June 10th, 2018

маски

раза два во аде был: "Горячее сердце" А.Островского в театре им. Вахтангова, реж.Александр Коручеков

С сильнейшим предубеждением шел, отговаривали меня, предупреждали, что "не надо смотреть", да я и сам не больно-то рвался, просто вроде последний показ в сезоне, премьера еще зимой вышла, ну все-таки любопытно глянуть... И даже к антракту сомнения мои развеялись мало, хотя отчего "Горячее сердце" Александра Коручекова вызвало столь мощное неприятие в московской театральной среде, я не понимал. Да, налицо избыток песен и плясок (композитор Петр Налич), но не так чтоб спектакль безнадежно превращался в дивертисмент, что нередко случается, а здесь драматическая форма, несмотря на вставные номера, сколочена довольно крепко, не рассыпается. Да, исполнительского ансамбля, к сожалению, полноценного нет и сейчас - полагаю, что на премьерных представлениях "Горячее сердце" с этой точки зрения еще хуже смотрелось. Но и первый акт я высидел без напряжения, рассуждая: пускай несовершенное произведение - однако ж, ей-богу, не настолько все страшно, как меня настраивали. А второй акт меня буквально "пробил", вдруг сложились куски в мозаичный, но содержательно цельный рисунок, и не декоративный узор, а внятное, вменяемое режиссерской высказывание. К которому у меня остаются вопросы, претензии и неудовольствия по части как общего стилистического решения, так и отдельных приемов, "находок", символических деталей - но в целом против все ожиданий, вопреки заведомо негативному отношению спектакль меня прямо в сердце поразил.

Пьеса историками литературы и театра почитается за одну из лучших у Островского, имеет богатую, знатную сценическую судьбу, но сегодня к числу наиболее востребованных из наследия драматурга не принадлежит. Тем не менее коручековское "Горячее сердце" - второе в текущей московской афише, несколько лет назад в "Современнике" свою версию поставил Егор Перегудов (что-то я не вижу названия в репертуаре "Современника" - неужели сняли? тогда жаль, вот сейчас кстати бы сравнить...) И Коручеков, и Перегудов - режиссеры генетического "общего корня" - оба ученики Женовача, хотя и разных поколений. Я спектакль Перегудова смотрел дважды в разных составах (вместо Ивана Стебунова на роль Васьки Шустрова вводили Шамиля Хаматова), мне перегудовский подход к пьесе оказался исключительно близок, в первую очередь даже не по форме, не по стилистике, а мировоззренчески. "Горячее сердце" Егора Перегудова - апокалиптическое пророчество, где авторские и сатира, и лирика вписаны в совершенно несвойственный, ну по крайней мере непроявленный внешне у "бытовика"-реалиста Островского, контекст космический, а мелким людским дрязгам придан почти буквально вселенский масштаб, так что "вертикальные" взаимоотношения героев - с небом, с космосом, - выходят на первый план, становятся важнее горизонтальных, межличностных:

https://users.livejournal.com/-arlekin-/3150730.html

"Горячее сердце" Александра Коручекова на первый взгляд куда как попроще будет. При том что оформление Максима Обрезкова, "графичное", знаковое (бытовая предметность сведена к минимуму, к моделям, к силуэтам; основная конструкция в большей степени метафорична, нежели функциональна) пусть и не обещает выхода за пределы земного бытия, но и к поверхности земли не приковывает (наоборот, персонажи от сценической площадки то и дело отрываются, зависая на подвижных платформах, как на помостах). Но все-таки внимание здесь сосредоточено на том, как выстраиваются "горизонтальные" связи между лицами комедии - отсюда возникают "технические" проблемы, вероятно, частично решаемые в процессе доработки спектакля, но и спустя полгода после премьеры еще далеко не полностью устраненные - речь об актерской "технике", не о театральной машинерии. В первом акте только двое из исполнителей однозначно попадали в нужную "тональность" - недавний выпускник Щукинского института, и как раз с курса Александра Коручекова, принятый в вахтанговскую труппу Юрий Цокуров, играющий Ваську Шустрого, а также Мария Бердинских, которой наконец-то после долго перерыва досталась значительная, крупная, фактически главная в пьесе роль Параши. Остальным режиссер предложил задачи, которые кто-то из исполнителей недостаточно всерьез воспринял, кто-то не сумел в полной мере реализовать.

Что касается Сергея Маковецкого, тут все объяснимо: его Хлынов в "Горячем сердце" - это театр в театре, причем, не преувеличивая, можно сказать "театр одного актера"; что, впрочем, с одной стороны, в значительной мере оправдано сущностью характера Хлынова, а с другой, нельзя не восхититься, с какой тонкой самоиронией Маковецкий выступает "бенефициантом", этаким "любимцем публики", и демонстративно "рисуется" перед этой самой публикой, и заигрывает с ней, обращаясь напрямую, одновременно юмористически подчеркивая свой статус "гамлетовской" игрой с разбойничьей маской в виде черепа, а в последней своей сцене, сам себе конферансье, пока за занавесом делают перестановку, выдает уже совершенно отдельный даже от собственного внутреннего моно-спектакля пантомимический номер с бутылкой шампанского и сигаретой, завершая его на уход репликой "Хлынов свою роль закончил" - это прелестно, мило, весело, а все же плотнее, содержательнее вписать Маковецкого в общую структуру не помешало бы.

Для Евгения Князева в роли Градобоева придумана одна, хотя и точная краска - боевой градоначальник выведен солдафоном в кожаном пальто и фуражке, жадным, туповатым на вид, но когда дело касается его "шкурных" интересов, сообразительным, хватким, да и на свой лад умудренным, что проясняется к финалу. Следует отдать должное, с какой четкостью, даже самоотверженностью держит Евгений Князев этот рисунок - но трудно и не пожалеть, что не выходит за столь узкие рамки, разнообразие красок не повредило бы. Наоборот, Ольга Тумайкина выдает на гора в своей Матрене Харитоновне нерастраченную женскую силу с перехлестом далеко не на сто процентов востребованной в репертуаре актерского потенциала - выходит "жирновато", "лубочно" (несмотря на нарядный, парадный "туалет" героини); правда, вот как раз у Тумайкиной-Курослеповой неплохой складывается дуэт с как-то быстро, незаметно "заматеревшим" Виталийсом Семеновсом-Наркисом.

Евгению Косыреву, показалось мне, роль Курослепова не очень интересна, он для себя в ней будто не видит ничего нового, не сыгранного прежде, выходящего за эксплуатацию его фактуры и сложившегося амплуа - а думается, это не совсем так, и актеру, дай он себе труд продолжить работу над образом, в персонаже еще многое может открыться. Но больше всего смущал меня поначалу превращенный в какого-то манерного исусика, в юродивого, в "идиота" Гаврило-Василий Симонов, и наблюдая за Симоновым-младшим еще со 2го курса "Щуки", когда он, студент, уже дебютировал на профессиональной вахтанговской сцене Сашенькой Пыльниковым в "Мелком бесе" Антона Яковлева (достойный спектакль пал жертвой внутритеатральных интриг, развернувшихся к моменту прихода Туминаса на руководящий пост, и не был выпущен, но я успел посмотреть единственный предпремьерный прогон), понимаю, что артист лишь следует режиссерским указаниям - и не сразу я уяснил, в чем они состоят, для чего Коручекову понадобился такой не просто наивный, прямодушный, но чуть ли не "убогий", болезненный Гаврюшка.

Не слишком остроумно, не настолько оригинально, как хотелось бы, решена "ударная" сцена с ряжеными разбойниками: гигантский разъемный рыбий скелет и прочие страшилки на палках - не высший сорт театральной буффонады. Броские детали вроде подводной лодки, на которой "всплывает" из-под сцены Хлынов-Маковецкий, в отличие от большинства зрителей меня порадовали мало еще с оглядкой на то, что у Перегудова в "Горячем сердце" Хлынов-Смольянинов тоже плавал выплывал на подводной лодке, поэтому когда далее у Коручекова Градобоев-Князев улетает от Хлынова на воздушном шаре, а в финале на двор к Курослепову заезжает танк, на меня все эти эффектные примочки скорее наводили тоску... Подкупил же меня спектакль совсем другими вещами.

Параша-Бердинских и Гаврюша-Симонов в этом балагане с самого начала выглядят неуместными, нелепыми, чудаками, чужими на общем празднике жизни. А к концу, по сюжету, наступает на их улице праздник - и праздник... со слезами на глазах. Вот Параша "дождалась красных дней" - и что же, почему она очевидно несчастлива, откуда взялась ожесточение, суровость по отношению к отцу, к остальным? Или Гаврюша - Параша, доселе недоступная, сама к нему в руки идет, сама ведет его под венец, "сбылась мечта идиота" - но что же дальше? Случайно ли в Гаврюшке чем далее, тем отчетливее проглядывает "рыцарь бедный" (со своим курсом Коручеков инсценировал под таким названием "Идиота" Достоевского, я видел эту студенческую работу в верхнем зале Щукинского института - по форме близкую к набору студийных этюдов, но не только для будущих актеров, а, стало быть, и для режиссера не пропавшую втуне), приподнятый над бытом и мелкими, частными, суетными заботами?

Больше всего на свете я не люблю разочаровываться в людях - не вообще в людях, не в человечестве (по этому поводу у меня, пожалуй, никогда иллюзий не было), а в конкретном, отдельно взятом человеке - очень это для меня болезненный, мучительный, затягивающийся каждый раз надолго процесс. И может быть теперь я додумываю что-то и за Коручекова, и за Бердинских, но к развязке у меня сложилось полное ощущение, что Бердинских играет драму (а драматическая "тональность" здесь, в пьесе, номинально по жанру комедийной, несомненна, можно лишь спорить о ее истоке) разочарования, и даже, пожалуй, не в Ваське (ну подумаешь, не захотел здоровый парень отягощаться из гордости, а плюнул на "честь" да подался в шуты, в песельники - не убил же, не растратил чужие деньги, ни наделал фальшивых бумажек... ничего криминального с точки зрения закона, да хотя бы и досужей морали, он не совершил), но в своем к нему и в целом к людям отношении. Не полюбила же Параша, в самом деле, Гаврюшку, не переменилось же в одночасье ее горячее сердце - просто было горячее, а стало ледяное.

"В сердцах людей заметил я остуду..." - это из другой пьесы Островского, но сердечный холод, лед в финале коручековского "Горячего сердца" (и искреннюю боль режиссера за холодные сердца) я физически почувствовал, она мне передалась. А уже в свете этого "холода" иначе прочитываются и курослеповские видения: папаша заговаривается - в месяце дней 37 или 38, что-то уж длинен больно; вчера светопреставление начинается, сегодня небо падает; во сне раза два во аде был... Никто не обращает внимания на похмельный бред, а Градобоев веско замечает по поводу курослеповского "Лопнуло небо?": "Лопнуло, так починят. Нам-то какое дело!" И как ни удивительно, но по поводу неба, не исключено, он прав - ну а если человек сломался, если сердце остыло, кто починит? Девушка отказывается от жениха, за которым только что готова была в солдатки на край света идти, и берет себе на замену ухажера прекраснодушного, но считай недееспособного, а тот, в свою очередь, сам в себе человека не видит: "Меня уж очень много по затылку как спервоначалу, так и по сей день; так ж у меня очень много чувств отшибено, какие человеку следует. Я ни ходить прямо, ни в глаза это людям смотреть - ничего не могу". У неунывающего Градобоева и для Гаврюшки находится утешительная отговорка - "Ничего. Понемножку оправишься". Оправится ли? А невеста его, скоро разуверившаяся в одном женихе, всерьез ли, надолго ли поверила в другого - из огня да в полымя? Хорошо если не подобно героиням Горького, не навсегда, не на всю жизнь устала - но устала, видно, что устала; такой утомленной, несмотря на все "успехи" подходит к "хэппи-энду" комедии героиня Марии Бердинских - суровой, безрадостной, бессердечной.
маски

Борис Андрианов, Алена Баева, Константин Лифшиц и др. в ГТГ: Прокофьев, Шуман, Танеев ("VIVARTE")

Все программы фестиваля, вероятно, получились в своем роде интересные, концептуальные, но в этой меня, помимо состава исполнителей, привлек сперва, признаюсь честно, квинтет Танеева. Несколько лет назад на фестивале "Возвращение", где также участвовал Борис Андрианов, руководитель третьяковского "VIVARTE", это произведение меня совершенно потрясло:

https://users.livejournal.com/-arlekin-/2461957.html

С тех пор я соль-минорный танеевский квинтет слушаю в записи регулярно - с концертной эстрады он звучит редко (вещь сложная, требующая усердных репетиций и привлечения экстра-класса музыкантов, а при том широкой публике мало известная, непопулярная), но записи в интернете находятся на удивление разнообразные. Лично я предпочитаю, конечно, вариант с Плетневым-Бруни-Дубовым... - хотя, думается, сегодня если бы МВ взялся квинтет Танеева играть (что маловероятно... хотя как дирижер Плетнев к Танееву проявлял внимание, исполнял его кантату "Иоанн Дамаскин" несколько лет назад), он сделал бы нечто иное... Но и в этой уже не совсем свежей записи квинтет намного спокойнее, сдержаннее, чем то, что выдали участники андриановского фестиваля.

Танеев полностью занял второе отделение вечера, сочинение не просто сложное, но и объемное, длинное - а пролетело по ощущениям мгновенно, на таком эмоциональном подъеме, с захлестывающей через край энергией. Пожалуй, все же несколько избыточной, опять-таки на мой вкус - будучи по жизни человеком истеричным, легко, часто и по всякому поводу теряющим контроль надо собой, в искусстве я предпочитаю сдержанность, аккуратность, а тут на меня лавина обрушилась. Тон задавал, по всей видимости, Лифшиц за роялем, но и общий настрой увлекал в водоворот - даже самые спокойные, элегичные эпизоды 2-й части были наполнены внутренним напряжением, на поверхность неизменно пробивавшимся, то срывались в пропасть, то воспаряли в выси - такое "подключение" обычно со мной только на Прокофьеве происходит, хотя я не впервые отмечаю, что "классические" формы и "романтический" дух Танеев умел наполнить - и это становится окончательно ясно только сейчас, век спустя после его смерти - содержанием, присущим исключительно 20-му веку, и с некоторым опережением своей эпохи, что касается строя мысли, да отчасти и музыкального языка, и композиторской техники (предчувствуя, впрочем, не столько Прокофьева, сколько, допустим, Шостаковича). Квинтет Танеева по сути симфония, а в исполнении Константина Лифшица, Алены Баевой, Ильи Грингольца, Бориса Андрианова и Андрея Усова (альтиста, знакомого опять-таки по "Возвращению") получился чуть ли не "ораторией", настолько весом, значим оказался каждый "голос" в ансамбле!

В первом отделении Грингольц, Андрианов и Лифшиц сыграли трио Шумана - № 3, соль-минорное (как и квинтет Танеева), тоже волнующее, увлекающее, к тому же три инструмента существовали здесь "нераздельно и неслиянно" будто один многоголосный. Все-таки положа руку на сердце Шуман меня задел в меньшей степени - после Сонаты для 2-х скрипок Прокофьева. Так получается, что соната эта у меня - "музейная вещь", я ее всякий раз в музее слышу, предыдущий - в ГМИИ на "Декабрьских вечерах", играли Гидон Кремер и Клара Джуми-Кан, но там они завершали программу, где основным "блюдом" шел Луиджи Ноно, и настрой всему вечеру придавал соответствующий:

https://users.livejournal.com/-arlekin-/3480348.html

Здесь Алена Баева и Илья Грингольц вечер Прокофьевым открывали, и если исполнение Кремера с Джуми-кан мне запомнилось как высказывание скорее философское, такое "размышление", в контексте европейской, вообще западной мысли, то у Баевой с Грингольцем в той же музыке, написанной Прокофьевым еще до приезда в СССР, в большей степени преобладал, как мне показалось, лиризм, при том что прокофьевская лирика все равно не так уж много "субъективного" содержит в себе, она отстраненная, и даже в известной мере "стилизованная". Вот эта "театральность", "масочность", "карнавальность", в высшей степени музыке Прокофьева свойственная, в том числе и чисто инструментальной, камерной, проявилась вполне у исполнителей в финальной части, и действительно "совпала" по ритму, по интонации с полотном Михаила Ларионова, послужившим "эпиграфом" к всему концерту - хотя картина "Танцующие" написана в 1909-м, а соната До мажор в 1932-м.

Момент с "выставкой одной картины" (насколько я понял, ежедневно полотна сменялись сообразно содержанию программ фестиваля) и вступительным словом куратора будущей, на осень запланированной большой ретроспективы Ларионова в ГТГ, сам по себе любопытный: не слишком известное, отсутствующее в постоянной экспозиции галереи, но тем не менее знаковое полотно, одно из "поворотных", "ключевых" для зарождения авангардного искусства в России, не только живописного, но и музыкального, и театрального - на картине изображен кабак, изломанные, в кубистском "духе", фигуры краснорожих пьяных посетителей пляшут, чуть не падая, в обнимку друг с другом, мужчина с мужчиной, женщины с женщинами. Ну а пока я попутно с концертом, до начала и в перерыве, успел посмотреть три текущие выставки в основном корпусе ГТГ - тоже все по-своему занятные.