?

Log in

No account? Create an account
Широко закрытые глаза

> recent entries
> calendar
> friends
> profile

Sunday, February 3rd, 2019
1:30a - Фрида Кало и Диего Ривера в "Манеже"
Проект нетрудно упрекнуть в популизме - но по крайней мере организаторы честны перед собой и перед публикой, не скрывают коммерческого характера затеи, более того, пытаются если не осмыслить, то обозначить феномен Фриды и "фридамании" через этот аспект тоже. В экспликации присутствует точно сформулированная цитата:

"Покупая "Фриду", мы приобщаемся к революционности и радикальности, но в смягченном, а потому безопасном виде. Ее жизнь и искусство стали массовой арт-терапией, поводом и мотивом креативных изысканий, расширяющих понятие китча, и источником бесконечных апроприаций".

В Москве, помимо временной выставки в "Манеже", идут как репертуарные и драматический спектакль "Фрида. Жизнь в цвете" на Симоновской сцене театра им. Вахтангова, и даже оперный "Фрида и Диего" на Камерной сцене Большого (бывш. театр им. Покровского):

https://users.livejournal.com/-arlekin-/3703033.html

Нынешняя выставка, насколько я понимаю, не повторяющая прошедшую пару лет назад в Петербурге (не был, не видел, не могу сравнить) укладывается в общую тенденцию "массовой фридотерапии". Причем это в едва ли не большей степени, чем политической, идеологической подоплеки творчества Фриды (что у нее проявляется все же гораздо менее навязчиво, чем у Риверы), касается ее женского имиджа - противоречивого, двоякого, одновременно и вызывающе провокативного (первая и самая известная женщина среди признанных в мире художников Латинской Америки, свободные отношения, лесбийские связи - о которых, между прочим, от греха на выставке не упоминается, ну я и следа ничего подобного не нашел, хотя специально не зацикливался), и жертвенного (в юности покалечилась, муж изменял, детей теряла, потом еще и ногу отняли, прожила сравнительно недолго). Фрида сама небезуспешно спекулировала на себе, на своем имидже "жертвы" - отчего же другим не попользоваться, благо капитализация мифа Фриды растет?

Впрочем, и сопутствующая выставке мерчандайзинговая вакханалия (вплоть до того, что по "Манежу" ходят девушки наряженные и накрашенные под Фриду - я так и не понял, то ли волонтерши, то ли фанатки-посетительницы, которым предлагают такую "услугу" в придачу к посещению экспозиции?), и "субпродукты" в комплекте к основному выставочному контенту (индейская керамика, текстиль из штата Юкатан...), и дополнительный к двум основным художественный раздел (коллекция "подарков" мексиканских художников Советскому Союзу, преподнесенная в середине 1940-х - видимо, по принципу "на тебе, боже...") - а сегодня это общее место в выставочной деятельности, не местное изобретение, в мире везде теперь так - не отменяют того, что все-таки выставка насыщенная, представительная, есть на что посмотреть и она позволяет до некоторой степени полноты проследить творчество Кало и Риверы в их небесконфликтной взаимосвязи; произведений много, в том числе и знаковых, и просто качественных, интересных. К моему удивлению меня пустили бесплатно, а поскольку я ходил не один, то воспользовался заодно аудиогидом, из которого, правда, не очень много можно понять собственно о творческих методах художников, зато кое-какие детали об изображенных предметах, а в особенности персонажах, помогают уточнить специфику тем, сюжетов, символов.

Самая ранняя вещь Фриды Кало на выставке - карандашный рисунок "Авария", 1926 года, отсылающий к несчастному случаю, который произошел с Фридой (перевернулся автобус) и подорвал ее здоровье безвозвратно до конца жизни: здесь и далее Фрида прибегает к традиции "ретабло", картинок, предназначенных в дар Богу, но обходится без клерикальной, религиозной, мистической составляющей (хотя куда бы она от нее делась? все равно присутствует незримо). Следующая вещь в экспозиции - уже 1929 год, называется как раз "Автобус", но будто бы с воспоминаниями об аварии не связана; в нарисованном салоне автобуса - социальные типажи и одновременно портреты окружения Фриды, то есть она сама, Диего Ривера, его предыдущая, к тому моменту бывшая жена, друг семьи-предприниматель, а в центре - женщина в платке, предназначенном для укутывания младенца.

Один из беспримесно лиричных женских портретов Фриды на выставке - "Портрет Вирджинии" того же 1929 года, но комментарии к нему даже в аудиогиде отсутствовали, кто такая Вирджиния, осталась загадкой. Зато подробно освещается личность следующего героя - двух вариантов "Портрета Лютера Бёрбанка", карандашный, 1931, и живописный, 1932: посвящены (вот тут очень пригодился аудиогид) известному селекционеру, поборнику евгеники; на картине он изображен человеком-деревом посреди "райского" сада, с корнями, уходящими к могилу, врастающими в погребенный скелет.

Подобные плоские, пошловатые метафоры у Фриды встречаются сплошь и рядом (расширяет понятие китча, ага...), они и позволяли зачислить ее по ведомству сюрреализма, хотя сюрреалисты погружались в иррациональное, непостижимое, а у Фриды, в противоположность тому, все даже чересчур объяснимо, наглядно и однозначно - взять картину "Моя кормилица и я", 1931 - у самой Фриды детское тело и взрослое лицо на руках у индейской няньки, припадает к белому "соцветию" ее груди. Полуабстрактный "Цветок жизни", 1944, сегодня и вовсе оставляет чувство неловкости, как и наивно-"сюрреалистические" картинки "Без надежды", 1945, "Солнце и жизнь", 1947. "Автопортрет с обезьянкой", 1945, у московской публики вызывает ассоциации скорее этнографического плана, нежели увязывается с какой-либо аллегорией, и хорошо подходит как место для селфи (кстати, кроме обезьянки, на заднем плане полотна присутствует вполне отчетливо некое неопознанное, и гидом неоткомментированное, загадочное существо).

Трогательный и отчасти забавный "Цыпленок", 1945, по версии авторов аудиогида (вероятно, основанной на каких-то объективных данных, сведениях?) представляет собой аллегорический двойной автопортрет, где в образе цыпленка запечатлен Диего, а сама Фрида себя видит (якобы) мимикрирующим под зеленые растения насекомым! Кроме того, весь букет, занимающий центр картины и оттесняющий птенца в нижний левый угол, покрыт паутиной и еще какими-то мерзкими символическими членистоногими типа пауков. Так что по сравнению с ним "Диего и я", 1944 - вещь простая и даже декоративная, хотя этот сложенный из половинок и без подсказок узнаваемый "двойной портрет", помещенный в замысловатой конфигурации рамочный "оклад" подобно иконе, оказывается, Фридой был сделан как брачный сувенир в двух экземплярах, для себя и для мужа.

В соседнем, боковом зале рядом с незамысловатой, но таинственной круглой картинкой на металлической пластине, 1954, висит одно из самых эффектных на всей выставке произведений - экспрессивная "Маска (безумия")", 1945, при том что ничего "безумного" покрывающая лицо маска, заметно отличающаяся более насыщенным и действительно "болезненным" цветом, чем кожа шеи, не отражает, скорее уж отчаяние (аудиогид разъясняет, что народная традиция подобных масок восходит к истории индейской принцессы...), а самое примечательное, что сквозь маску, ее красное лицо под фиолетовыми волосами, глядят слезящиеся зеленые глаза.

По автобиографической линии, вписанной в имидж Фриды-страдалицы, проходят анатомическая литография "Фрида и аборт", 1932, карандашный "Автопортрет 9 июля 1932" (с глазом на плече...), живописная "Больница Генри Форда", 1932 (хрестоматийное, "иконическое" изображение с пуповинами...), а также полуабстрактная "Фантазия", 1944, восходящая к жанру "антропоморфного пейзажа" (здесь глаз уже из "небес" выглядывает), и тогда же, в действительно драматичный момент жизни, сделана незамысловатая пейзажная зарисовка "Вид на Нью-Йорк", 1932. Совсем другого плана - демонстрирующий другую, "бунтарскую" ипостась Фриды - "Автопортрет в красном берете", тоже 1932 (аудиогид сообщает, что подобный берет служил принадлежностью Фриды к арт-сообществу "качучас").

Но пожалуй женские - не собственные - портреты, целая галерея разных по технике и настроению, куда интереснее и разнообразнее. Мощный живописный "Портрет Евы Фредерик", 1931, карандашная "Обнаженная Ева Фредерик", более лиричный "Портрет Кристины Гастингс", 1931; прямо отсылающий к раннеренессансным полотнам "Портртет Алисии Галлант", 1929 (героиня - подруга детства Фриды); карандашная "Обнаженная Ади Вебер (Моя кузина)", 1930, последняя занятна тем, что ноги у "кузины" обрезаны и нарисованы отдельно на уровне живота; а также печальный "Портрет неизвестной в белом платье", 1929. Философический, вызывающий отдаленные ассоциации с Рембрандтом, "Портрет Роситы Морильо", 1944 - бабуля с вязаньем изображена на фоне кактусов, несущих свою символическую нагрузку.

Мужских портретов заметно меньше - это суровый "Портрет инженера Эдуардо Морилья Сафы", 1944, и изумительный, отчасти в "этнографическом" стиле выполненный "Покойный Димас Росас", 1937 - аудиогид сообщает, что мертвый подросток, приготовленный к погребению - сын служанки Фриды. Оттуда же, из аудиогида, можно узнать (самостоятельно не догадаешься), что иронично-декоративные "Натюрморт с попугаем и флагом" и "Натюрморт "Я принадлежу Самуэлю Фастлихту", оба 1951 года, подарены Фридой этому самому Фастлихту, дантисту, в счет оплаты его услуг (ну известно, что революционеры в этом смысле всегда были не промах... хотя Фриде далеко до Диего).

Целый зал выделен под те самые "подарки мексиканских художников", которые в середине 1940-х были получены благодаря усилиям очередного советского посла в Мексике (вскоре, что характерно, переназначенного и загадочным образом погибшего на пути к новому месту службы...), долго гнили в запасниках как образчики буржуазно-формалистского искусства, а теперь вот сгодились в дело, выданные из фондов ГМИИ. Есть, в принципе, кое-что более-менее любопытное и здесь - в основном литографии, реже рисунки: Франческо Досамантес "Две женщины из племени майя", Игнасио Агирре, "Женщина в очереди за углем", Альберто Бельтран "Завтрак", Артуро Бустос "Голова человека", все 1945. Сюда же попали "Грузчики" Риверы, 1944, и здесь же висит репродукция "Раненого стола", картины Фриды, подаренной СССР среди прочих, но отправленной в Варшаву на временную выставку и как-то между делом потерянной (ну еще и не так картины пропадают, мы теперь точно знаем...).

А центре главного зала среди подсолнухах в вазонах - словно икона буквально - автопортрет Фриды "Сломанная колонна" с разъятым телом, выставленным наружу позвоночным столбом (он и есть "колонна"), хорошо еще что не в пример православной выставке-форуму "сокровищ музеев России" здесь не предполагается очереди из желающих приложиться к "чудотворной"! С противоположной стороны панели висит еще одна "иконографическая" Фрида - "Несколько царапин", 1935 (вопреки названию, кровища из порезанного тела несчастной так и хлещет). И в том же зале - массивное панно Риверы "Славная победа", 1954, изобличающее зверское вторжение американских империалистов в Гватемалу, с опирающимся на боеголовку (ядерную?!) буржуем, лизоблюдом-коллаборантом, страдающими местными бедняками, все это в экзотическом пейзаже: подарок СССР - единственный, сделанный художником за долгую, хотя и небеспорочную (несколько раз исключали) партийную карьеру, дважды приезжавшему в Советский Союз, но, подобно другими живописцам-коммунистам (Пикассо, в частности), неохотно расстававшимся со своей творческой продукцией безвозмездно.

Диего Ривера на выставке представлен примерно в тех же объемах, что и Фрида, но его творческий путь длиннее, сложнее и в историческом плане любопытнее. Он начинал учиться в Испании, и ранний "Автопортрет в шляпе", 1907, перекликается с работами Пикассо того же периода (восходят, видимо, к Гойе... хотя нетрудно заметить, насколько Ривера менее оригинален). Из того же периода - "Ночь в Авиле", 1907. Далее - Париж и увлечение кубизмом: "Виадук. Солнце сквозь туманы", 1913. Рядом - "Портрет Диего Риверы" кисти Александра Зиновьева, 1913 - для антуража. Еще из относительно раннего - "Блошиный рынок", 1915, "Нож и фрукты на окне", 1917, "Женщина с гусями", 1918 (городской пейзаж, где женщина и гуси - мелкие фигуры на фоне хмурого вида индустриальных зданий), "Натюрморт с бутылкой анисовой настойки", 1918, привлекающий внимания, глубокий живописный образ "Математик", 1918. Но уже "сезаннистские" - после того, как Ривера расплевался с кубистами - пейзажи "Алькерия", 1914, и "Вид Миди", 1918. Снова вспоминается Гойя при виде "Портрета Ангелины Беловой", 1918 - первой жены Риверы.

В особой витрине - полиграфический раздел: портрет Эренбурга, 1916 и разворот книги "Повесь о жизни некой Наденьки" из РГАЛИ, кубистский. А на стене - из ГМИИ позаимствованный (так-то почти все вещи Фриды и Диего приехали из мексиканских музеев и зарубежных частных собраний) "Портрет С.И.Макар-Баткиной", 1929 - жены советского посла. Но несравнимо забавнее художественные впечатления Риверы от второго пребывания в СССР в середине 1950-х, когда он лечился у советских онкологов и, лежа в больнице, зарисовывал все вокруг, в частности, игравших поблизости детей, которых наблюдал из окна: детские портреты 1956 года - "Ребенок-спутник" (как раз готовился к запуску sputnik), "Ребенок на санках", "Ребенок с мороженым", "Девочка с портфелем". Из этой же "больничной" серии - "Русская медсестра", как водится, в красной косынке, и "Девушка, убирающая снег" (на самом деле - баба с лопатой).

Собственно "мексиканское" творчество Риверы на выставке не столь уж и богато развернуто - сюрреалистическое, метафизическое "Механическое материнство", сугубо прикладные эскизы к фрескам (фрески, понятно, не привезешь...). Наиболее интересны "народные типы" - "Продавец капусты". 1936, серия литографий "Крестьянский лидер Сапата", "Сельская учительница", "Сон (Ночь бедняка)", 1932, трогательны "Ребенок с тако" (тако - что-то вроде свистульки, которой нарисованный мальчик приманивает щенка): такие пользовались спросом у богатых американцев, и Ривера поставил их производство на поток, чем художник-коммунист неплохо заработал, а деньги вырученные, говорят, потратил на собирание "традиционного народного искусства".

Особое внимание на потрет "Уичоли", 1950 - на вид это музыкант с инструментом, напоминающем укулеле (но аудиогид уточняет, что в традициях уичоли было отправляться в поход за галлюциногенным кактусом...) Относительно, условно "монументальные" вещи - сатирическое панно "История религии V", 1956 (сцена человеческого жертвоприношения с жрецом, вырывающем сердце из тела жертвы) и отдаленно стилизованное под искусство "коренных американцев" панно "Доколумбова Америка", 1950. Ну и женские ню - "Теуана", купание в реке", 1946, и наиболее откровенный эротический "Портрет Долорес Ольмедо", 1930 (что характерно, тетенька впоследствии разбогатела, после смерти Диего и Фриды выкупила много их работ, создала под них музей и назвала его... своим именем). Та же тема, но в другом зале продолжается -
пастель "Женщина с цветами", 1938; рисунок углем (но крупных размеров лист) "Обнаженная с каллами", 1942; кичевый, будто для иллюстрированного журнала - куда там Фриде - "Гамак", 1956, с разлегшимися валетом длинноволосыми девицами.

Совсем уж трэш "Страстная пятница" (Лолите Гонсалес от Диего Риверы), 1953 - изображение сердца в руке! А вот "Арбузы", 1957 - хороши, пусть и не такие сочные, как бывают и художников из южных республик СССР. Своего рода "интимный уголок" скромно составили литография "Обнаженная Фрида", 1930, "Портрет Фриды", 1955, и старческий автопортрет" 1955.

Что помимо прочего коробит и в самих произведениях Риверы (да и Фриды), и в способе их сегодняшней подачи - обожаемая художниками т.н. "мексиканская революция" (которая, упоминается между делом в документальном фильме о Фриде, демонстрируемом в рамках выставке, чуть не лишила семью художницы того самого знаменитого "Синего дома"), предстает каким-то праздником, карнавалом, сопровождающимся всплеском творческой, интеллектуальной активности. Между тем это была разнузданная тирания озверевших военных на фоне тотального обнищания, сопровождавшаяся не в последнюю очередь гонениями на христиан, о чем сейчас даже благодаря некогда гремевшей "Силе и славе" Грэма Грина почти не вспоминают больше.


Collapse )

(comment on this)

1:38a - "Горе от ума" А.Грибоедова, "Коляда-театр", реж. Николай Коляда (запись)
Уж чего в спектакле Коляды, и не только в этом, а в любом, днем с огнем не отыскать - это ума: сплошные эмоции, и по большей части горе горькое, хотя и оттененное фарсовыми конвульсиями; понимая заранее, на премьерную постановку Грибоедова в рамках нынешних гастролей я не ходил - но техника развивается столь стремительно, что свежую, в Москве сделанную запись посмотрел через интернет, против ожиданий не без интереса!

Пускай не кажется мне Игорь Баркарь великим актером, но поразительно, что из всех версий комедии Грибоедова, виденных за последние годы, не исключая и выдающегося спектакля Римаса Туминаса в "Современнике" - а я смотрел его с разными составами за 11 лет 13 раз! - только у Коляды сколько-нибудь любопытной, вызывающей некоторое сочувствие оказывается фигура Чацкого. Обычно наоборот, современные режиссеры (а с ними и сценографы, и художники по костюмом и т.д. вплоть до композиторов) ставку делают на "фамусовскую Москву" и на Фамусова персонально - даже вопиюще безвкусная, "вырвиглазная" версия Павла Сафонова на Малой Бронной подтверждает это правило, оставляя в памяти не психопатичного резонера (при всем таланте Дмитрия Сердюка), но пошляка-дегенерата Фамусова (Михаила Горевого). Кстати, чтоб оценить масштаб катастрофы - спектакль Коляды в сравнении с сафоновским может показаться образцом утонченности, эталоном высокого штиля.

Тем не менее затянувшееся свидание Софьи с Молчалиным (его играет простецки-мощный Мурад Халимбеков, который поражает в "Оптимистической трагедии" своим Алексеем - матрос, между прочим, Молчалину тезка! субтильный Баркарь мускулистому Молчалину по любовной части точно не конкурент... а уж как Молчалин с Лизой под конец лезгинку танцуют! и не спрашивай, к чему в "Горе от ума" лезгинка, спроси, к чему тебе "Горе от ума" без лезгинки!?) в уральском варианте представляет собой квартирный "дискач" под соответствующий (отнюдь не продвинуто-клубный, а как всегда, колхозный) музон, к утру переходящий в оргию. Софья (Алиса Кравцова) в ядовитого цвета паричке, массовка в свитерах с оленями, похмельного Фамусова вывозят в тележке из супермаркета - малопримечательный, не слишком колоритный Фамусов (Александр Сысоев) здесь, по колядовскому обыкновению, забулдыга с платком, закрученном на башке, и с самогонным аппаратам в обнимку: пока накапает в граненый стакан - сколько раз успеют очередной монолог Чацкого прервать!

Однако и Чацкий не унывает - явившись, судя по наряду, прям из Амстердама с парада, балаболит по-ихнему, по-европейскому, не смущается ответами на уровне "ху из он дьюти тудэй" и "Ландон из э кэпитал оф Грейт Британ", переходя с французского на итальянский, а при необходимости и на нижегородский, танцует кузнечиком. Но главная "фишка" спектакля - Чацкий вместе с "новыми веяниями" привозит к Фамусову в дом связку плюшевых игрушек-Ждунов, работы голландской художницы, но нигде как на святой руси получивших распространение и признание, а в "Горе от ума" Коляды выполняющих функцию фетиша, как ритуального, так и сексуального (ничего в этом смысле принципиально нового, правда, Коляда-режиссер не предлагает, раньше использовались другие фетиши): ждунов и нянчат, как младенцев, и тискают, как... Сразу начинаются, да в общем-то и не заканчиваются, традиционные для спектакля Коляды на каком угодно материале камлания, радения... Капает из аппарата самогон, звенят граненые стаканы.

Однако во втором действии, еще до "бала" (уж если поутру возле комнаты Софьи творился бедлам - то бал уже предстает действом совершенно инфернальным, одновременно сохраняя характерные для коляда-эстетики приметы цыганской самодеятельности: гости Фамусова выглядят как отставшая от обоза по пьяни часть кордебалета Надежды Кадышевой... то есть не отличаются внешне от массовки любого другого опуса "Коляда-театра") что-то происходит с Чацким - он как будто и про влюбленность свою забывает, и проповедует словно по инерции, без внутренней убежденности в собственной правоте, без горячности, без пафоса... Актер уж больно человекообразный по коляда-стандартам - не особенно складный, малоопытный, с речью плоховато (но там у всех так, хотя этот почти без говора) - а все же на общем фоне впрямь "цивилизованный".

Неудивительно (оправданно), что монологи чацкие никчемные обрубаются, а скомканный сюжет подменяется расхожими эмблемами: Петрушка оборачивается... вставшим из гроба-кофра Лениным, в пару к нему появляется условно-обобщенный царь в шапке Мономаха, и с их помощью Чацкого, едва втянувшего дым Отечества, укладывают туда же, откуда Ленин вышел, в "гробницу" на колесиках. Что прокатило бы за "решение", если уж не за "откровение" - однако у Коляды любой сюжет, от "Женитьбы" до "Двенадцати стульев", заканчивается аналогичной развязкой (если хилый - сразу в гроб), которая с непривычки кажется фатальной, трагической, а сколько-нибудь в контексте (при том что я далеко не все у Коляды смотрю...) оказывается предсказуемой, дежурной, и не пронзительной, а только надуманной, пошлой.

(2 comments |comment on this)

1:40a - "Зеленая книга" реж. Питер Фарелли
Тони "Болтун" Валлелонга работал вышибалой в клубе, но клуб временно прикрыли (и не без немалой доли его личной, Болтуна, вины... не тому кому надо рожу разбил), а по знакомство Болтуну подсказали, что некий доктор Ширли ищет себе шофера. Придя на отбор кандидатов, Тони с удивлением выяснил, что живущий в квартире прямо над Карнеги-холлом доктор - вовсе не врач, а пианист, причем чернокожий, и требуется ему больше, чем шофер, а сразу и секьюрити, и ассистент по всем проблемам, но платить обещал хорошо, если двухмесячный гастрольный тур завершится успешно и в срок. Однако маршрут пролегает по южным штатам, а на дворе 1962 год.

Зная, как строго в Голливуде относятся к расизму, даже задним числом, на каждом этапе ждешь, что чернокожему пианисту сперва насрут в машину, а потом и его самого продадут в рабство лет эдак на двенадцать - вот и весь рэг-тайм. Но герой Вигго Мортенсена пусть и не спасает на сей раз все человеческие расы от вселенского зла, но отдельно взятого цветного музыканта посреди американского мордора из какой угодно передряги вытащит, а если сам втянет, ударит говорливого копа-южанина за обидные слова (и то сказать, "ты итальяшка, значит наполовину негр" - куда это годиться?), то настанет через Дона Ширли звонить генпрокурору Бобу Кеннеди, чтоб тот через губернатора встряхнул участкового шерифа, о как угнетали в Америке негров! А ведь мистер Ширли в тур отправился не ради денег - их бы ему на севере без проблем втрое отсыпали - но чтоб изменить мир, начиная с отношения к черным гражданам США, личным примером наглядно воздействуя.

По обыкновению "Зеленая книга" (в название вынесен примечательный факт: "зеленая книга" - памятка для чернокожих путешественников, в каких отелях и ресторанах по дороге их готовы обслужить, а в каких нет) позиционируется как "реальная история", оба прототипа дожили до 2013 года, сценарий написал наследник Болтуна, которого, в свою очередь, Ширли все два месяца гастрольного пути обучал грамотному складному письму, надиктовывая послания к жене. Уроки толерантности и политкорректности, впрочем, важнее. Уж как это столь быстро расист-итальянец, после негров-сантехников стаканы, из которых они пили воду, выбрасывавший в мусорное ведро, перековался в правозащитника до такой степени, что узнав о гомосексуальности шефа (и снова черные в лунном свете кажутся голубыми, ага...), бровью не повел, а припомнив работу в клубе, сунул полицейским, сцапавшим Ширли с парнем (между прочим, белым) в душевой, взятку да и забыл о случившемся, как забыли о том сценарист с режиссером, почитая за лучшее в данном направлении сюжет не развивать.

Зато помимо расовой и сексуальной почвы для недоразумений хватает и классовых противоречий. Проблема Ширли в том, что он хоть черный, а богатый; и соплеменники с мотыгами на плантациях поглядывают в его сторону не без подозрений; тогда как Болтун, в котором, по его словам, "больше черноты", чем в Ширли - самый что ни на есть пролетарий (актерская работа Мортенсена и с этой точки зрения превосходна, типаж ухвачен, чуть гиперболизирован до символа, но индивидуальность не потеряна). Социологическую выборку дополняют товарищи Дона Ширли по концертному трио - в частности, русскоязычный еврей Олег, которого Болтун обзывает "немцем" (к концу тура Олег наливает Болтуну рюмку водки, что снимает все противоречия между ними).

Напрягало меня всю дорогу, что уж больно музыка у Ширли паршивая - не классика, не джаз, а пошленький кроссовер: "как Либераче, только круче" - характеризует стиль Дона Ширли куда более сведущий в черной музыке, чем патрон-афроамериканец, а заодно и в "черном" фаст-фуде итальянский водила Тони (кстати, фильм про него с Мэттом Дэймоном в заглавной роли я за столько лет не сподобился посмотреть, в прокат его не выпускали, по ТВ не показывали). Между тем Дон Ширли закончил... Ленинградскую консерваторию, где его (уже по словам самого Ширли) "дрессировали на Бетховена и Шопена", да вот на студии потом убедили, что белые не примут черного, играющего "классику". А херню, которую лабает дрессированный нарядный угнетенный черно-зелено-голубой представитель советской фортепианной школы за неплохие деньги по престижным площадкам расистских южных городков США, белые "ценители" принимают на ура! Вот черный виртуоз и кочевряжится - не хочу, говорит, играть там, где мне нельзя поесть, и гордо отказывается от последнего выступления, жертвуя всей выручкой за тур; а Болтун, окончательно уже идеями толерантности проникшийся, поддерживает шефа и жертвует вслед за ним - что делать, искусство требует жертв, а гуманизм так и вовсе не простых жертв, но хорошо еще не в прямом смысле человеческих.

Брат Фарелли хочет пробить на пафос и на слезу, но его "ширли-мырли" все равно выходит по схеме "тупой и еще тупее": авторы давят на чувства - а голого расчета скрыть не могут, да похоже что и не стараются... И ведь не от неумения явно (профессионалы!), а от уверенности, что так и надо, что только так и верно. И тут уж не до тонкостей, не до сложностей, когда речь идет об усовершенствовании общественных нравов, об устранении несправедливости (хотя бы задним числом...), об исправлении законов и порядков - тут прямо с Ленинградской консерватории можно начинать, проверить, уточнить, вдруг там до сих пор негров... дрессируют?

(2 comments |comment on this)

1:42a - "Сады осенью" реж. Отар Иоселиани, 2006
Телепоказу фильма предшествовало ток-шоу с участием режиссера, которое даже я, ко всему привычный, смотреть физически не смог, а если б заставил себя, то определенно не хватило бы сил на фильм - такую непристойную ахинею несет Отар Иоселиани в амплуа претенциозного, но якобы самоироничного и типа обаятельного мудреца-маразматика. Зато со второй попытки досмотрел от начала до конца кино - в первый заход когда-то сломался минут через пятнадцать... А молодец он все-таки: почти уж сорок лет живет во Франции, вселенской славы не стяжав, но и репутацию, заработанную еще на родине, не растратив, на чем-то же она держится до сих пор, хотя по фильмам не всегда понятно, на чем... Правда, в свое время очень позабавил меня его "И стал свет..." - но это исключение, а "Сады осенью" - типичный, начиная аж с "Фаворитов луны", неизменный, узнаваемый "французский Иоселиани", еще и при закадровом переводе на русский с акцентом, совсем как продукция советской студии "Грузия-фильм".

Герой картины - министр сельского хозяйства, под давлением протестующей общественности отправленный в отставку. Из аннотации, которую я прочел позже, можно узнать о прошлом героя, его молодости, ранних этапах сомнительной научной и политической деятельности - при просмотре, если честно, я мало что из вычитанного сходу уловил.. Ну да это и не главное - важнее, что просиживавший в роскошном кабинете, принимавший иностранных гостей и любовавшийся на классические статуи функционер остается не только без должности, но и буквально без кола-без двора, потому что в родительском доме, ключи от которого дала сыну старушка-мать, самовольно поселилась целая колония африканцев, превратив шикарный особняк в бомжевско-негритянский сквот, а на попытки потеснить их вольницу заявляющая (прежде, чем дородная "женуария" стукнет судебного исполнителя скалкой по башке): "ты нас выгоняешь, потому что мы черные?!" - и что на это отставной министр может возразить?

Маму, кстати, играет Мишель Пиколли в парике, но на средних планах, а крупных Иоселиани последовательно избегает, не зная про то заранее, прикол в глаза не бросается; скорее уж приметишь в эпизоде "изгнания" министра из рабочего кабинета писателя Владимира Войновича. Но как ни странно, а социально-политическая, сатирическая линия в картине наиболее занятная, потому что дальше все у Иоселиани встает на привычные рельсы: наливай да пей! И все у героя налаживается - какая-то баба его привечает, негритянки тоже проявляют понимание, мама хлопочет, застолья со старыми и новыми друзьями, включая православных батюшек, тянутся до утра, после чего еще можно побренчать на пианине; ну разве что смурной полуголый сморщенный уродец снова и снова выливает на отставника из окна ведро помоев - так ведь можно же изловчиться и увернуться, опять же, православный батюшка на что - подтолкнет, выручит, избавит от скверны.

Мелом нарисованный на парижском асфальте Святой Георгий - квинтэссенция очередной "истины в вине" от Иоселиани, не последней, потому хоть осень давно перешла в зиму ("Зимняя песня", выпущенная ровно десять лет спустя, в 1016 - все про то же...), смешные африканцы приятно напоминают про "И стал свет", оттененные нелепыми "белыми", среди которых местных, натуральных французов, не сразу-то и разглядишь, да и кому надо, поди плохо без них.

(comment on this)


<< previous day [calendar] next day >>
> top of page
LiveJournal.com