday, March 10th, 2019
5:46p - оркестр "Музыканты Лувра", дир. Марк Минковски в КЗЧ: Глюк, Рамо
Два подряд музыкальных разочарования, и даже не знаю, какое досаднее - "Кронос квартет" или Марк Минковски: оба концерта долгожданные, многообещающие, да общий восторг по тому и другому поводу кругом зашкаливает, а все мимо меня... "Кронос" я впервые живьем услышал, хотя они приезжали в Москву раньше более регулярно, чем за последнее время; Марк Минковски в Москве до сих пор всего раз работал, то есть выступал неоднократно, но в рамках одного проекта - дирижировал "Пеллеасом и Мелисандой" Дебюсси. Постановка Оливье Пи на сцене театра им. Станиславского и Немировича-Данченко форматом приближалась скорее к перформансу, а то и к визуально, сценографически изящной, но статичной инсталляции, главным героем в ней была именно музыка, Минковски работал с оркестром превосходно, однако прокат спектакля жестко регламентировался количеством показов, публика ходила маловменяемая (и сейчас-то ненамного лучше, а тогда, около двенадцати лет назад, иной попросту не существовало в природе, впоследствии хоть что-то проросло...), дирижер в антракте, помнится, дополнительно - и безрезультатно, само собой - обращался к аудитории в антракте с лишними просьбами не пользоваться мобильниками... то есть впечатления остались достаточно сильные и яркие, но неоднозначные:

https://users.livejournal.com/-arlekin-/905282.html

Теперь судя по тому, что несмотря на совпадение-наложение синклит маленьких любителей искусства в полном составе предпочел "Музыкантов Лувра", а не сольник Юлии Лежневой, ставки еще сильнее возросли и повысились ожидания. И нельзя не признать качества собственно музицирования, которое показал оркестр, не восхититься соло и ансамблями, в первую очередь, деревянных духовых. Но куцая, вроде бы и рафинированная, а на деле попсовая, еще и отчасти с "просветительской" нагрузкой, а отчасти в "эстрадной" подаче программа на меня подействовала удручающе.

Первое отделение - музыка к балету "Дон Жуан" К.В.Глюка. Собственно музыки - минут на двадцать от силы всей радости. Короткие, обрывочные фрагменты, где-то пересекающиеся - расхожая барочная практика - с другими произведениями композитора (правильно же я понимаю, Глюк в финале "Дон Жуана" использует "Танец фурий" из "Орфея"? точнее, в "Орфее и Эвридике" - из "Дон Жуана"... или это у меня у самого уже глюки?): музычка (за исключением опять-таки переходящих из названия в название шлягеров) симпатичная, но не столько выдающаяся, сколько характерная для определенной эпохи, несущая ее колорит. А вдобавок к тому Минковски каждый лаконичный (если не сказать грубее) кусочек предварял пояснениями на французском языке с вкраплениями отдельных русских слов (типа "карашо" и "конес") - тоже, может, из стремления к барочной "аутентичности", но выглядело это жалким заигрыванием с аудиторией, неинтересным и утомительным, даже учитывая, что я какие-то из его комментариев худо-бедно понимал (когда-то учил французский, немножко вспомнил по ходу), благо лексику он использовал простейшую, увязывая каждый фрагмент с сюжетом либретто (полагаю, что реставрированного, реконструированного или попросту пересочиненного), и с поправкой на локальные ассоциации, на ожидания русскоязычной аудитории (уж что аудитория уловила там по-французски, я не знаю, лично я далеко не все разобрал, некоторые пытались соотносить конферанс с текстом в буклетах, только сильнее отвлекаясь от предмета, от музыки непосредственно).

Второе отделение программы объемнее, но тоже "монографическое" в своем роде: "Воображаемая симфония" Ж.Ф.Рамо. Тут уже Минковски говорил по-английски (а я поймал себя на том, что его английский ловлю хуже, чем его французский...), отмечая скупым просветительским ликбезом, что Рамо - величайший французский композитор, "отец Дебюсси", "отец Равеля" и т.д.; кратко характеризуя отдельные номера, но не разбивая их на этот раз, правда, а лишь предваряя обе из частей несуществующего, искусственно сконструированного "цикла": симфоний Рамо не писал, в сущности, его эпоха современного понимания симфонии и не знала до поры, а "воображаемая" составлена из оркестровых, преимущественно танцевального плана эпизодов различных опер. А зачем вообще называть подобный микс "симфонией"? Подборка - с натяжкой на двухчастную сюиту.

Полагаю, что в интерьерах Лувра, а лучше того на лужайке Версальского парка теплым летнем вечером, подобное мероприятие оказалось куда уместнее, чем в академическом зале; ну или, если уж превращать концерт в шоу - то шоу маст би веселее, энергичнее. Не захочешь, а вспомнишь Курентзиса, который полтора года назад тоже играл со своим коллективом программу Рамо, и примерно те же куски (ну некоторые номера абсолютно точно повторяются и у Курентзиса, и у Минковски - "танец африканских рабов" из "Галантных Индий", к примеру), водил хороводы, бил в барабан, все это летом, посреди ночи (плясок с барабаном тогда не застал, уж очень поздно было, я пораньше ушел на метро, но очевидцы живописали с упоением):

https://users.livejournal.com/-arlekin-/3551472.html

У Минковски что-то в аналогичном направлении просматривается - на Глюке в испанском танце пара музыкантов забирались на портик с кастаньетами, ударник лупил в большой барабан из-за кулис; на Рамо эксцентрики наблюдалось поменьше, может еще и поэтому изыски французского барокко при неубедительных потугах на оживляж мне быстро прискучили. Все-таки рафинированный, "исторически информированный" академизм - и я это не первый раз для себя отмечаю, та же проблема (еще острее) возникла у меня и на недавнем выступлении ансамбля Венсана Дюместра -

https://users.livejournal.com/-arlekin-/3900652.html

- с цыганским цирком плохо сочетается, даже если изначально, в свое время, светская барочная музыка и создавалась как сугубо развлекательная. На мой взгляд оптимально (и то не всегда, а в некоторых случаях) соединить энтертеймент с исследованием удается Уильяму Кристи... А в чистом виде цирк требует умений, выдумки, энергии, наконец (конес...), тогда уж как у Курентзиса, чтоб с плясками, от души, до упаду (между прочим, в музыкальном плане исполнение Курентзиса как минимум -! - не уступает тому, что представили "Музыканты Лувра"...), иначе не больно хорошо (карашо...) выходит: народ - на первом бисе - хлопает до одури в такт Рамо, а дирижер подначивает, мол, давайте здесь потише, а здесь опять вовсю... - но где же прыжки, где фонарики?! Можно и так, наверное, пускай только в следующий раз на мобильники поверх Дебюсси не жалуется.

(comment on this)

5:48p - "Лестница в небо" реж. Луис Бунюэль, 1952
В тот мексиканский период Бунюэль, чья локальная слава молодости уже осталась в прошлом, а мировое признание зрелости еще не наступило, выпускал по две-три картины за год, и в основном более или менее халтурные. "Лестница в небо" - скорее все-таки "менее" (тогда как, например, в том же году снятую "Женщину без любви" режиссер впоследствии считал худшей своей работой) - это несовершенное, корявое, где-то избыточно "метафоричное", где-то, наоборот, уходящее в характерность и этнографизм, но по-своему "честное" кино. Также оно задним числом очевидно предвосхищает картину 1954 года "Иллюзия разъезжает в трамвае", которая и по композиции стройнее, и по характерологии ярче, и по антуражу (городскому вместо деревенского "Лестницы в небо") колоритнее -

https://users.livejournal.com/-arlekin-/3836728.html

- но структурно-тематические переклички оттого лишь очевиднее, только "Лестницу в небо" можно было бы назвать "Иллюзия разъезжает в автобусе".

Главный герой Оливерио - младший сын в семье, отца, видимо, давно уже нет, а мать плоха, умирает, и хочет оставить сыну наследство, но старшие братья - завязка уже абсолютно сказочная, мифологическая, но здесь скорее библейская, и ветхозаветные мотивы далее развиваются - интригуют против младшего из вредности и жадности. Местный начальник отказывается герою помогать, он с братьями в сговоре, и тогда мать отправляет Оливерио в город к проверенному юристу, который работал еще с отцом. Пока братья окучивают умирающую мамашу на предмет завещания в их пользу, а она из последних сил отказывается его подписывать, Оливерио с односельчанами, включая местного "народного" кандидата в депутаты отправляется в утлом автобусе (у Бунюэля в воспоминаниях "Мой последний вздох" описан с иронией этот макет, муляж) через горный перевал "Лестница в небо".

Поездка сопряжена с разного рода затруднениями, авариями, форс-мажорными обстоятельствами иногда трагического, а иногда и радостного свойства. Встречный автомобиль на горной дороге, где невозможно разъехаться, а у машины еще и задний ход сломан; роды беременной прямо в салоне; разлившийся водоем, откуда застрявший транспорт приходится тащить, запрягая в него волов, пока не найдется фермерский трактор... А кроме того, девица, которая Оливерио, оставившего в деревне жену и ребенка, преследует, фактически его домогается - с неслучайным именем Ракель - тут ветхозаветные подтексты, связанные с историей Иакова, выходят совсем на поверхность. Водитель вместо того, чтоб ехать по маршруту, заворачивает на ранчо к своей матери, у которой день рождения, чтобы вместе с пассажирами спеть ей серенаду - Оливерио спешит и сам садится за руль, оставляя прочих пассажиров вместе с шофером гулять у именинницы, а сам продолжает путь вдвоем с Ракель, которая увязывается за ним. Сюрреалистический эпизод - салон автобуса превращается в подобие райского сада, проросшего изнутри тропическими (что для Мексики, впрочем, не так уж экзотично) деревьями; Ракель-Рахиль, которая потом в воспоминаниях Оливерио явится ему с яблоком в руках, проецируется еще и на праматерь человечества, первую женщину, искусительницу Еву. На пике перевала "Лестница в небо" от лютой грозы укрывшись опять-таки в хлипком автобусе Ракель все-таки добивается от Оливерио желаемого.

По прибытии героя в город, однако, старый адвокат выезжать "на вызов" через опасный горный перевал в отдаленную деревню отказывается, но дает Оливерио дельный юридический совет, как получить наследство без оформленного завещания (там сложная схема с дарением третьему лицу из числа родственников, которая, возможно, актуальна и по сей день, но я в нее, признаться, не вник...). Спустя два дня Оливерио возвращается тем же автобусом - вместо новорожденной спутницей ему на обратном пути становится... покойница, девочка, умершая от укуса змеи... И свою мать в живых дома Оливерио уже не застает - тогда он по совету адвоката украдкой обмакивает в чернила палец умершей и прикладывает его, пока братья не заметили, к полученному от адвоката документу. После чего не сомневается, что причитающееся наследство от него, жены и подрастающего сына не ускользнет. Считать ли такую развязку счастливой, а герой удачливым - большой вопрос: землю и имущество, видимо, он-таки получит - но ведь согрешил, не столько даже против матери (она сама старалась не обделить младшего), сколько против жены, да и против братьев...

В сугубо человеческом, семейно-психологическом, нравственно-этическом, так сказать, "гуманистическом" плане ключевой момент "Лестницы в небо" - отношения героя с матерью и сюжетная линия, связанная с тем, что он (не в пример любящему сыну-шоферу, сворачивающему с дороги ради материнского дня рождения!) оставляет ее в последний момент, на пороге смерти, а вернувшись, находит уже скончавшейся (и за время поездки успевает согрешить...) - возникают ассоциации, в частности, с произведениями русскоязычной литературы советского периода сходной проблематики - с"Телеграммой" Паустовского, 1946, с "Последним сроком" Распутина, 1970 - о которых Бунюэль наверняка понятия не имел до конца жизни (ну о Паустовском, впрочем, может и имел, хотя вряд ли к 1952 году; о Распутине и потом едва ли...). Важен в картине и пласт социальный - житье-бытье мексиканских крестьян весьма колоритно представлено, козы, роженицы и гробы в автобусе; особая юмористическая деталь - во владениях мамы водителя, куда заехала по его произволу вся компания пассажиров, "высаживается десант"... американских туристов, которым показывают "типичное мексиканское ранчо", и гости начинают торговать у местных на сувениры их сомбреро!

И все же очевидно, что для Бунюэля на первом месте библейская, ветхозаветная символика, и вообще религиозная подоплека событий - начиная с того, что в деревне, где живет Оливерио, нет церкви, поэтому сохранился обычай в день свадьбы новобрачных отправлять на "священный остров" в миле от берега - как раз во время этой веселой праздничной поездки приходит печальная весть о том, что мать Оливерио почувствовала себя хуже, пришел ее смертный час.

"Иллюзия разъезжает в трамвае" по поводу "Лестницы в небо" вспоминается не только в связи с отсылами к грехопадению, изгнанию из рая и другими библейскими, бытийными моментами (трамвайщики в "Иллюзии" своим драмкружком инсценируют для товарищей по депо ни много ни мало... фрагменты книги Бытия, касающиеся Сотворения мира!). Я для себя в связи с "Иллюзией..." отметил - и по-моему, этот мотив вообще нигде не осмыслен на должном уровне - специфику символики транспортного средства, что к "Лестнице в небо" тоже имеет прямое отношение: трамвай едет по рельсам, по заданному пути, с которого не может свернуть (иначе случится авария, катастрофа), но опираясь колесами на землю, он подключен к электропроводам, то есть, условно, к "небесам", соединяет собой землю с небом, мир дольний с миром горним; тогда как автобус волен ехать куда угодно (и едет - хоть на день рождения мамы шофера вместо официального пункта назначения!), но также и сверху, даже карабкаясь в горы, он ничем не ограничен, ни к чему не привязан; "электричество" здесь присутствует лишь в виде разрядов молний - очень эффектно, наглядно сверкающих над автобусом, остановившемся в самой высокой точке горного перевала, пока Оливерио с Ракель уединились внутри.

Вместе с тем ветхозаветная образность, сюжетные мотивы, проекции героев составляют отдельный "сюжет в сюжете" фильма, и конечно, "богоборец" Бунюэль обыгрывает их не без иронии, а то и не без сарказма, издевки, нарочитого, как говорится, "кощунства". Но что примечательно - в своем "кощунственном" богоборчестве Бунюэль, сознательно или нет, проявляет себя человеком глубоко, неизбывно христианской культуры в несравнимо большей степени, чем нынче любой православный умелец из воцерковленных комсомольцев, снимающий военно-исторические поделки по благословению минкульта РФ или, того хлеще, высокодуховный эстет-интеллигент, любитель птичек, иконок, свечек и хождений по водам. До некоторой, и значительной, степени, видимо, Бунюэль действует все же сознательно, коль скоро в "Моем последнем вздохе" пишет о себе:

Свою мысль я когда-то выразил в следующей формуле: «Я атеист милостью божьей». Эта формула противоречива лишь на первый взгляд.
Рядом со случайностью находится ее сестра тайна. Атеизм — мой, во всяком случае, — приводит к признанию необъяснимого. Весь наш мир — тайна.
Раз я отказываюсь признать вмешательство божественной силы, действия которой кажутся мне еще более таинственными, чем сама тайна, мне остается жить в некоем тумане. Я согласен на это. Ни одно самое простое объяснение не может быть всеобъемлющим. Между двумя тайнами я выбираю собственную, ибо она по крайней мере обеспечивает мне моральную свободу.
Мне скажут: а наука? Не стремится ли она, другими путями, уменьшить окружающие нас тайны?
Может быть. Но наука не интересует меня. Она кажется мне претенциозной, аналитической и поверхностной. Она игнорирует сны, случайность, смех, чувство и противоречия, то есть все то, что ценно для меня. Один из персонажей «Млечного пути» говорил: «Ненависть к науке и презрение к технологии приведут меня в конечном счете к абсурдной вере в бога». Ничего подобного. Что касается меня лично, это как раз невозможно. Я выбрал свое место, я живу в мире, полном тайн. Мне ничего не остается, как уважать их.
Жажда познания их, а стало быть, умаление, сведение к заурядности — всю жизнь мне досаждали глупейшими вопросами: «Почему это, почему то?» — является одним из несчастий нашей натуры. Если бы мы могли вручить нашу судьбу случаю и спокойно признать тайну нашей жизни, мы могли бы приблизиться к счастью, схожему в чем-то с невинностью.

(comment on this)


<< previous day [calendar] next day >>
> top of page
LiveJournal.com