?

Log in

No account? Create an account
Широко закрытые глаза

> recent entries
> calendar
> friends
> profile

Tuesday, March 20th, 2018
2:44a - "Великий уравнитель" реж. Антуан Фукуа, 2014; "Средь бела дня" реж. Мабрук Эль Мекри, 2011
На хорошие-то фильмы не успеваю в кино ходить (а по совести сказать - ленюсь...), но по телевизору в ночи включишь - вроде удобно, и не в ущерб делам, а все равно смотреть невозможно. "Великий уравнитель" идет больше двух часов, в нем герой Дензела Вашингтона, отставной спецагент, мстит за погибшую проститутку и спасает от ее участи юных дев, разгребая авгиевы конюшни русской мафии, добираясь аж до Москвы, где прямо в Доме Пашкова прижимает к ногтю главаря международной преступной сети Владимира Пу...шкевича, всего такого в татуировках наглого подонка. Ну ради этого стоило больше двух часов вытерпеть, а "Средь бела дня" я начал смотреть ради Брюса Уиллиса - он здесь тоже играет, естественно, спец-агента, которого малость подставила героиня Сигурни Уивер, на отдыхе похищена семья героя, кроме одного из сыновей. Я уже успел сконцентрировать остатки терпения, но вдруг Брюса Уиллиса... убили. Не знаю, может, для виду, и он притворился, инсценировал смерть, а потом воскреснет и спасет мир, но если нет, подумал я, зачем мне мир, если не будет Брюса Уиллиса, и дальше смотреть не стал.

(comment on this)

2:48a - "Танец к свободе" реж. Ричард Керсон Смит, 2015
Оказывается, "побег" Нуреева был задуман в недрах КГБ и организован специально, чтоб сместить с поста председателя Шелепина, как человека слишком либерального, разрешающего выезд за границу! Родственник сотрудника "Ле Бурже" подтверждает версию о заранее спланированном "прыжке". Вся эта второй свежести игровая "реконструкция" с солистом Большого театра Артемом Овчаренко в роли молодого Нуреева (теперь он танцует заглавную партию в одном из составов одноименного балета Серебренникова-Посохова) демонстрируется на канале с почти уже непристойным названием "Культура", а в "документальной" ее части выступает экспертом Пьер Лакотт наряду с ветеранами КГБ.

Что касается Нуреева непосредственно - то он еще до того, как предал Родину, которая его вскормила, воспитала и за границу послала, уже был пидарасом конченым, домогался коллег, а как приехал в Париж - тут у него и закружилась голова, самомнение взыграло. Бдительные сопровождающие пытались мягко наставить зарвавшегося звездуна на путь истинный, вернуть в объятья Родины-матери, но этот пидор, как водится, предпочел предательство. Стоило бы переломать его ноги или даже отравить, такие замыслы у руководителей великой страны были, и о них ветераны говорят без стеснения, зато с доброй иронией - да никто не стал об его предательские ноги руки марать.

Вот примерно таким представлен образ Рудольфа Нуреева в документально-игровом фильме "Танец к свободе", показанном к 80-летию со дня рождения артиста на канале "Культура".

(7 comments |comment on this)

3:06a - "Преступление и наказание" Ф.Достоевского, Александринский театр, реж. Аттила Виднянский
Читать и пересказывать - самое первое по времени и уровню сложности задание на освоение литературного текста: период младшей школы. Потом уже идут изложения, сочинения и т.д. вплоть до докторских диссертаций, монографий - но сперва чтение и пересказ, этой стадии никто не минует, только кто-то на ней застревает, а кто-то продвигается дальше, до изложений, до диссертаций, у кого на что хватит дарования и трудолюбия. "Преступление и наказание" - произведение из школьной программы, но уже для старших классов предназначено, там без сочинения не обойтись. Аттила Виднянский, однако, ограничивается чтением и пересказом - не буквально, конечно, но меня по-настоящему увлекают спектакли, где я могу что-то новое узнать либо про автора и его произведение, либо про себя самого, а постановка Виднянского - не тот и не другой случай, к сожалению. Вместе с тем небезынтересно следить, как Виднянский строит форму, как развивает структуру инсценировки (все-таки у Виднянского запас интеллекта куда как больше, чем у Еремина, а со вкусом у него намного лучше, чем у Кончаловского...), ну и, несомненно, ряд актерских работ приводят в телячий восторг.

Надо признать, для начала, что драматургическая форма, которая не рассыпается за пять с половиной часов (с одним антрактом! это еще и немалое физическое испытание для всех причастных), должно быть, крепко сбита. Другое дело, что вкладывать авторский текст в уста героев и проговаривать его как прямую речь от первого лица - ход рискованный, а риск не оправдывается - описания в режиме внутренних монологов звучат коряво, неуместно, в лоб. Выводить на сцену хоровод "бесов" или что это за темно-серая "народная" масса в ушанках, из которой порой "вываливаются" отдельные второстепенные персонажи - тоже не самое свежее решение. Подкреплять действо убойным саундтреком, не пренебрегая даже обрывками из кончерто гроссо Шнитке и "Фауста" Гуно - прием, который у режиссера менее уважаемого смотрелся бы росписью в собственной профессиональной недееспособности. Сценография из белых разъемных полуабстрактных блоков, напоминающих конструктивистские "проуны" - стандартная европейская, и кроме того, только что я наблюдал один в один такую же конструкцию в молодежном "Лилиоме", поставленном на сцене ЦИМа Аттилой Виднянским-младшим, соответственно, сыном Аттилы Виднянского-старшего (хотя художники разные, в Александринке работали Трегубовы):

https://users.livejournal.com/-arlekin-/3763226.html

Тема двойников и параллелей тоже идет от школьного курса литературы и реализована с наглядностью дидактического материала: если Соня и Дуня скорее противопоставлены, при сходстве и типажей, и отчасти судеб, то Лужин и Свидригайлов не просто "двойники", но прям-таки тени, темные сущности Раскольникова.

Тут, конечно, многое ложится на актеров, и хотя Раскольников номинально остается главным персонажем, от его внутренних психологических метаний, насыщенной игры ума в спектакле мало что присутствует, а оставшееся передается опосредованно - через Порфирия в первую очередь; на Александра Поламишева грешить не стоит - он отрабатывает поставленную задачу достойно, но герой его серый, будто вышедший из массы в ушанках, скромный, однокрасочный, и с самого начала несколько "юродивый", при том что Раскольников у Достоевского о юродстве отзывается пренебрежительно, уж никак себя не числя по этой стезе. Дуня и Соня (Василиса Алексеева и Анна Блинова) - такие же "серые мышки", хотя последняя все же трогательная. Мармеладов у Сергея Паршина превратился в старомодного занудного резонера, и особенно когда он призраком присутствует на собственных поминках, раз за разом возглашая о том, кто "всех пожалеет", становится как-то неловко и за артиста, и за персонажа. Зато некоторые лица второго плана сделаны в откровенной клоунско-кабарешной манере - это касается и Амалии Людвиговны-Юлии Соколовой (помимо цилиндра - брючный костюм, ну просто "мани-мани"), и, что неожиданно, Разумихина-Виктора Шуралева (простец-весельчак в майке с портретом Гагарина, хипстерских кедиках и вязаной шапочке с помпоном), и, что более предсказуемо, Лебезятникова-Ивана Ефремова (совестливый гопник в шапке-"петушке" - но исполнительски роль просто блестяще создана, все вопросы исключительно к режиссеру с художником). Ну а первый клоун здесь, понятно - Порфирий-Виталий Коваленко, тоже в красной вязаной шапчонке, а при решающем визите к Раскольникову - в сутане на босу ногу аки Великий Инквизитор, гротесково-игровое начало образа не утрачивается к финалу полностью, но за отсутствием Мармеладова, видимо, функция резонера отчасти переходит к Порфирию, что в сочетании с новым нарядом следователя отдает безвкусицей, по нынешним временам прям-таки неприличной.

Хороший (в плохом смысле... то есть отвратительный - в хорошем), яркий Лужин - персонаж Валентина Захарова такой скользкий подонок, но и ему далеко до Свидригайлова. Не новость, что Дмитрий Лысенков - идеальный "достоевский двойник", он уже играл подобное раньше, теперь его Свидригайлов - следующий этап на том же пути, настоящий бесноватый, с накрашенными губами, извивающийся ужом. В финале самоубийство Свидригайлова синхронизировано с раскаянием Раскольникова - ну тоже, по совести сказать, ход грубый, но допустимый. Однако по отношению к Свидригайлову, а также к Катерине Ивановне Мармеладовой, у меня есть свои, естественно, предубеждения, связанные с тем, как эти фигуры осмыслены Камой Гинкасом. Субъективно, сколько бы я не смотрел инсценировок "Преступления и наказания" различного качества (а спектакль Виднянского - определенно не худший вариант), для меня К.И. - это Мысина, а Свидригайлов - Гордин. И дело даже не в актерском воплощении, но в режиссерском понимании. И существующая на разрыв, на грани реального безумия Мысина в "К.И. из "Преступления", и внешне сдержанный, бесстрастный Гордин в "По дороге в..." - вариации центральной для Гинкаса темы: попытки человека выйти за пределы, заданные природой и обществом. Герои Гинкаса - Мармеладова и Свидригайлов едва ли не в первую очередь - находятся в постоянном конфликте с самими собой и с Богом, окружающие люди для них лишь помеха, в крайнем случае повод заявить о себе (неудивительно, например, что и у Гинкаса в "По дороге в..." Раскольников - персона скромная, почти служебная, а все внимание сконцентрировано на Свидригайлове). У Виднянского, по школьной и еще советской программе, конфликт развивается в плоскости горизонтальной, режиссер сталкивает персонажей друг с другом и с социальными обстоятельствами, но, тоже вслед за автором, нагружает их противостояние очень примитивно понятыми категориями-маркерами "добро-зло", "черное-светлое", в том числе и буквально преподнесенными (без молитв на фонограмме не обходится, куда ж...). Свидригайлов у Лысенкова тем не менее выходит ярким, мощным - но это мощь сопротивления бесноватого, одержимого, которого корчит изнутри (сравнить ли с Свидригайловым-Гординым у Гинкаса, который все решает сам и решение принципает осознанно, рационально, хладнокровно). Энергия же Катерины Ивановны во многом наигранная, не всегда убедительная хотя бы в рамках обозначенной "формы".

По внешнему антуражу спектакль Виднянского - как бы условно-"современный": тут и небытовое оформление, включая распиленную фигуру коня (которого сек мужик, один из "темных"), и черно-белая гамма, слегка разбавленная лишь щедрым кровопусканием (красной краски не жалели), да надписями-граффити с проклятыми вопросами "кому, зачем" (эти сделаны синей краской, и пятиконечная звезда пририсована сюда же). Место преступления воссоздано весьма натуралистично - с разбросанными окровавленными трупами. Мало того, позднее беременная Лизавета-Елена Зимина "рожает" пупса с головой сестры, Алены Ивановны-Елены Немзер, и все "втроем" (вчетвером, включая Мармеладова) призраки убиенных на мармеладовских поминках присутствуют вместе с живыми. Порфирий пользуется катушечным магнитофоном (сквозь записи допросов и "бесед" прорывается оперный Мефистофель!) и механической пишущей машинкой; второй акт он открывает "маленьким интерактивчиком" с беготней по залу. На мармеладовских детях - "заячьи" ушки, как из советского детсадовского утренника (у меня тоже такие были, помню! на то и расчет, наверное - чтобы вспоминалось?). Наконец, появляется гигантский топор - белый и не на веревке, то есть до идиотизма Кончаловского и его мюзикла Виднянский, конечно, не опускается, но все равно уж очень режет глаз подобная бутафория, еще сильнее, чем распиленная коняга. И когда "темные" принимаются, будто из голов Алены Ивановны и сестры ее Лизаветы, из арбузов лопнувших сочную мякоть выедать - полагаю, не я один вспомнил про Гинкаса?

Вместе с тем самые эффектные, захватывающие эпизоды спектакля - как ни странно, камерные диалоги, без долбящего саундтрека и массовой суеты: дуэты Порфирий-Раскольников, Раскольников-Соня, Дуня-Мармеладов... В общем, открытий по части формы тоже нет - но элементы ладно один к одному прилеплены, не сыплется. А что до содержания - ну задание "читать и пересказывать" никто не отменял, оно выполнено на "отлично": хорошо "читают", Соня про воскресение Лазаря - даже наизусть, с выражением, аж до слез. Иногда и пересказ полезен, может, не меньше, чем диссертация. Уж на что нехорошие ассоциации вызывает у меня Виднянский (а все сумасшедший профессор виноват, который ко мне приставал в туалете центра "На Страстном" - и ладно бы "приставал", а то как заорал без предупреждения над ухом: "Вы тоже считаете, что "Три сестры" Аттилы Виднянского гениальный спектакль?! я так не считаю!" - чуть было я не обоссался тогда с перепугу...), но эти пять с половиной часов, за исключением разве что тягостных первых полутора, дались мне на удивление и против опасений легко.

(comment on this)

1:55p - про это
Теперь где ни появлюсь - первый вопрос ко мне про трусы... Эпиграмма, которой любезно поделилась Марина Тимашева - "Правая рука Миронова лезла в трусы Шадронова" - смешная, остроумная, по-своему точная, но мне казалось очевидным, что я писал о другом, и сам не переношу, когда начинают рассуждать "про что спектакль", "про что кино", но если уж необходимо разъяснить, про что я заговорил (потому что заебали, а то и дальше молчал бы) - то уж определенно не про трусы. А про что же? Попробую, используя свой давний педагогический опыт, объяснить наглядно и не опасаясь повторов (золотое правило дидактики!).

Вот представьте себе: пришли вы в Театр Наций. Вы не критик, не журналист и вообще не при делах, хотя, допустим, косвенное отношение к московской театральной жизни - как зритель - имеете. И в театр пришли тоже - как зритель, спектакль посмотреть

Значит, пришли вы на спектакль - а вас заводят в кабинет и там спрашивают:
- Знаете вы Славу Шадронова?
Коль скоро вы сейчас читаете этот текст, то как минимум заочно Славу Шадронова вы знаете, а может и лично, пусть не близко (мой близкий круг общения едва ли насчитывает с десяток человек, и со временем он не расширяется, а сужается), но так или иначе, на уровне "здрасьте-здрасьте" при встрече (прошу прощения у всех, кого не сразу узнаю или не помню по имени - память с годами подводит...), мы с вами общаемся. Ну и, стало быть, вы честно отвечаете, при том что отвечать не обязаны и все, что скажете, может быть использовано против вас:
- Да, знаю Славу Шадронова.
- А вы знаете, что вот он пишет...
- Ну да, - отвечаете вы (читаете же), что-то пишет...
- А вы случайно не знаете - продолжается допрос - как он к нам в театр попадает, кто ему помогает?
- Нет, не знаю, - честно отвечаете вы, потому что вы же правда ничего такого не знаете.
- А вы не могли бы - предлагают вам - как-нибудь об этом узнать... и нам сообщить?

Представили? Ну вот.
На всякий случай напоминаю: вы не на Лубянке в лапах у ФСБ, не в Следственном комитете, не в центре "Э" - вы пришли в театр. Точнее - в Театр Наций.

Что касается грязного белья в прямом и переносном смысле - упомянутый к слову эпизод имел место летом 2001 года в клубе "Шанс", еще том старом, в ДК "Серп и молот", кто знает/помнит/выжил. Роман Должанский был намного моложе, чем я сейчас, а я уже на тот момент - более чем совершеннолетний. Пришел я туда по доброй воле после долгой ночной прогулки. Так что насчет чего другого, но по поводу трусов - НИКАКИХ претензий не имею. Хотя было неприятно - конкретно в трусах, а в остальном - ничего себе: там в аквариуме голые мальчики плавали, а на веранде фонограмма Агузаровой играла, ремейк пугачевских "Трех счастливых дней": как же эту боль мне преодолеть и т.д.

На чем тему трусов мне бы хотелось закрыть: я только за понедельник побывал на двух неплохих спектаклях, посетил в промежутке между ними очень хорошую выставку, после второго спектакля посмотрел в кино отличный фильм, а дома по телевизору ночью еще один, не такой выдающийся, зато с артистами "Гоголь-центра" во всех главных ролях, который в прокате не шел. И эти впечатления - свежее, сильнее, важнее для меня, интереснее их осмыслить, а жить осталось всего-ничего и по-хорошему стоило бы, пока есть время, их сформулировать, зафиксировать... всяко лучше, чем старые трусы перебирать. Коль на то пошло - давайте я еще (несмотря на слабеющую с годами память...) в очередной раз по-быстрому перескажу, как у Владимира Вольфовича Жириновского на коленях сидел, катаясь с ним в его персональном агит-поезде, где у него целый вагон 15-летних мальчиков был припасен, и они рассказывали, как он с ними в бане парится, дарит часы именные со своим портретом, просит папой называть - а мне он коньяк в рот вливал, приговаривая "и ты вступишь в ЛДПР, малыш, вступишь-вступишь!" - не правда ли, Жириновский веселее Должанского?

(7 comments |comment on this)

4:08p - "Бовари" Г.Флобера в театре им. Вахтангова, реж. Ольга Субботина
Сколько-то (а вернее, одиннадцать с половиной) лет назад на прогоне "Глубокого синего моря" в театре им. Вахтангова я в разговоре с В.Я.Вульфом обмолвился, что накануне смотрел "Мадам Бовари" в театре им. Пушкина. "Ааа..." - сказал Виталий Яковлевич, и добавил: "Эээ..." Потом спросил: "И кто же у тебя мадам Бовари играл?" Ну, отвечаю, "у меня" - Александра Урсуляк, а у вас кто? "Как кто?! - удивился Виталий Яковлевич столь несуразному вопросу, считая ответ очевидным, - Алиса Гео'гиевна Коонен!" Понятно, что Коонен я в роли мадам Бовари не застал, хоть и живу давно, но помимо упомянутой Александры Урсуляк в постановке Аллы Сигаловой видел Ольгу Литвинову в бездарной табакерочной "Эмме" Александра Марина, а в петербургской версии Андрiя Жолдака - целых двух Эмм-двойников, Елену Калинину и Полину Толстун; теперь посмотрел еще сразу двух - но в отличие от Жолдака здесь это не часть замысла, просто по случаю пресс-показа работали оба состава, Анна Дубровская в первом акте и Наталья Масич во втором.

Особенность инсценировки Ольги Субботиной, ее отличие от упомянутых прежних - в контекстах и подтекстах. Как ни странно, роковая страсть и тяжелая женская доля - не единственное и, может быть, даже не главное, что Субботину интересует в романе. Зато она помещает романный сюжет в "рамку" судебного заседания, где Флобера и его лучшее сочинение обвиняют в оскорблении морали, в глумлении над святынями - набор сегодня слишком хорошо понятный и узнаваемый (кстати, Флобер был оправдан, не в пример Бодлеру, которого судили по сходным пунктам вслед), это одна сторона истории. Другая - символические детали, раскрывающие не только социально-политическую подоплеку фабулы (отчасти актуальную, но во многом все же устаревшую, замешанную на далеких реалиях Франции середины позапрошлого века), а прежде всего религиозную, библейскую, евангельскую. Флобер обходится без прямых отсылов, без эпиграфов вроде "мне отмщение, и аз воздам", который Толстой предпошлет своей "Анне Карениной", несомненно, во многом усвоив "уроки" мастера-француза, но достаточно и косвенных, не всегда, не сразу заметных, которые в постановке Субботиной порой выходят на первый план.

Помимо того, что довелось увидеть в одном спектакле сразу двух мадам Бовари, постановка осваивает еще и оба зала Симоновской сцены, причем в дальнейшем играть актрисы будут, естественно, в очередь, а вот зрителям из зала в зал переходить придется каждый раз, и прямо посередине первого действия, по окончании "пролога", весьма пространного, раскрывающего генеалогию и предысторию Эммы Бовари чуть ли не от Адама (что совершенно необязательно при "мелодраматизации" фабулы, но важно, значимо, коль скоро Субботина воспринимает драму Эммы более чем просто женскую). Насколько технически необходим и уместен такой переход, как он работает, много ли дает спектаклю содержательно - можно поспорить, но первый акт за счет него оживляется, тогда как второй смотрится в нынешнем виде более монотонным и малость подзатянутым.

Для Анны Дубровской роль Эммы Бовари - первая после Елены Андреевны в "Дяде Ване" Туминаса, то есть более чем за десять лет, премьера в родном театре (не считая Нины в "Окаемовых днях", но там за Владимиром Этушем мало кого замечаешь и запоминаешь): ее Эмма - образ при всей женственности неожиданно жесткий, не лишенный и комических, где-то пародийно-гротесковых обертонов. Героиня в исполнении Натальи Масич - попроще (раз уж есть возможность сравнить составы за один присест), при том что я бы поостерегся от заявлений в духе "две актрисы - два разных спектакля", Масич старательно существует практически в том же рисунке. Шарль Бовари-Владислав Демченко в своей верности, наивности, доходящей почти до тупости, и ангельскому терпению настолько нелеп, что тоже отчасти смешон. Зато Родольф Буланже-Кирилл Рубцов - безупречное воплощение мужского идеала затосковавшей провинциальной барыньки-книгочейки. И между прочим, несмотря на то, что Флобер вроде бы провозглашал: "Эмма Бовари - это я", в спектакле писатель из судебных интермедий в сюжетный романный план входит не Эммой, но именно Родольфом, Кирилл Рубцов (да не в очередь, как две актрисы, а на безальтернативной основе) роли Флобера и Родольфа совмещает. К финалу первого акта Родольф предстает этаким демоном-искусителем, до некоторой степени карикатурным, опереточным - на контрасте с Шарлем-"хранителем", чьи "ангельские" черты которого также слегка гиперболизированы. Вообще утрированные характеры, заостренная, условная пластика - это все сколь свойственно и для давних постановок Субботиной, из которых иные буквально вошли в историю (незабываемое "Половое покрытие в ЦДР уж точно!), столь и органично для вахтанговской стилистики, особенно в ее сегодняшнем понимании и на текущем, туминасовском этапе жизни театра.

В составах немало актеров, влившихся в вахтанговскую труппу из бывшего театра им. Р.Симонова, поэтому я не всех одинаково хорошо знаю, но и для Ольги Субботиной вахтанговский дебют - одновременно возвращение на уже знакомое место, в театре им. Р.Симонова она ставила "Варфоломеевскую жесть" Ю.Клавдиева. Каюсь, до спектакля я тогда не дошел, но помню пресс-конференцию, где Субботина рассказывала, в частности, о том, как пыталась расспрашивать театральных гардеробщиц на предмет, знают ли они, кто такие, в частности, Медичи, и из двух девушек за стойкой одна оказалась более образованной, а вторая менее, необразованная не знала, а образованная не просто знала, но и взялась перечислять: медичи, вятичи, кривичи... Но сейчас, за исключением некоторых актеров (Масич и Демченко - тоже из старого, "симоновского" призыва), тут все другое, начиная с вешалки и гардеробщиков. Ну и спектакли тоже совсем другие - положа руку на сердце и выражаясь при этом с крайней дипломатичностью, не все пока одинаково удачные... но "Бовари" наряду с недавним "Цвейгом" - достойное пополнение репертуара.

(comment on this)

4:10p - "Замок" Ф.Кафки, мастерская О.Кудряшова в ГИТИСе, реж. Дмитрий Лимбов
Раньше для меня студенческие спектакли были в числе приоритетных интересов, а последние годы я на них хожу либо по очень убедительной рекомендации, либо по очень настойчивому приглашению, но тут совсем иной случай - оказался одним из первых зрителей новой работы выпускного курса Олега Кудряшова. Сам курс уже знаю, мало того, их "YouTube в полиции" второй сезон идет на площадке "Практики" как репертуарный спектакль, но "Замок" - работа в чистом виде студенческая по статусу. А по качеству, по мастеровитости - даже чересчур профессиональная. То есть очень легко ее представить в стационарном драматическом театре самом перворазрядном - и там она дала бы по степени "отделки" фору многим текущим постановкам. Опасность, однако, я вижу в том, что очень часто именно кудряшовские ученики готовы блеснуть преждевременно (тогда как, например, у Женовача или Каменьковича-Крымова молодежь раскрывается постепенно, дозревая еще долго после выпуска), уже в студентах ходят звездами, а впоследствии творческие судьбы у них складываются очень по-разному - надеюсь, что у этих дальше все пойдет только по нарастающей.

В исполнителях выдает студентов разве что возраст, да и про него почти сразу забываешь. Почему-то землемер К. (Илья Никулин) говорит с польским или тому подобным акцентом - не знаю, актеру ли он присущ или это режиссерская "фишка" такая для героя придумана, коль скоро он единственный среди персонажей нездешний, пришлый, чужак? Во всяком случае получилось уместно, точно, и с несколько простецким типажом, "обыкновенной", "нормальной" мужской фактурой парня сочетается неожиданно, парадоксально, но и убедительно. В целом мрачный серо-черный (по моде нынешней театральной, опять же) антураж, отдельные кабаретно-цирковые приемы - но не выпяченные, не самоигральные - вольно или невольно отсылают к стилистике австро-немецкого кино 1920-х годов. Немножко "технологий" (Варнава-Дмитрий Симонов говорит в микрофон, звукорежиссер искажает его голос, переводит в разные тембры, что добавляет гротесковых красок персонажу), немножко беготни без трусов (но кому ж еще снимать трусы, как не студентам? народным артистам СССР уж поздно - и я не уверен, что мне хотелось бы на это смотреть... а помощники К. вываливаются с приспущенными штанами из металлических шкафчиков и разбегаются очень даже живенько) - все в меру, все по делу, ничего, правда, экстраординарного, сверхнового, ну и претензий на откровение тоже нет.

Зато принципиальный момент - в инсценировке, на редкость складной, где за полтора часа сценического действия внятно изложен сюжет романа - отсутствует попытка "дописать" историю, придумать отсутствующую в оригинале-первоисточнике развязку. Причем с оглядкой как раз на драматургическую стройность композиции, где даже если отдельные сценки и решены по студенческому обыкновению этюдным методом, то связаны и ритмически, и содержательно очень плотно друг с дружкой, я бы предположил, что режиссер не просто останавливается там, где автор остановился, но воспринимает "Замок" произведением завершенным, и его обрыв почти на полуслове старается осмыслить как финальную точку: К. не погибает, не бежит - он замирает на перепутье между обреченным сопротивлением системе и последним шансом встроиться в нее.

(comment on this)

4:12p - "Рустам Хамдамов. Шелест неведомого" в галерее "Шазина"
Случайно узнал, что последний день работает выставка графики Рустама Хамдамова, и оказался рядом с галереей - успел заскочить. Скромная, но очень симпатичная экспозиция, и место милое: деревянный домик с мезонином в Малом Власьевском. В трех залах, не считая диптиха "Деревья", который благодаря экстравагантному колориту можно принять за цветовые абстракции (на самом деле, если всмотреться, довольно четко прописаны художником стволы и ветки) и одной голубой акварельки - сплошь ЧБ, но техника различная: фломастер, тушь, графитный карандаш. Работы начиная с 90-х, но в основном свежие - для модных журналов эскизы либо подготовительные рисунки к фильмам "Бриллианты" и "Мешок без дна", отдельные образы угадываются (в частности, персонаж Светланы Немоляевой на одном из листов), в целом эстетика та же, что присуща Хамдамову времен "Нечаянной радости" (из которой в итоге вышла михалковская "Раба любви"). Персонажи обобщенные и почти все женские, только три мужских, тоже условные "портреты" с декадентским, дягилевско-сомовским флером - опять-таки связь с "Бриллиантами" обнаруживается. Эта выставка уже закрылась, пригласили на вернисаж следующей.

(comment on this)

4:15p - "До свидания там, наверху" реж. Альбер Дюпонтель
В 2013-м роман Пьера Леметра, по которому снят фильм, удостоился Гонкуровской премии, а сам фильм в 2017-м - 12-ти номинаций на кинопремию "Сезар", но это все ничего не значит: французское кино сегодня, что рассчитанная на коммерческий прокат жанровая попса, что сугубо фестивального формата артхаус, в равной степени несмотрибельно - сплошь напичканная лживой, несовместимой с жизнью левацкой идеологией пошлятина. Я и на Дюпонтеля идти не собирался, а попал случайно, потому что рано освободился после спектакля и успевал на сеанс - и уж конечно не думал, что это настолько великолепное, потрясающее произведение. А еще это мощнейшее антимилитаристское и в этом смысле чрезвычайно злободневное заявление, при том что по жанру "До свидания там, наверху" - в сущности, сказка, действие привязано аж к Первой мировой, и непосредственно военные события занимают в двухчасовой картине от силы первые минут 15-20.

Главный герой - рядовой Альбер Мейлар. Ветеран Мейлар на допросе показывает, что в 1918-м году помог своему полковому товарищу Эдуару, который до этого спас жизнь самому Альберу. Эдуар - талантливый художник, сын богача-банкира, который не понимал сына, и тяжело раненый, подсевший на морфий, он по заключению перемирия не собирается возвращаться в родной дом, роскошный особняк на Елисейских полях, но предпочитает, чтоб о нем заботился Альбер, который подделывает документы, чтоб Эдуара сочли погибшим. В действительности Эдуар жив и скрывается, сперва в захолустной мастерской, потом в фешенебельном отеле "Лютеция", но был тяжело ранен - вместо рта у него кровавая дыра, он вынужден прятать остатки лица под масками собственного авторского дизайна, меняя их, одну изысканнее другой - на некоторых даже можно обозначать настроение наподобие "смайлика", меняя угол накладных губ. Тем временем их бывший командир, подонок Прадель, стрелявший в спину собственным солдатам, входит и в семью, и в бизнес отца Эдуара, женившись на его сестре.

Прадель наживается на погибших - завышает стоимость гробов, жульничает с захоронениями. А отец Эдуара объявляет конкурс на лучший памятник павшим. В свою очередь Альбер с Эдуаром и приблудившаяся к ним девчонка затевают аферу - выпускают каталог надгробий и получают за них деньги, хотя надгробия не изготовляются, а деньги присваиваются. Зато Альбер как бывший сослуживец Эдуара и свидетель "героической" смерти получает от его отца предложение - бывшему бухгалтеру достается должность в банке, где он, обворовывая жуликов, подобно Праделю делающих деньги на мертвых, собирает средства, чтоб выпустить необходимый для проворачивания аферы с памятниками каталог. По каталогу отец, узнав, что за вымышленным именем художника скрывается кто-то иной, выходит на сына - и самой трогательной сценой картины становится их встреча, после которой Эдуар, как был, в маске голубой птицы, прыгает с парапета отеля "Лютеция". Альберу же с девочкой и с невестой, которой стала служанка в доме отца и сестры Эдуара, удается выехать в северо-африканскую колонию - допрашивавший его офицер сам устраивает побег, узнав, что его сына-солдата убил злодей Прадель.

Все эти невероятные, в буквальном смысле сказочные перипетии, усугубленные сюрреалистическими деталями (одни маски Эдуара чего стоят), в итоге намного убедительнее, достовернее любого исторического, на документах основанного сочинения. Скрупулезно воссозданный ретро-антураж - но без потуг на унылое "реалистическое" бытоподобие, объемные характеры - и никакого дурного психологизма, авантюрный сюжет - а намека нет на пошлость и клише, сказочная условность - но все события по отдельности вполне возможны, не фантастичны. Стилистически близко, пожалуй, к Уэсу Андерсону или Жан-Пьеру Жене, но такие ассоциации возникают еще и оттого, что они обращались непосредственно к тематике Великой войны, а по качеству, по глубине и оригинальности "До свидания там, наверху" сравнимо с лучшими вещами Тима Бертона.

Примечательно, что в эпизоде вечеринки в отеле "Лютеция", на которой инсценируется с помощью масок-кукол расстрел виновников и бенефициаров войны, в одном ряду стоят кайзер Вильгельм, король Георг, маршал Фош, Папа и Николай Романов, но последнего в русскоязычном дубляже при перечислении военных преступников, подлежащих расстрелу, на всякий случай стыдливо не упоминают, дабы не задеть верующие чувства православных сталинобожников, не иначе; хотя в сущности, кровавый Николашка - главный преступник, как и в любой развязанной русскими войне.

(comment on this)

11:02p - "В бегах" реж. Дэвид Лоури, 2013
Заключенный бежит из тюрьмы, чтоб увидеть родившуюся в его отсутствие дочь, а полиция поджидает возле дома - трудно выбрать для криминального триллера сюжет банальнее, но и давно отработанную схему можно развернуть под каким-нибудь новым углом или просто реализовать с доселе небывалой глубиной... Ни глубины, ни новизны в фильме нету - стиль и общий тот картины подстать тривиальности фабулы. Зато актерский состав поначалу внушает надежды. Боба, который взял на себя всю вину, когда банду схватили, и сел на долгий срок, играет Кейси Аффлек. Его девушку Рут, которая на самом деле, а не Боб, подстрелила одного из копов - Руни Мара. Подстреленного при задержании бандитов копа Патрика - Бен Фостер, обычно сногсшибательный в главных ролях, а здесь скромно, "замаскировавшись" под пышными накладными усами, отошедший как бы на второй план. Хотя спустя четыре года Патрик опекает Рут и, видимо, рассчитывает войти в ее жизнь, так что возвращение Боба не радует его вдвойне. Как и отца Рут. Но Бобу после нескольких неудачных попыток удается совершить побег, путая следы, он откапывает припрятанные награбленные деньги и пробирается к Рут и к дочери Сильвии, которую никогда не видел.

Но охотится на него не только полиция - насколько я уловил, отец Рут нанял киллеров, и им удалось-таки подстрелить Боба на ближних подступах к дому. Патрик же по недомыслию убил папашу Рут сам - все это довольно-таки нелепо, но в жизни так бывает, да и в кино тоже, у братьев Коэнов, например. Только Коэны держат ритм, удивляют сюжетными поворотами, не забывают про циничный юмор и предлагают под это дело вполне определенный взгляд на мир (который лично мне еще и очень близок). Тогда как "В бегах" - унылая тягомотина с двумя перестрелками (в прологе и в кульминации, где Боб получает смертельную рану; выстрел Патрика в отца Рут не считается, я даже не успел понять, что на самом деле произошло); ретро-обстановка Техаса 1970-х годов тоже мало чем примечательна (еще и в связи с Техасом вспоминаются Коэны - но явно по контрасту, а не по сходству их картин с фильмов некоего Лоури), несколькими захватами заложников (беглец вынуждает водителей его подвозить, наставляя пистолет - в чем тоже ни на йоту нет ни драматизма, ни хоть какого-нибудь напряжения), проникновенно-печальным, неизменным на всю картину взгляду Рут-Руни Мары, бесстрастным внешне папашей... и несчастным Беном Фостером, ласкающим котят, подобранных Рут и Сильвией на дворе - котята, впрочем, ничего, пушистые.

(comment on this)

11:03p - "Городские птички" реж. Юлия Белая, 2016
Выпускники серебренниковского курса Школы-студии МХАТ и участники "Седьмой студии" мало того что составляют костяк труппы "Гоголь-центра", но и в кино снимаются, как правило, не поодиночке, а кучно. Вот и здесь среди "птичек" - сразу несколько уже известных очень артистов из общего "гнезда". Ради них, собственно, есть смысл посмотреть картину, которую я что-то не припомню в прокате, и на фестивалях, где я бывал, она мне не попадалась (сейчас крутится по ТВ) и которая едва ли кого-нибудь увлечет содержанием.

Три подруги: Маша, Настя, Рита. Одна - правильная, серьезная девушка, но однажды с перепоя проснулась без памяти в коридоре боксерского клуба, после чего... типа заинтересовалась спортом, хотя скорее спортсменами (видимо, смутные воспоминания все-таки остались, и не худшие). У другой, наоборот, спьяну бойфренд-татуировщик кого-то поимел, сам едва помнит, но "измена" ненароком всплыла, и демо-татуировку на коже куска сала, предназначенную будущему заказчику, девушка порезала на закусь товарищам, неверного же дружка заперла зимой на балконе. Третья работает администратором в хостеле и развлекает себя тем, что подпаивает иностранца и обыгрывает его на деньги в настольный хоккей - 30 евро, между прочим, неплохие деньги. Иностранца играет Харальд Розенстрем, который тоже учился у Серебренникова, но потом уехал домой в Норвегию, там снимается и снимает (я даже видел одну его режиссерскую работу на фестивале норвежского кино несколько лет назад) - либо он специально приезжал поучаствовать в проекте с однокашниками, либо съемки проходили сильно раньше, чем картину удалось завершить; звать его персонажа тоже Харальд и он тоже норвег, путающий русские слова, но очень охотно осваивающий язык за рюмкой коньяка и невинными играми средь ночи.

Замерзающий на балконе татуировщик - Филипп Авдеев. А на троллейбусной остановке одна из героинь встречает персонажа Александра Горчилина - причем ждут они 45-го троллейбуса, и небезуспешно. Сейчас они бы вряд ли его так скоро дождались, и вообще, помимо кастинга (что за птица Белая - понятия не имею), если "Городские птички" чем и подкупают, то ощущением, что не только молодость героев, но и все эта в целом обстановка с хостелами, спортклубами и проч. - хрупка, ненадолго. В финале подружки втроем отбивают у отлавливающего голубей азиата-гастарбайтера (на убой и для ресторанов, я так понимаю? или с голодухи?) мешок с добычей и выпускают с крыши на волю птичек. Сколько им самим-то на воле осталось гулять, пока не попадут в ощип?

(comment on this)

11:09p - Богдан Волков и Алексей Гориболь в Бетховенском зале Большого театра: Шуман, Бриттен, Чайковский
Хоть и не заезжий гастролер Богдан Волков, а свой, тутошний, из труппы Большого театра, но его сольный концерт в Бетховенском зале - событие как минимум сравнимое по значительности с выступлениями самых именитых классических певцов (не говоря уже про убогих филармонических "звезд мировой оперы" так называемых...). Впрочем, за предыдущие пару сезонов Волков сделал настолько умопомрачительный персональный рывок - творческий, карьерный - и так много премьер в репертуаре Большого спел (Пуччини, Бриттен, главная партия в "Идиоте" Вайнберга), что в начале текущего на сборе труппы Владимир Урин отдельно солиста упомянул в том смысле, что, мол, да, "отпускаем" его работать на стороне (минувшей зимой дебютировал доном Оттавио в МАМТе и на днях собирается снова там в "Дон Жуане" Тителя выйти, а потом, я слыхал, в "Метрополитен" едет), но и с нетерпением ждем обратно. А ведь есть что ждать, без преувеличения - уникальный певец, артист, музыкант.

Но и программа какая - наверное, за нее и Алексея Гориболя стоит тоже благодарить, и дуэт у них безупречный. Общее название - по открывавшему первое отделение циклу Шумана "Любовь поэта". Какое разнообразие красок в запетой, казалось бы, до тошноты хрестоматийной музыке показывает Волков! Какой роскошный диапазон - и чисто голосовой (уход вниз, почти в баритональную тесситуру, дается без всякого видимого усилия), и "драматический", а "Любовь поэта" в исполнении Волкова-Гориболя не циклом прозвучала, но практически моно-оперой! Волков с легкостью поет пиано, не теряя ни внятности интонаций, ни плотности звука - но умеет и форсировать, просто не злоупотребляет, не "кричит", а где нужно - дает мощность, и это великолепно! ХарАктерные черты находит для каждого, для самого лаконичного шумановского номера. Понятно, что приложен и вкус, и интеллект, и несмотря на относительно юные годы опыт, как собственный исполнительский (причем накопленный во многом благодаря музыке 20-го века, что важнее всего), так и слушательский (Волкова нередко можно видеть на концертах в зале среди публики, это об артисте, да еще столь востребованном, занятом, много говорит), но и голос ведь природный в наличии. А как приятно отсутствие пресловутых теноровых "манер" - Волкову присуща сдержанная, скромная подача материала, он все закладывает "внутри" пения и не разбрасывается на броские "примочки", эффектные жесты, цирковые ужимки, вот совсем не впадает в попсу, которую часто обожает и ждет целевая аудитория теноров!

Только что довелось второй раз слушать Волкова в "Билли Бадде" Бриттена, где он пел (и отлично играл актерски) очень сложного, противоречивого персонажа, несчастного, забитого, но и оказавшимся от собственного унижения способным на подлость в отношении товарищей Новичка. А в завершении первого отделения концерта Волков с Гориболем исполнил Кантикль I Бриттена на стихи Фрэнсиса Куорлса "Я принадлежу возлюбленному моему, а возлюбленный мой - мне" - и подумалось невольно: доживи Бриттен до этого концерта - забросил бы Пирса и только для Волкова весь теноровый репертуар сочинял! Шутки шутками, но я, с одной стороны, не особо Бриттена почитаю (и это при моей любви к 20-му веку), а с другой, доводилось слышать настоящих, признанных "бриттеновских" вокалистов - Бостриджа, Дэвиса, Дэниелса - и Волков, по-моему, их превосходит, ну еще и голос молодой, что тоже в плюс.

Второе отделение составили романсы Чайковского - по мне так Чайковский в принципе "ресторан" похлеще эстрадной шняги, но, понятно, без его узнаваемых хитов русскоязычному тенору не обойтись. Однако забавно, что крайне редко бывая на концертах в Бетховенском зале, я всякий раз попадаю на Гориболя и на Чайковского, и всякий раз это интересно, неожиданно! Три года назад Гориболь играл "Детский альбом", а Ингеборга Дапкунайте читала стихи Веры Павловой, весьма неординарная, но по-своему изысканная идея, и Волков в том проекте уже участвовал наряду с другими, сразу запомнился, а все же был еще совсем "зелен", вырос за прошедшие несколько лет колоссально:

https://users.livejournal.com/-arlekin-/3114907.html

Сейчас случае Гориболя с Волковым все, на первый взгляд, проще: шлягерные "Средь шумного бала", "То было раннею весной" и т.п. разбавлены романсами чуть реже исполняемыми, но так или иначе Чайковский есть Чайковский, постоянно на слуху. А все же и в нем, ну или, по меньшей мере, для него Волков находит какие-то новые, непривычные оттенки и звучания, и даже (как ни странно), может быть, смысла. И через эти добавочные смыслы все-таки вместе с Гориболем композиционно выстраивает разрозненные миниатюры, к тому же отбиваемые объявлениями, в линию со сквозным развитием лейтмотива: от первых двух номеров "Горними тихо летела душа небесами" и "Ни слова, о друг мой..." ("...ведь молча над камнем могильным склоняются грустные ивы") - к просвету в предфинальном "Закатилось солнце" (настоящая песнь торжествующий любви), чтобы в качестве эпилога, если не считать единственного, что показательно, рахманиновского биса "Оне отвечали", взять и поставить точкой "Снова, как прежде, один..." То есть и романсы Чайковского у Волкова с Гориболем оказались логичным продолжением, вслед за Шуманом через Бриттена, лирического дневника "поэта", вот только не вовсе не буквально "любовью" переполненной тетради, пускай хотя бы "любовью, которая не смеет по имени себя назвать" - нет, тут скорее меланхолический фатализм, то и дело прорывающийся экзистенциальным отчаянием, и никакого наигранного романтического томления. Сравнить, как Богдан Волков поет Чайковского, можно разве что с тем, как Чайковского играет Михаил Плетнев: будто до него эту музыку никто другой не исполнял. Уж казалось, "Средь шумного бала..." - но я в жизни бы не подумал, что так можно спеть, вообще про другое! А "Зимний вечер" - да после такого "Песен и плясок смерти" Мусоргского не надо, а ведь вроде немудреные моралистические вирши Плещеева и благозвучные куплетики.

По счастью я как надо сидел и никто меня в кои-то веки не гонял, а дежурным упоминанием неизбежных старушачьих мобильников отравлять вдогонку задним числом впечатления не хочется. Восхитительный, необыкновенный вечер - но что помимо всего прочего поразительно: не стоит и не нужно называть состоявшийся концерт совершенным, при желании, наверное, есть шанс в нем найти какие-нибудь огрехи - и хорошо, что Волков, задав себе столь высокую планку, вместе с тем отнюдь не достиг потолка, просматривается перспектива.

(4 comments |comment on this)


<< previous day [calendar] next day >>
> top of page
LiveJournal.com