June 30th, 2018

маски

и в то место обернется: "Золотой петушок" Н.Римского-Корсакова в "Геликоне", реж. Дмитрий Бертман

"Ваши мы, душа и тело, коли бьют нас, так за дело" - написано было на майках "народа" из "Золотого петушка" Кирилла Серебренникова в Большом (ох, страшно перечитывать):

https://users.livejournal.com/-arlekin-/2030114.html

Сейчас в связи с Серебренниковым на майках порой можно видеть совсем другие надписи, но если его "Золотой петушок" - как и год назад поставленный уже в "Геликоне" оперный "Чаадский" - был политическим плакатом, социально-историческим памфлетом, с уклоном (на второй акт) в подернутый гламуризованной сюрреалистической дымкой туманно-абстрактный мистицизм, то у Бертмана даже идущая от литературного первоисточника пушкинского сказочно-фантастическая составляющая либретто вынесена за рамки основной событийной канвы и рудиментарно, достаточно невнятно сохранилась лишь в "рамочном" сюжете (его персонажи - Звездочет, Шемаханская царица, Золотой петушок); собственно же история царя Додона полностью лишена сказочности, сознательно и последовательно обытовлена, однако и "реальной политики", узнаваемых актуальных деталей в ней (при минималистском, не отсылающем опять-таки ни к истории, ни к этнографии, оформлении - художник Эне-Лииз Семпер, Эстония) немного и практически отсутствует тема "власть-народ", по крайней мере не выводится на первый план такой конфликт, а преобладает "сатира нравов", где главной проблемой становится неспособность героев, причем как центральных, царя с сыновьями, так и "народа", противостоять низменным, вульгарным позывам тела, искушениям плотским, и тут уж не до политических или стилистических разногласий, тут "народ и партия едины".

Кстати, о главной партии - Царь Додон здесь и смахивает на секретаря обкома больше, чем на лубочного монарха, и привычки, повадки у него соответствующие. 1-й акт открывается развернутой "банной" сценой (баня не на пустом месте возникла - это образ из сна царя, который позднее "разгадывает" ключница Амелфа): Додон с сыновьями парится в огромной пенной лоханке, девушки делают мужчинам массаж, у свисающего через его край пьяного - до финала он так и не "просохнет" - воеводы Полкана бутылка водки в руках, и в пивной кружке тоже водка (потом, к походу, он, облачившись в узнаваемую армейскую форму, запасется гигантской бутылью вискаря), хотя Дадон, похоже, предпочитает более "здоровый образ жизни" и молоко в бутылке или что там у него. Царевичи, с которыми царь тут же, в бане, не вылезая из лоханки, проводит государственное совещание, давно вышли из возраста, когда довольствуются молоком, и лезут с советами по внешнеполитическому курсу, более миролюбивый (понимай так, более распущенный) Гвидон уступает настроенному воинственно Афрону, но это как раз победа чисто политическая, а в "военном" отношении оба брата показывают себя одинаково, благо от службы в армии режиссер их "отмазал".

Гвидон и Афрон отправляются отнюдь не в военный поход. И тела их, вовсе не бездыханные, хотя поначалу и неподвижные под воздействием выпитого и, может быть, утомленные иными видами трудозатратного отдыха, Додон с Полканом в начале 2-го акта обнаруживают на мягком кожаном диване в чил-ауте стрип-бара (за отсутствием вывески предлагаю название: "Душа и тело" - строго по тексту либретто Бельского!), где царевичи мирно раскинулись "валетом". Не погубленные царицей и не поубивавшие из-за нее друг друга, они и под горячую руку Додона не попадают (такова была в оригинале версия ключницы Амелфы, изложенная "народу" в 3-м акте: что называется - врет как пресс-секретарь), до них у царя-батюшки попросту руки не доходят. Что-то делать с царевичами, у которых дальше нет вокальных партий, все же надо, и они, не протрезвев, уползают прочь на четвереньках, расчищая старшим дорогу к вожделенному царицыному телу. А царица Шемаханская выступает при таком раскладе роскошной вип-стриптизершой, да еще в компании кордебалета, частично мужского. Качки-то от "Чаадского" остались или воспитаны в своем коллективе?

Между прочим, сцен с имитациями разнообразных действий сексуального характера, и гомосексуального отчасти тоже, в "Золотом петушке" Бертмана определенно больше, чем в том же "Чаадском", и даже чем в серебренниковском балетном "Нурееве" (на поверку оказавшемся целомудренным до неприличия), в сущности первые два акта оперы почти целиком из таких сцен и состоят: в царстве Додона занимаются любовью, а не войной. В 1-м акте прежде, чем отправится в поход вслед за сыновьями, Додон успевает хорошенько потискать ключницу Амелфу, во 2-м, естественно, он забывает про нее, едва увидев Шемаханскую царицу. Тем временем качки-стриптизеры из шемаханского кордебалета, дабы не простаивать забесплатно, пытаюсь окучивать воеводу Полкана эротическими танцами и ласковыми касаниями, да и про самого Додона не забывают напрочь - разумеется, без взаимности, русский политик и русский военный одинаково "традиционно" ориентированы в своей безудержной и бесстыдной похоти, чем Шемаханка ловко манипулирует, мгновенно превращаясь из послушной "рабыни" в суровую госпожу с плеткой и заставляя царя плясать, обвязавшись бабским платком, поигрывая на деревянных ложках, украшающих его передник. Вот уж врала, да не соврала ключница, снов отгадчица: и зарадовалось тело, налилось, помолодело, словно яблочко в поре!

Насчет царицы Шемаханской, между тем, интереснее другая деталь. Блестящие "парчовые" наряды Шемаханки и ее спутников явственно выдают ее связь с Звездочетом, коль скоро соответствуют цветом, материалом и дизайном "оперению" золотого петушка в его человекообразно-вокальной ипостаси, размещенной и оттуда поющей положенное волшебной птице "кири-куку" - но у ослепленного и опьяненного Додона подозрений о подставе не возникает! В то время как на сцене в клетке сидит в 1-м акте петух живой и настоящий. Радуемся, что ему повезло больше, чем гусям в "Енуфе" Тителя, не прошедших предпремьерный кастинг по причине своей творческой несобранности (и уступивших почетное место на академической оперной сцене мелкому рогатому скоту) - петух в "Геликоне", как положено домашней живности в театре, ведет себя смирно, из клетки не рыпается, а все же переигрывает артистов на раз, и хорошо еще не пытается запеть. Но бенефис ему отведен до антракта, потому что в 3-м акте (первые два авторских следуют без перерыва) в клетке остается всего-то горстка перьев, а ключница Амелфа, разместившись в отсутствии начальника за уставленным телефонными аппаратами красным столом, жадно подъедает курицу гриль.
Вообще к 3-му акту сексуальные аппетиты персонажей заметно уступают место гастрономическим, и из "похода" - судя по всему (и среди прочего по сувенирным эйфелевым башням) - на парижские продуктовые магазины - додоново войско (среди толпы не теряются и оба царевича, живы-здоровы, в туристских майках "I love Paris") тащит от щедрот бездуховной развращенной Европы головки санкционного сыра, шматы хамона и тому подобные "трофеи" впридачу к Шемаханской красавице (в Париже теперь шемаханок немало, чего уж...) Да и Царица во 2-м акте встречала Додона песней частично на французском, частично на немецком - несмотря на откровенно "восточные" мотивы, заложенные в мелосе, и движения, вызывающие куда больше ассоциаций с танцем живота, чем с гавотом или контрдансом (хореография Эдвальда Смирнова). "Золотой петушок" - копродукция с дюссельдорфской Дойче опер ам Рейн, где премьера спектакля состоялась в 2015 году, но вряд ли поэтому только вектор внимания "петушка" вместо востока обращен на запад, к Европе, и оттуда Додоны-Полканы ждут угрозы, туда выступают с "армией", чтоб вернуться, груженые провизией, в обновках и с убогими сувенирами.

Надо признать очевидный факт: солисты "Геликона" в массе своей по части физической формы профессионалам секс-индустрии не уступят. Оба полураздетых царевича (Гвидон-Дмитрий Хромов, Афрон-Константин Бржинский), в чем можно убедиться сразу же по первой "мыльной" картине, вполне себе "в форме", а царица ну так просто из серии "ты не пой, ты ходи" (при том что поют все превосходно, Юлия Щербакова поистине фантастически!). Додон (Михаил Гужов) справедливо обижается и возражает Шемаханке, посмевшей напомнить ему о "возрасте" - не мальчик, но в меру упитанный мужчина в полном расцвете сил. "Ключница"-секретарша (Лариса Костюк), опять же - справная, сочная, есть за что ухватить, чем "шеф" поначалу беззастенчиво пользуется. Да и Звездочет (Михаил Серышев) ничего себе, а "загадочный" грим добавляет ему шарма. Наконец, поющий Золотой Петушок, чья партия в "Геликоне" отдана контртенору Кириллу Новохатько (даже у Серебренникова в Большом, помнится, пела солистка, а изображал Петушка полуголый мальчик от миманса... или путаю?) - ну не зря же они с Шемаханкой и ее стриптизерами она банда во главе со Звездочетом!

При том что все исполнители одновременно еще и превосходными голосами обладают! Особенно приятно мне было услышать Ларису Костюк - как правило, и в "Золотом петушке" также, она работает в очередь с Ксенией Вязниковой, столь же прекрасной, но в последнее время я чаще на Вязникову попадаю, а Костюк ведь тоже несказанно хороша! Оркестр под управлением Владимира Ивановича Федосеева (он дирижировал последние два из официальных четырех премьерных дней), сдается мне, рассказывает все же свою историю, и более сказочно-лирическую, а заодно и более "этнографичную", "русскую"; в меньше степени транс-европейскую или сатирическо-гротесковую, и уж совершенно не бытовую, а подавно не разухабистую, что не всегда для меня совпадало по настроению с бесшабашным действием, развернувшимся на геликоновских подмостках - жару порой герои давали такого, что "Леди Макбет Мценского уезда" отдыхает!

Что касается все же "народа" в различных его ипостасях, то уже в первой, "банно-прачечной" сцене на двух флангах, по обе стороны от номенклатурной лохани, выстроены в ряд хористы, марширующие по-военному, но одетые в пиджаки и брюки, то есть в штатском - если это что-нибудь да значит, то надо понимать, будь хоть военный, будь он штатский, а все на службе, все по указке, хором и строем. Здесь "народ" обходится без лозунгов, без наглядности, но от начальства нравами, вкусами, привычками недалеко ушел. Разве что под финал первого действия, 2го акта, возникает в заснеженном проеме безликой сценографической коробки хор замерзающих баб-солдаток - вероятно, должный внести в беспросветно-изобличительный фарс пронзительную драматическую и гуманистическую ноту, но често сказать, "народная драма" малость теряется в общем визуальном ряду "площадного фарса".

Стремление режиссера, пользуясь русскоязычным либретто, остроумно обыграть мизансценически подробности текста вокальных партий, местами выглядит наивно и невинно, вроде того, что на фразу "вот и пыжик..." в 3-м акте, эпизоде "возвращения из похода", проходит "дама" в пыжиковой шапке; местами заставляет напрячь воображение, поскольку эротические подексты обнаруживаются, при том логично, в самых вроде бы неожиданных пассажах типа "между морем и небом висит островок, что ни час очертанья меняя" (пластика и жесты красавицы из Шемахи уточняют диспозицию переменчивого "островка" на ее шикарном теле); а местами вызывает вопросы, прежде всего момент, когда в 1-м акте Додон заваливает "ключницу"-секретутку на стол кверху задом: "здравствуй, попка!" - поет царь, адресуясь вместо приличествующего согласно либретто попугая к соответствующей части женского тела, что пусть и на грани фола, но, допустим, забавно; зато дальше следует текст - и из арии слов не выкинешь, как из песни - "не привык, понимать я твой язык", и перевод на французский или немецкий выручил бы, а по-русски выходит, мягко говоря, несуразица, добро бы еще ключница успела слово вставить, тогда ладно, как будто следующая реплика уже ей адресована, да ведь молчит как на грех, не предусмотрено вокальной партией - и что же получается?

Ну то есть образ "языка в попке", если дать себе труд вдуматься, нисколько ни экстраординарный, хоть буквально его понимай, хоть метафорически, а все же странно, и для крупной государственной фигуры... несолидно; впрочем, и помимо оперы доходит порой информация, что еще и не у таких фигур не в таких местах языки обнаруживаются, а коль на то пошло, то и слово "петушок" в разных лексических пластах великого и могучего имеет множество значений, и достойно сожаления, что в оперной постановке далеко не все они обыгрываются с полной наглядностью, а столько возможностей открывается: "вмиг тогда мой петушок приподымет гребешок, как спросонья встрепенется и в то место обернется" - живо представляю себе картину! Тем более к тому есть все осмысленные предпосылки, начиная прямо же со сценки в мыльной лохани, где царевич Афрон, отстаивая тактические предложения в дискуссии с царевичем Гвидоном, разворачивает перед носом у того банное полотенце, без затей, по-мужски демонстрируя свои преимущества брату, заодно и Додону - но не публике, обернувшись к залу спиной; а я, вот не боясь процитировать великого классика, не верю, что Константину Бржинскому нечего народу показать! И не ради ведь дешевого эпатажа, все одно к одному, в общую концепцию укладывается, соответствует характеру героя, одновременно и безбашенному, и распущенному, но и на свой лад патриоту, волнующемуся, значит, за государство, "чтоб стояло тверже скал".

И ведь стоит... Вдруг откуда ни возьмись под занавес - и под хохот торжествущей "звездной" команды Звездочета-Шемаханки-Петушка и примкнувших к ним качков-танцовщиков в парчовых шортиках с грудными мышцами навыкате - в глубине сцены, из портала, как из преисподней, снова появляется Додон. Уж вроде бы охнул и умер, когда жареный петух его клюнул - а живой, инда в смокинге, хоть сейчас в кабинет к служебному телефону. Кому-то недавно показалось, что замкнутый исторический цикл и сменяющие друг друга бесконечно людоедские тирании в "Макбете" Гинкаса предъявлены чересчур прямолинейно - пожалуйста, не на субстрате далекой шотландской, транспонированной в обстановку пост-индустриального апокалипсиса, легенды, а в условно-обобщенном, почти очищенном от "сказки-лжи", но не свободном полностью от намеков на приметы сегодняшние и местные, "Золотом петушке" Бертмана та же мысль и тоже без искусственного усложнения, без дополнительных подтекстов - вероятно, просто в воздухе витает?
маски

"Голубой экспресс" реж. Илья Трауберг, 1929

Драматургически куцый (даже если сравнивать с ближайшими, но более высокого класса аналогами, вроде "Потомка Чингисхана" Пудовкина), зато изобразительно весьма эффектный "истерн", с беготней по крышам вагонов поезда на полном ходу и восстанием масс против буржуев-империалистов. "Голубой экспресс" - что-то вроде "корабля дураков", только на колесах. Поезд идет на восток, ну то есть куда он идет, неизвестно, потому что восток кругом - дело происходит в Китае. Однако состав - аллегория классового общества при капитализме-империализме в духе "молчали желтые и синие, в зеленых плакали и пели", с той опять же разницей, что кино немое и молчат все, а за кадром играет наложенный задним числом симфонический оркестр. Главный пассажир первого класса - заезжий концессионер. Его тут же принимается обслуживать на все готовая шлюшка - они танцуют под пластинку, кружение граммофонного диска монтируется с движениями лопастей вентиляторов под потолком и вращением паровозных колес.

Тем временем в поезде происходит убийство, убит белый, обвинены местные - уголовное преступление дает повод к политическому мятежу. Напыщенный генерал готов его подавить, оказавшиеся тут же под боком умеренные "социалисты" якобы "от имени рабочих" согласны предоставить военным свободу действий, но рабочие берут дело в свои руки, и вот уже буржуй пускает себе пулю в живот сам, чтоб избежать позорной смерти от дикарей, раскаявшийся генерал, присягая победившим, падает на колени, и подчиненный толкает его штыком в затылок, чтоб повалить ничком, к неудовольствию фотокорреспондента, которому испортили кадр со стоящим на коленях тираном. Власти еще пытаются направить экспресс по запасному пути в тупик, невзирая на неизбежные жертвы - но рабочая солидарность не позволит остановить революцию. Как известно из дальнейшей практики революция остановится сама и очень скоро, но это уже другое кино.
маски

"Чудотворная" реж. Владимир Скуйбин, 1960

О существовании этой картины узнал из комментариев к своей записи по поводу другого, аналогичной тематики и того же 1960 года фильма "Тучи над Борском" -

https://users.livejournal.com/-arlekin-/2469283.html

- где я заметил, что даже в самые лютые "антицерковные" периоды СССР, будь то 1920-30-е или конец 1950-х-начало 1960-х, православие, ни даже РПЦ не подвергались в советском искусстве, в художественных произведениях, прямой критике - то есть высмеивались или, что редко, выставлялись откровенными врагами отдельные представители церкви, паствы, сочувствующих, а попутно, разумеется, разоблачались "чудеса", "креационистские" взгляды на происхождение мира и прочие "основы религиозного сознания", но с позиций либо "научных", либо "правовых", а не гуманистических. Мне в ответ указали на конкретный пример кинопроизведения, якобы нацеленного непосредственно в православных, то есть против них, против их вероучения, против поведения и образа жизни, против РПЦ, наконец.

Посмотрел я "Чудотворную" - ну если это самый яркий образчик "антиправославия" в советском кинематографе, то картина лишний раз подтверждает справедливость моих выводов насчет "Туч над Борском" (в "Тучах..." действительно все очень жестко, но фишка в том как раз, что речь идет о "сектантах", а это совсем другое дело, и под таким "антиклерикализмом" православные сами еще скорее подпишутся, чем атеисты): под прикрытием марксистско-атеистической идеологии православно-фашистско-языческое сообщество цивилизационно неполноценных не только не пропало, но сохранилось прекрасно, чтоб расцвести при удобном случае - кстати, пример такого случая и модель возможного, неизбежного "расцвета" ("возвращения к корням", "возрождения духовности", как это нынче называется) в "Чудотворной" занятно представлена, несмотря на очевидные художественные недостатки, в этом смысле "Чудотворную" с "Тучами над Борском" не сравнить.

Отрок, будто списанный с полотен Нестерова, находит в лесу "божий лик", и хотя один вид "спаса" внушает ужас и отвращение (вампирско-людоедский взгляд огромных черных глаз), икону объявляют чудотворной, а к юному Пантелеймону на поклонение, за исполнением молитв устремляются стар и млад, богат и бедняк, но то было в 19-м веке, еще до основных титров фильма. А в советские послевоенные годы мальчик Родька с друзьями готовится к полету в космос - и то сказать, спутник уж сколько лет как успешно стартовал, Гагарин на подходе, вот и маленькие колхозники мастерят деревянную модель ракеты, тренируются, бросая с колокольни кошек, а вслед за ними и сами прыгают. Прыгнул Родька - и ногой нащупал прикопанную доску, оказавшуюся той самой чудотворной иконой. Бабка шибко верующая тут же внука объявила новым Пантелеймоном, мать, безутешная после того, как ее бросил муж, Родькин отец, не столь решительно настроена, но в целом сочувствует (образ Нины Меньшиковой - самый сложный в фильме и лучшая актерская работа), остальные "прихожане" давно заброшенной деревенской церкви тоже готовы увидеть в Родьке посланника божьего, особенно заведующий сельпо (еще относительно молодой Иван Рыжов), жена которому детей родить не может и вся надежда у него на благословение мальчика, стоит лишь задобрить его дефицитными мармеладками (сегодня в продавце сладостей мы бы скорее заподозрили гомосексуалиста-педофила, но таких страстей советское кино не предполагает).

Ребенок по недомыслию то отказывается носить повешенный ему бабкой на шею крестик с решительностью умирающей пионерки Багрицкого, то соглашается, то срывает его, то сам бухается на колени и крестится - несознательный пока. Но партийная учительница сельской школы Прасковья Петровна блюдет права ребенка и конституционный строй: у нас, так она прямо и говорит, свобода вероисповедания безусловная (кстати, на конституцию ссылался и главарь сектантов в "Тучах над Борском" - дескать, "чувства верующих", буквально такая формулировка звучала в фильме 1950-х годов, под защитой советских законов!), однако сами занимайтесь православием у себя дома, а насильно детей вовлекать, пропагандировать, развращать несовершеннолетних (имеется в виду религиозная, а не гей-пропаганда, ну да все одно) твердый товарищ, потерявшая на войне мужа и собственного сына (потому с удвоенным усердием надзирающая за судьбой чужого) не позволит. Борьба за красногалстучную душу строителей светлого будущего с ревнителями темного прошлого приводит подростка буквально в омут с головой - порубив злополучный лик топором и получив пиздюлей от оскорбленной в чувствах бабки отчаянный Родька бежит на речку топиться.

Фильм снят по сценарию Владимира Тендрякова на основе его же прозы, а Тендряков и в свое время, и по перестроечным стандартам почитался как передовой шестидесятник, на материале преимущественно деревенском изобличавшим, в частности, сталинщину, "перегибы" коллективизации, ну в рамках дозволенного, конечно, а все-таки. Потуги что-то все-таки сделать с православным мракобесием в хрущевский период напрямую связаны с борьбой против т.н. "культа личности", поскольку этот "культ" и тот, православный, суть проявления одной, коммуно-православно-фашистской, языческой, антихристианской по своей природе идеологии. Более чем робкие "гонения" на православных вышли боком в итоге самому Хрущеву, да бог с ним с Хрущевым. Фильм с этой точки зрения представляет собой любопытный, но несуразный микс, где в драматургии, в сюжете очень много от плоских и по-настоящему анти-церковных агиток 1920-х годов, будто из журнала "Безбожник у станка", отчасти в эстетике 1920-х выдержан и пролог картины с находкой иконы Пантелеймоном в лесу, вместе с тем "оттепельный", "шестидесятнический", благодушно-квазигуманистический настрой фильма в целом входит с поставленными вроде бы пропагандистскими задачами в явное противоречие.

Чужеродным рудиментом в этом "оттепельном" вареве кажется нарочито карикатурная, гротесковая бабка - она больше походит на злых старух из добрых советских киносказок, каких играл Милляр, совершенно ненатуральная и потому не страшная, не кажущаяся опасной. Ее единомышленницы-богомолки - кальки со "странниц" из комедий Островского (то есть еще более пародийные), а единственный по-настоящему угрожающий с этой стороны персонаж, пообещавший учительнице-атеистке физическую расправу - безногий деревенский алкоголик на каталке (и где он ноги потерял-то? уж не на войне ли? а если ветеран, значит, тоже совсем "плохим" не может считаться, верно?). Наиболее спорный, внешне неоднозначный представитель "православного" лагеря - сельский батюшка. Не из этой деревни, из другой, за дюжину верст, где сохранилось церковь и куда Родькина бабка с товарками ходит молиться. Батюшка вежлив, воспитан, на свой лад образован, а главное - абсолютно лоялен к властям, ну то есть настоящий, образцовый православный ("об интересах государства я и сам пекусь"; "я сам в Христа верю с оговорками" и т.п.)! И ключевой поворот сюжета связан с тем, что святой отец выходит к председателю колхоза с рацпредложением: заброшенную церковь возвращают верующим под чудотворную икону, а церковь в качестве благодарственного жеста доброй воли дает 900 000 рублей на постройку нового колхозного зернохранилища.

Бдительность райисполкома и активность воцерковленной партийной учительши ставит за слон на пути православной афере. Попутно изобличается еще и экономическая деятельность церкви - даже тогда, не обладая монополией на торговлю куревом и пойлом, РПЦ владела колоссальными средствами, на что "прогрессивные" персонажи батюшке иронично указывает, а тот скромно ретируется. Однако та же учительница Прасковья - фигура не менее картонная и ходульная, пускай и со знаком плюс, чем злая православная бабка, да к тому же менее колоритная, на каждом шагу утверждающая, что церковь и попы, верующие и иконы - пережитки прошлого, часть отмирающего уклада, "но не желающего умирать", о чем говорится с сожалением, а, выходит, и с предчувствием. Восхитительный момент - убежавшего из дома Родьку учительница оставляет у себя одного: "книжки почитай" - мальчик лезет на полку, перебирает книги, и... "что еще за "Бесы"?! Да, на полке у партийной учительницы - "Бесы" Достоевского!

Собственно, в "Чудотворной" очень наглядно выражено, что "истинная вера" у православных коммунистов общая - это вера в войну, бывшую и будущую, вот ее жертвы, не в пример жертве Христа, почитаются всегда и всеми, при любом "режиме", а остальное - лишь декоративное оформление, иконы там или галстуки красные, ерунда всякая. Потому невнятной остается в фильме мальчишеская драма - а вот уж ведь действительно, линия фронта проходит через душу, только не бог с дьяволом борьбу ведут, бога нет, он, как сейчас принято говорить, не является стороной конфликта, но атеисты с сатанистами стремятся растерзать слабого отрока. На глазах у воющей матери юного утопленника учительнице под самый финал вроде бы удается откачать, то есть смертью смерть поправ и посрамив иконопочитателей пионерам все-таки предстоит в космос прямо пешими уйти, ну на деревянной ракете по крайности, только кошку сначала с крыши сбросить, потренироваться для будущего.

А где же тут "антиправославие"? Да любой Тихон или Илларион (кстати, раз уж речь попутно зашла не только о сценаристах, но и о композиторах: автор саундтрека к "Чудотворной" - Александр Локшин, композитор из числа самых неординарных из ряда творивших в последние десятилетия СССР, но по музыке за кадром, если честно, ничего такого не подумаешь) первыми скажут: пускай сельская учительница заблуждалась относительно икон и чудес, но она, не в пример нынешним жидопедолибералам, оставалась патриоткой, готовой не только чужим, но и собственным сыном ради великой победы жертвовать, она стояла на страже духовности, как сама ее (лишь отчасти ошибочно) понимала, и главное, думала о будущем великой страны - это ли не важнее остального православным, важнее всяких чудес, спасения, бессмертия и т.п.? А стало быть, в учительском иконоборчестве больше православия, чем у толерантных выкрестов с двойным гражданством, толкующих на морских курортах про отсталость России от Запада, про необходимость покаяния, терпимости к инаким, про мир, свободу, права человека и тому подобные глупости - но что еще остается этим несчастным на курортах делать, как не из последних сил верить в чудеса, в добро, в Россию христианскую?
маски

"Чистое искусство" реж. Ренат Давлетьяров, 2016

В формате "голливуд за три копейки", наверное - не самая позорная продукция, хотя сценарий до такой степени скроен по готовым лекалам, а "пошив" между тем настолько неумело-туземный, что диссонанс бросается в глаза. Зато хватает забавных моментов:

- с какой легкостью кустарным способом из оптом закупленных третьесортных дешевых никчемных голландцев и немцев усилиями парочки молодых мазил, один из которых тренировался до того на абстракциях, а другой от выпивки, наркотиков и проституток вообще непонятно когда успеет отходить в сторону мольберта, получается "великая русская живопись" дороже в сотни раз;

- как на голубом глазу ведущий эксперт по русской живописи 19 века из Третьяковской галереи (эпизод Леонида Мозгового) принимает слегка замазанных говняных голландцев за своих родимых русских, хотя элементарное инфракрасное фото без дополнительных процедур показывает под новым слоем краски старый;

- наконец, с какой скоростью "шедевр" Шишкина попадает из Белого дома прямиком в музей Метрополитен, откуда доблестных гэбистам его приходится дерзко красть, вырезав из рамы, во избежание международного политического скандала.

Скандал же состоит в том, что Шишкина безымянный российский президент подарил неназванному американскому, когда тот посещал Москву с официальным визитом, в знак дружбы между "нашими великими странами" - ну-ну. Я уже не говорю о том, что дарить Шишкина - моветон в принципе, тем более на уровне встречи глав государств! А картину кто-то неназванный и неопознанный из Кремля для президента РФ в подарок президенту США купил у частного галериста (эпизодическая роль талантливого Алексея Барабаша, его персонажа даже во флэшбеках показывают, увы, большей частью в виде трупа). Заметая следы, некто, предположительно всесильная и вездесущая ФСБ, жестоко убирает соучастников, от самого зарвавшегося галериста до художников-исполнителей, а также их близкими и друзьями близких.

Девушка, почти невеста художника (ее играет Анна Чиповская) собиралась было переехать к жениху, но в его роскошном лофте перед домашним кинотеатром обнаружила простреленное тело любимого. А в себе хрупкая девушка обнаружила, причем как-то быстро, почти сразу, способность спортивно ползать по пожарным лестницам, скрываться от преследования спецслужб, уходить от погони, драться, используя приемы единоборств, и даже стрелять из пистолета! Остальное все уже скорее мило, чем глупо - начиная с астраханской детдомовки, закончившей журфак МГУ и отказавшейся от работы в престижной газете из-за чувства вины (опубликовала заказной фейк по незнанию, компромат на кандидата в депутаты, человек умер, а газета не напечатала опровержения - ну разве сможешь после такого работать? да ни за какие деньги!)

"Чистое искусство" дает также возможность - впрочем, не такую уж эксклюзивную... -
посмотреть лишний раз на полуголую Анну Чиповскую, ну или на Петра Федорова (убитый сожитель), кому что больше нравится; а также заново оценить актерские способности Александра Яценко (в роли беспринципного, спивающегося и блядующего подельника Федорова). Кроме них весь вечер на арене непроницаемый "фоменковец" Илья Любимов, его персонаж - друг главной героини Миша, на самом деле и организатор всей преступной группы, готовый подругу убить, но вовремя остановленный ФСБ.

Изначально стоит предположить, и авторы к тому ведут, что ФСБ тоже в курсе аферы, в доле с уголовниками - но мыслимо ли допустить такое, у них же на стенах портрет Дзержинского, а в подвале зубы Гитлера! (По крайней мере полковник журналистке обещает устроить экскурсию по Лубянке и сопроводить ее к зубам). Конечно, попадаются и отщепенцы, предатели - но их непременно ждет пуля в затылок от истинно верных в лице персонажа Константина Юшкевича, доблестного ФСБшника, вместе с остающимся в тени начальником (Александр Сирин) ведущего это сложное, опасное и крайне запутанное дело! А политического скандала удастся избежать, подумаешь - картина поддельная, да американцы и не заслужили подлинника, ну да ладно, от русской щедрости не убудет. Великое искусство великой страны, а уж до чего чистое!