?

Log in

No account? Create an account
Широко закрытые глаза

> recent entries
> calendar
> friends
> profile

Sunday, December 10th, 2017
12:18a - родины себе не выбирают: "Нуреев" И.Демуцкого в Большом, реж. К.Серебренников, хор. Ю.Посохов
Промаявшись сутки с лишним в раздумьях, как же мне все-таки поступить с именным билетом на премьеру "Нуреева", и раз уж его нельзя передарить, просто подтереться им и пойти на премьеру "Пигмалиона" в Маяковку (между прочим, с банкетом! а ж банкеты в Маяковке больно хороши, коньячные коктейли дают!), или, рискуя испортить впечатление от прогона, провисев как минимум первый акт с сомнительными перспективами куда-то устроиться после перерыва, на четвертом ярусе, откуда спектакль невозможно смотреть в принципе, воспользоваться дорогим пусть не по себестоимости в 200 рублей, но тем не менее весьма ценным (полагаю, что желающих хоть как-то попасть на "Нуреева" за 200 рублей нашлось бы немало...) и своевременным подарком. Нервы сдавали, я уже опять начал кому-то писать, кому-то звонить... продолжая терзаться мыслью, что накануне зассал и не попробовал - даже не попробовал! - попасть на прогон (на прогон! уж всяко проще должно быть) с Цвирко в заглавной партии, потом сконцентрировался и прикинул: ну что такого, в конце концов, я теряю, если даже и зависну на слепой верхотуре? На крайняк музыку Демуцкого поподробнее послушаю.

Чтобы не уходить в сводки боевых действий и в светскую хронику, сделаю себе пометки для памяти в телеграфном стиле Н.Зимяниной. У подъездов Большого поставили барьеры - точно такие же, будто нарочно, концептуально! хотя понятно, что "концептуально" как раз в спектакле... - какие используются в качестве элемента сценографии для эпизода 1-го акта "прыжок в свободу". Видимо, предполагалось, что возникнут очереди на проверку документов, и чтобы не создавать толпы - но я пришел сильно заранее, в очереди не стоял. Паспорта еще снаружи, на улице, смотрят охранники - не так пристально, может быть, как в аэропорту, но на предмет фамилии паспорт и билет сличают, в цифры номера, похоже, не вглядываются. Я легально прошел по своему 200-рублевому билету через боковой 6-й подъезд в 4-й ярус, разделся на 3-м ярусе, спустился на центр. В партер меня что называется "провели за руку", стоит отметить, без обычного и в менее экстремальных ситуациях перенапряжения (ну да откуда экстриму взяться, когда из "маленьких любителей искусства" внутрь попали человек пять от силы, а "большие любители" предпочитают хотя бы для начала занять собственные места), усидел со второй попытки - обнаружилось свободное место рядом с Вадимом Моисеевичем Гаевским и еще два так и остались пустыми в первом ряду. Положа руку на сердце, из первого ряда смотреть "Нуреева" не очень удобно - по центру дирижер высовывается, по бокам из оркестровой ямы торчат микрофоны подзвучки, из третьего получше, но идеально - подальше или из бельэтажа; однако я понимаю, как со стороны выглядят подобные размышления, тем более в связи с "Нуреевым", потому сокращаюсь. В антракте я все же решил пересесть в первый ряд, откуда за рампой почти не видно ступней танцовщиков, исключительно из соображений, что там меня будут отвлекать всего с двух сторон, а не с трех (но про публику я писать зарекся); разумеется, после первого акта "налетело воронье", конкурс - несколько человек на место, но ни в первый, ни в "мой" третий ряд к моему удивлению никто по билету не пришел, и "свое" место я уступил еще одному страждущему не самой противной наружности.

Кстати, мой сосед по первому акту (ну то есть это мне его соседом оказаться во многих отношениях посчастливилось) Вадим Гаевский - вероятно, если не единственный вообще, то один из немногих присутствующих в зале на премьере спектакля живых свидетелей выступлений Рудольфа Нуреева, тогда Нуриева, доэмигрантского периода, в Кировском балете. От постановки в целом, прежде всего от хореографии, насколько я уловил, Вадим Моисеевич в безусловный восторг не пришел, обнаружил там "много чужого" (перечислил источники - от Ноймайера до Ратманского), хотя отметил, что "есть и свое", очень удачным посчитал "лирический" дуэт Нуреева и Бруна под занавес первого действия. Что касается системы "свой-чужой", то кто я такой, чтоб спорить с главным русскоязычным историком балета, но как простой обыкновенный зритель, имеющий право на свое скромное личное мнение, поставил бы вопрос иначе: где у Посохова проходит грань между цитированием, стилизацией и (вольными или невольными - второй вопрос) заимствованиями, коль скоро спектакль принципиально построен - от музыкальной партитуры до сценического оформления - на многоуровневых реминисценциях? Ну и конечно же "этот интеллигентный русский мальчик - не Нуриев", сказал Вадим Моисеевич, который Нуриева многократно видел ("а он меня не видел, он вообще никого не видел, он находился постоянно ТАМ! - Гаевский указал поверх наших голов), и тут уж я себе позволил возразить мэтру-знатоку по существу: разумеется, "это" не Нуреев, потому что Нуреев был такой один, он умер и второго не будет, не может быть, а "вторых", на три подготовленных к премьере состава, и подавно. Лантратов, Овчаренко и Цвирко (последнего, моего любимца, я по собственной глупости на прогоне так и не увидел, не прощаю себе трусости и лени) могут в лучшем случае "присвоить" себе на время отдельные факты его биографии, примерить на себя "его" образы, костюмы, если получится, если удастся актерски вжиться в образ, то, допустим, и мысли. Для меня-то, вспоминать так вспоминать, первое "знакомство" с Нуреевым произошло благодаря кукольному "Маппет-шоу", где Нуреев участвовал как приглашенная поп-звезда в очередь с Элтоном Джоном, Стивом Мартином и т.п. - а в годы моего детства имя Нуреева и услышать нигде нельзя было, какие уж тут могут быть собственные о нем суждения, кроме как основанные на оставшемся в мировом культурном пространстве мифах? С мифами, а не с реальным человеком, и работает Кирилл Серебренников в спектакле "Нуреев", и не только с персональным нуреевским мифом. И я писал об этом в своем первом отзыве, с прогона - я в принципе не воспринимаю героя "Нуреева" как Нуреева, я вижу в нем некую "модель", которая, примеряя на себя чужие тряпки и чужую судьбу, выставленные на торги, постепенно "вживается" в них, в героя, в этот миф.

В чем мое скромное личное мнение абсолютно совпало с ощущениями мэтра-знатока, так это что "главная тема здесь политическая, а не...", короче, не какая-нибудь другая. Но об этом я тоже успел не только по горячим следам свежих впечатлений от прогона написать в дневнике, но и постарался оформить сумбурные впечатления в сколько-нибудь пригодный для публикации в зарегистрированном СМИ текст, предложил его в "Часкор" - и вот тоже что характерно, что дает некоторое понятие о сложившейся вокруг спектакля обстановке, иной раз ответа от редактора по почте приходится ждать неделями, а по поводу "Нуреева" мы общались круглосуточно практически в режиме "онлайн", и если кто тормозил с ответом, то я, а не редактор; со всеми обсуждаемыми правками и переделками статья вышла через несколько часов (обычно - через несколько дней, а то и недель), успели до того, как на следующий вечер состоялась официальная премьера:

http://www.chaskor.ru/article/rodinu_sebe_ne_vybirayut_42812

Вдогонку к проблеме "выбора родины" в свете "выбора свободы" добавлю момент, упущенный в отзыве на прогон: в звучащую на эпизоде второго акта "Остров" немецкоязычную женскую вокальную партию из "Лунного Пьеро" Шенберга, сопровождающую кордебалет полуголых парней в фуражках, иронично (но в сущности, тоже трогательно) отсылающий к штампам немецкого порно, исподволь, не разрушая ни мелодической, ни ритмической структуры, вклиниваются пару раз строки из пропетого "зыкиной" и "советским хором" в эпизоде первого акта, предшествующем "прыжку в свободу", стихотворения Маргариты Иосифовны Алигер, в том числе сакраментальное "родины себе не выбирают", что не просто делает этот примитивный в плане поэтики "стих" лейтмотивом либретто, но, в ином музыкальном ключе (сперва советская хоровая песня, затем европейская модернистская камерная лирика) как бы предлагает переосмыслить утверждение, как минимум превратить его в вопрос.

Вообще "Нуреев" - такая многоплановая (при том смотрится на одном дыхании, не оторвешься) махина, что, во-первых, и двух раз не хватит, чтобы усечь все важные моменты, а во-вторых, я оценил, насколько обзор с бельэтажа или пускай 1-го, может и 2-го яруса, но по центру, выгоднее для общего впечатления, чем из ближнего партера: на сцене столько персонажей и столько всего происходит, что глаза буквально разъезжаются, успевай лишь за главным героем следить, а там еще помимо него много всего увлекательного! Вот я на прогоне в финале наблюдал за старушкой, разбрасывающей среди "теней" белые лилии, и малость недоумевал, откуда она взялась, предполагая, что с аукциона - только со второго захода обратил внимание: в финале первого акта она уже появляется с букетом белых лилий, когда аукционист зачитывает письмо Нуреева к Бруну и указывает, что Рудольф навещал Эрика в больнице, где тот умирал от рака - старушка в шляпке, действительно появляется и в числе "поклонников", а может и обычных богатых коллекционеров, в аукционных интермедиях, но два ее выхода под занавес, на смерть Эрика в первом акте и на смерть Рудольфа в конце спектакля, не могут быть случайной рифмой, проще предположить, что это сама персонифицированная, антропоморфная "смерть"...

Во всяком случае, помимо "главной", "политической" темы в спектакле определенно находится место и для темы смерти, ведь спектакль "Нуреев" по сути "посмертное посвящение" - действие начинается с того, что герой умер; или, может быть, даже не смерти, а судьбы - рок, фатальное предопределение было важнейшим для Серебренникова мотивом всегда, а в связи с творческим предназначением, призванием личности проявилось еще в "Лесе" (и вот не зря мне на прогоне вспоминался "Лес", пусть и по другому поводу, по ассоциации "народных хоров" там и тут). Кроме бабульки с лилиями уже "присмотревшемуся" к спектаклю после первого захода взгляду все равно много за что есть зацепиться - от плюющейся через "барьеры" в "сбежавшего" артиста тетки с халой на голове (но это не "зыкина", другая - типа "фурцева", что ль?) до седовласого "парижского" саксофониста, выходящего перед "блюзом трансвеститов" (насколько я заметил, саксофонист настоящий, духовик из оркестра). И каждому из десятков эпизодических мимансовых персонажей - покупателям на аукционе, однокашникам Нуреева по училищу, уборщице, артистам балета Гранд Опера в годы нуреевского руководства, придуман если не индивидуальный "характер", то особенный "имидж"! Помимо персонажей, спектакль богат, а режиссерская и сценографическая (Серебренников един в нескольких лицах) щедра и на мелочи иного рода - например, под снятым со стены портретом Николая Второго остается "пятно" (выделенное лучом прожектора, то есть свет поставлен таким образом осмысленно, тоже "знаковая" деталь), и следующие портреты "вождей", это бросается в глаза, занимают словно чужое место.

Поразительно продуманное на всех уровнях и планах сочинение - "Нуреев" в Большом! Я, правда, не уверен, что нужно, по крайней мере сходу, разбирать его на винтики и складывать рациональный интеллектуальный "паззл", как это следует делать, скажем, со спектаклями Константина Богомолова (вот бы кто еще поставил балет в Большом, пока тоже не забрали!), какие бы заманчивые поводы к тому не предлагали композитор, режиссер-сценограф, хореограф и художник по свету. Велико искушение впиться ну хотя бы в символический образ Святого Себастьяна - в числе других "мужских ню" классической европейской живописи из пущенного с молотка собрания Нуреева его проносят перед потенциальными покупателями, и не захочешь, а припомнишь и самого святого, и Уайльда, который себя с ним ассоциировал в последние годы жизни, а там и возникнут ассоциации между судьбами Уайльда и Нуреева... Но за частностями есть опасность не увидеть основного и важнейшего, не прочувствовать режиссерский замысел эмоционально, не примерить его на себя - а по-моему в первую очередь к тому призывает спектакль, на такое, субъективное, если угодно, "чувственное", "интимное" (и совсем не в смысле гомосексуальной чувственности, чего "Нурееву" скорее уж недостает...) отношение настраивает.

Что касается составов и, конкретно, первого состава, то есть Владислава Лантратова в партии, правильнее здесь говорить, в роли Нуреева - безусловно, разница между ним и Овчаренко есть (смириться с тем, что я не посмотрел спектакль с Цвирко, невозможно...), но скорее не в танце как таковом, а в характере героя. И если Овчаренко показался мне наиболее органичным в "молодом" Нурееве ленинградских, ученических лет, то Нуреев у Лантратова раскрывается, пожалуй, начиная даже не с "побега", а с "блюза трансвеститов" и далее, во втором акте, в умопомрачительном "короле-солнце", ну и в "тенях", само собой, когда солист в чалме Солора спускается к оркестру и встает за пульт - спиной к залу разводя руками (дирижер Антон Гришанин, замаскированный, тем временем продолжает руководить оркестром, стоя впереди пульта - из первого ряда видно и его, и Нуреева в профиль). Но в любом случае я в герое "Нуреева" вижу не Нуреева, а миф о нем, который "примеряет" на себя тот или иной исполнитель как своего рода "модель". Вячеслав Лопатин, еще один мой любимец из балетной труппы Большого, в "мужском письме" танцует "подробнее", "детальнее", пожалуй что "изысканнее" Дениса Савина, но у Савина возникает пронзительный обобщенный образ "ученика", проносящего верность кумиру сквозь годы, забвение и смерть, а Лопатин, как мне показалось, великолепно исполняет симпатичную абстрактную хореографию... - хотя все равно любопытно сопоставить. Но уж до чего хорош Савин в роли Эрика, в этом черном свободном трико, в дуэте с Лантратовым - словами не передам, не влюбиться в такого невозможно. Зато к примеру, Марго Фонтейн-Александрова ничем меня не удивила в сравнении с Марго Фонтейн-Кретовой, да и то сказать, номер-то не самый эффектный. Но уж Светлану Захарову в "женском письме" я видел оба раза, и это великолепно без оговорок, кроме того, я подумал между делом: текст номера "Дива" составлен из двух чередующихся источников, Аллы Осипенко и Натальи Макаровой, одна предпочла "остаться", чтобы "на кухне" размышлять о свободе, другая по примеру Нуреева "выбрала свободу" и "сбежала"; на уровне "литературы" здесь задана диалектика, где обе позиции номинально равноценны, и на их противопоставлении в том числе закладывается основной драматургический конфликт - однако нельзя не иметь в виду, что пластически номер на музыку Адажиетто из 5-й симфонии Малера "сделан" явно, откровенно, недвусмысленно "под Макарову", и, полагаю, не только потому, что позиция Макаровой ближе создателям спектакля, но и по чисто практическим, прозаическим соображениям - образ-бренд Макаровой узнаваем сходу и повсюду, а насчет Осипенко я бы не питал иллюзий... Стало быть, рассуждать можно сколько угодно, но побеждает в итоге искусство, рожденное на свободе, и никогда не наоборот (ну и если уж на то пошло, "оставшаяся" Осипенко тоже "уехала", когда стало "можно"). А коль зашла о тексте, проговаривающемся вслух - я одного не догоняю: неужели для Игоря Верника, профессионального драматического актера с тридцатилетним стажем, настолько непосильна задача прочесть практически "с листа" куцый русскоязычный текст (про англоязычные его фрагменты я молчу)? Говорят, Владимир Кошевой как "чтец" намного лучше, но он будет во второй премьерный день и был на прогоне с Цвирко (куда я, твою ж мать, даже не попробовал попасть, идиот).

На финальных "Тенях" хватался за сердце - думал, инфаркт.

На поклоны, которые могли бы продолжаться бесконечно, костяк творческой группы - хореограф, композитор и т.д. - выходил в майках с портретом Серебренникова и надписью "СВОБОДУ РЕЖИССЕРУ", Посохов даже без пиджака, чтоб виднее было.

(10 comments |comment on this)

12:31a - "Оскар и розовая дама" Э.Э.Шмитта, Ульяновский театр драмы в Доме актера, реж. Олег Липовецкий
Ульяновский театр до Москвы доезжает не так уж редко, только за уходящий год выступает второй раз, но потому как я постоянно отягощаюсь и постоянно жизнь веду прекратительную, некогда мне, а тут вроде выпал и относительно свободный вечер, и пригласили - пойду, рассудил, по старой памяти, опять же Кларина Шадько играет, которая несколько лет назад, получая "Золотую маску", вышла в числе лауреатов-ветеранов на сцену Большого последней по очередности и, пока почтенное сообщество уже готово было стартануть на банкет, толкнула речь на таком градусе пафоса, что все в осадок выпали -

http://users.livejournal.com/-arlekin-/2812549.html

- а я Кларину Ивановну, работающую в театре 55 лет, как видел начиная с 1980-х, ну и, думалось мне так, вспомню прошлое, с Наталь Санной Никоноровой, директором театра и моей во всех смыслах старой приятельницей, пообщаюсь, паче чаяния после мож и нальют че... А в меньше степени ожидал увидеть настоящий прям спектакль. Тем более на таком сомнительном и навязшем в зубах материале, как Шмитт с его слюнявым квазихристианством, очень полюбившимся, что характерно, православным в последние годы - впрочем, сейчас Шмитта даже Гинкас репетирует, так что допускаю, что и в нем что-нибудь можно найти содержательное, просто я пока не находил (хотя довелось однажды и лично с Шмиттом общаться, когда он приезжал на книжную ярмарку, и книжка у меня подаренная с его подписью имеется). Но "Оскар и розовая дама" даже и для Шмитта чересчур спекулятивная штука, про умирающего от тяжелой болезни ребенка - беспроигрышная, что и говорить, тема! Да плюс к тому игранная-переигранная, в разбросе от Алисы Фрейндлих до театра Луны. И между прочим, моно с Фрейндлих было очень скучным. Ульяновский спектакль, против всех моих опасений, нисколько.

Правда, "Оскар..." Липовецкого и придуман совсем не как бенефис возрастной актрисы, но как дуэт, где оба исполнителя выступают на равных. И если Кларину Ивановну я знаю давным-давно, то ее партнер для меня - открытие, Александр Курзин выпустился в 2014-м (местный актерский факультет), после чего еще и в армии успел послужить, так что в труппе недавно и, естественно, я не мог его видеть до сих пор. А он, помимо шмиттова Оскара сыграл также юного Володю Ульянова в спектакле-бродилке, который НатальСанна Никонорова, не доверив столь ответственное партийное поручение посторонним, сама поставила в пространстве дома-музея Ленина (где директором до сих пор, оказывается, работает еще одна моя давнишная знакомая Татьяна Михайловна Брыляева), в общем, тема мне родная, приоритетная, но ради нее надо в Ульяновск ехать, а я когда-то зарекся, что ноги моей там не будет. Зато "Оскар и розовая дама" беспроблемно транспортабелен: два стула (и те из подбора), двенадцать листков-писем на стене и часы, показывающие "реальное время" - все декорация. При этом использование писем как текстов и построение инсценировки на дуэт, а не соло, помогает актрисе без потерь ритма и смысла опираться на печатный текст, очень объемный и многословный.

Но от Кларины Ивановны не убудет, а держит ритм все-таки ее партнер: не изображая "ребенка" или "старика", подвижный, исключительно органичный, он до своего ухода со сцены не позволяет действию утонуть в розовых соплях, что материал предполагает запросто, и может быть лишь в эпилоге спекулятивная сентиментальность слегка пробивается - но к этому моменту уже и нормально. То есть со спектаклем все вышло лучше, чем можно было надеяться (публика понятно какая - нагнали бабок, но хоть сидели тихо), да и прочие мои расчеты тоже оправдались. Пожалел, что отправил ддФа перед его питерским поездом смотреть Этуша в театре Вахтангова - лучше б он Кларину Ивановну в деле увидал, а так пришел только на банкет, где все равно не жрал-не пил, ну это ничего, я отметился за двоих, Феликс же Тодорович лишь демонстрировал очередную модную рубашку (кстати, розовую).

А помимо остального мы с Наталь Санной вспоминали дела давно минувших дней, как меня уже тогда пытались не пускать в театр за мои газетные заметки, и надо заметить, что заметки те не чета нынешним дневниковым, сейчас я пожилой и спокойный (если не считать дней накануне премьеры "Нуреева"), а тогда был примерно как нынешний вилисов, только доинтернетного розлива, от руки писал и на бумаге печатался, достаточно сказать, что самая первая моя статейка об ульяновском драмтеатре называлась по первой строке шекспировского сонета "Зову я смерть, мне видеть невтерпеж..." - ну и замдиректора, пасынок тогдашнего худрука, решил, что надо меня от театра отлучить... Забыл узнать, что сталось с тем замдиректора (худрук, Юрий Семенович, давно умер, и сейчас я отчетливо понимаю, что постановки он выпускал качественные, а я тогда издевался: мол, надо присвоить ульяновской драме имя Вильяма Шекспира, если судить по афише... с тех пор имя театру присвоили - но Ивана Гончарова), а вот поди ты, нынешний директор меня и на спектакль приглашает, и на банкет за руку ведет... При том что в Ульяновске театр был один! Один драматический и один кукольный, которым руководила жена руководителя драматического, а администратор, который меня "не пускал" - это был ее сын; тогда как в Москве театров - на мой век должно хватить. Правда, еще двадцати лет в запасе на будущее у меня нету больше, но сколько есть - столько, надеюсь, никакая сука не помешает мне напоследок посмотреть, что хочу.

(comment on this)

12:40a - "Стефан Цвейг. Новеллы" на Симоновской сцене театра им. Вахтангова
реж. Гульназ Балпеисова, Анатолий Шульев, Владимир Бельдиян, Хуго Эрикссен

Все четыре режиссера в свое время представили на Новой сцене Вахтанговского театра полноформатные спектакли в рамках показов "Мастерской Римаса Туминаса", и надо же так случиться, что ни один я не увидел, не удалось выбраться. Зато теперь - четыре в одном, и каждая "новелла" до некоторой степени позволяет судить о режиссерской индивидуальности, и одна с другой, другая с третьей и т.д. складываются они в связный, осмысленный сюжет. На сайте стояла продолжительность два часа, в пресс-релизе уже три, при входе на прогон предупреждали, что три с половиной, фактически, может, еще больше, получилось как в анекдоте "вообще-то я ношу 36-й, но мне так идет 37-й, что я всегда беру 38-й, поэтому, пожалуйста, дайте мне примерить туфли 39-го размера, желательно покрупнее..." - но что характерно, в отличие от иных одноактных на час с копейками представлений "Новеллы Цвейга" физически не утомляют совершенно, и сами по себе истории, и выбранный режиссерами способ рассказа, подачи текста настолько захватывают, что (хотя для публики обещали спектакль подсократить - боюсь, это может его испортить...) за временем следить некогда.

"Лепорелла", открывающая "тетраптих" - постановка Гульназ Балпеисовой, чья работа "В Париже" по рассказам Бунина из "мастерской" перекочевала в репертуар Новой вахтанговской сцены довольно давно, но я до нее так и не дошел, не выбрался и на "Фрекен Жюли" Балпеисовой, идущую в пространстве 1-й вахтанговской Студии, в общем, только сейчас впервые познакомился с ее творчеством. 39-летнюю старую деву-кухарку, которая так патологически привязалась к своему молодому господину, что с ведома хозяина пошла на убийство его стареющей жены-баронессы, а использованная и отвергнутая, покончила с собой, играет Мария Бердинских. Для актрисы амплуа не совсем новое, что-то в большей или меньше степени внешне подобное она уже показывала и в "Дяде Ване" Туминаса, и в "Ивонне, принцессе Бургундской" Мирзоева, и в "Бесах" Любимова, но героиня "Лепореллы" парадоксально соединяет в себе внешнюю забитость, заторможенность с внутренним достоинством, податливость иррациональным импульсам и сознание меры своей ответственности за содеянное. Ритм драматической новеллы то замедляется и затягивает словно в подсознание героини, то, наоборот, ускоряется, как в черно-белых фильмах того периода, к которому относится создание рассказа. Юрий Поляк для роли барона фон Ф., самодовольного и живущего исключительно эгоистическими побуждениями ничтожества, идеально подходит по типажу, но не всегда точен в деталях, а Яна Соболевская могла бы менее грубо обозначать истерическое, на грани помешательства, состояние баронессы (по сюжету ее отправляют в санаторий и в отсутствие супруги барон при поддержке верной "лепореллы" пускается во все тяжкие). Просто и эффектно решен момент убийства баронессы - героиня Бердинских подпирает снаружи дверь, в которую с противоположной стороны колотится задыхающаяся от газа жертва, и этот момент стоит запомнить, позднее он покажется весьма знаменательным, символичным.

Сюжеты новелл, опубликованных писателем в разные годы, вроде бы не перекликаются, но в спектакле выстраивается, где-то более органично, где-то несколько искусственно, линейная историческая хронология с последовательным расширением и географии, с размыканием пространства (сценография Максима Обрезкова): из камерного, частного криминально-семейно-бытового казуса ("Лепорелла" снабжена горько-ироничным подзаголовком "пустой, ничтожный случай") - в историко-политические аллегории европейского, глобального, вселенского масштаба.

"Принуждение" - история о том, как живущий в Швейцарии немецкий художник получает повестку на повторное медицинское освидетельствования, то есть предполагается, что ему предстоит идти в действующую армию, коль скоро (а мы и не заметили за кухонными разборками в доме барона фон Ф.!) началась мировая война. Отрываться Фердинанду от мирных альпийских пейзажей, а тем паче от молодой жены Паулы, ой как не хочется - но и презреть "патриотический долг" непросто. И добро бы просто в армию забрали и все, но у Фердинанда есть выбор - остаться в нейтральной Швейцарии, считая себя "предателем", или отправиться воевать непонятно за кого и за что. Режиссера Анатолия Шульева, единственного из четверых выпускников Туминиса, я знаю по другим работам, причем не "вахтанговским", а "маяковским" - в театре им. Маяковского (ну далеко ходить не пришлось) он поставил на малой сцене Лагарса, на большой Островского, в первом случае спектакль менее популярный, но более оригинальный, во втором наоборот, когда мне показалось, что Шульев под слишком сильным влиянием мэтра остается. Влияние Туминаса невооруженным глазом замечаешь и в "Принуждении", но для "новеллистического" формата оно идет скорее на пользу, добавляя спектаклю, составленному из отдельных историй, единства, ведь остальные режиссеры вышли из той же "мастерской". Фердинанда играет Василий Симонов, которого я впервые увидел еще второкурсником в "Мелком бесе" Антона Яковлева (симоновский Пыльников запомнился, и спектакль в целом тоже - к сожалению, постановка случилась в несчастливый момент и стала жертвой внутритеатральных интриг, я успел посмотреть прогон, а премьера так и не вышла), потом он закончил институт, был принят в труппу и вниманием не обделен, но на мой взгляд, это первая его по-настоящему зрелая, "взрослая" роль: обычный, мирный, отчасти симпатичный, а в чем-то жалкий человек готов добровольно, из навязанных ему соображений, превратиться в машину убийства, вернее, что еще хуже, стать винтиком этой машины. Слышал, что непосредственно перед премьерой именно "Принуждение" подвергалось наибольшей переработке, может быть и поэтому полноценного дуэта у Василия Симонова с Ольгой Немогай-Паулой на момент, когда я смотрел спектакль, не получалось; герой Симонова - растерянный, инфантильный, тем и интересен, тем и цепляет; героиня Немогай уж очень настойчивая, плоская, и при том что вроде бы как раз она остается здравомыслящей, когда мужа уже вот-вот охватит безумие, актриса постоянно скатывается в примитивную бабскую слезливость. Удачный режиссерский ход - рассказчик-чиновник "на телефоне", и включенный в действие, и подающий авторский текст (вот в "Лепорелле" текст от автора в исполнении Игоря Карташева с книжкой присутствует не столь органично...). Ну и пускай герой отказывается от призыва в итоге - войну его личное решение не остановит, и рассказчик-чиновник выдает паре героев противогазы, заодно и себя снабжает: идет "ядовитый" дым, звучит сирена, и на этой тревожной ноте заканчивается первая часть спектакля.

Если действие "Лепореллы" относится к предвоенной эпохе, а "Принуждение" - к годам Первой мировой, то "Незримая коллекция" имеет подзаголовок "эпизод из жизни Германии между Первой и Второй мировыми войнами". То есть ни герои, ни автор еще про Вторую мировую не знают, но режиссер Владимир Бельдиян уже ставит им эти бескомпромиссно жесткие хронологические рамки. А на лапсердак разорившегося антиквара уверенно лепит желтую звезду, которую герой Эльдара Трамова стыдливо снимет, собираясь навестить ветерана-коллекционера, чтобы по возможности прикупить у него раритетных эстампов. Нехитрый сюжет новеллы состоит в том, что ослепший старик пребывает в уверенности, будто владеет художественными сокровищами, тогда как его жена и дочь давно распродали коллекцию, причем за бесценок, поскольку инфляция мгновенно превращает деньги в пыль, и антиквару ничего не остается, как поддержать игру семьи старика. Олег Форостенко очень ярко играет восторг самоослепления, и уже одного этого было бы достаточно для внятности режиссерского посыла, но постановщику кажется, что мало, он добавляет в инсценировку и гротесковую, почти клоунскую парочку увечных солдат (один нечленораздельно бормочущий, вероятно контуженый - Павел Юдин, второй с "гуимпленовской" улыбкой разорванного рта - Юрий Поляк), и, чтоб уж ни у кого не осталось сомнений, "офицера СС", и еще "Адажио" Барбера пускает фоном, а чтоб жизнь совсем медом не казалось, выводит на сцену персонажа, обозначенного как "несостоявшейся художник" (безошибочно опознаваемого по усикам молодого Гитлера с аккордеоном играет недавний выпускник Щукинского института Юрий Цокуров). Помимо того, что все эти придумки навязчивы и наслаиваются друг на друга, как масло масленое, "знаки времени" постоянно входят то в косвенное, а то и в прямое противоречие с реалиями литературного материала, действие новеллы очевидно происходит в период Веймарской республики, какие желтые звезды?! Впрочем, как знак "пророческий", с одной стороны, а с другой, перекидывающий композиционный "мостик" к финальной новелле, такие мелочи если не нужны, то всяко допустимы.

"Шахматная новелла" режиссера Хуго Эрикссена, признаться, настолько увлекла меня и сюжетом, и заразительной игрой Валерия Ушакова, чей герой существует на грани исключительного, уникального рационального мышления и полного помешательства, постепенно эту грань переходя, да и всех остальных актеров, что эссеистическое резюме, озвученное под занавес Дмитрием Соломыкиным, огорошило своей дежурной моралью, хотя структурно оно и вписано в рассказанную историю. Персонажи "Шахматной новеллы" плывут из Европы в Америку, спасаясь от неизбежной, практически уже развязанной, вот тут уже и автору, и героям все понятно, Второй мировой. Уже состоялся и своевременно предвиденный самим Цвейгом "аншлюс", а доктор Б.(Валерий Ушаков), случайно вмешавшись в затеянный путешественниками от скуки шахматный турнир с знаменитым попутчиком-гроссмейстером - одна из жертв присоединения Австрии к Рейху: за несколько месяцев одиночного заточения и допросов в гестапо он, чтоб не свихнуться, досконально изучил единственную доступную ему книжку с шахматными партиями и приспособился вести поединок на "доске" из клетчатого одеяла сам с собой, играть против себя. Этот символический мотив, "игра против себя", оказывается очень важным и для всей композиции "Новелл". Причем знаменитый гроссмейстер Мирко Чентович отождествляется со следователем гестапо, допрашивавшим доктора Б. в Вене (кажется, впервые я вижу Александра Галочкина, и его "двойная роль" здесь получилась весьма колоритной) Занятно и тоже символично решен сам процесс шахматной партии - персонажи не двигают фигуры, даже не расставляют их, просто встряхивают закрытую доску. Звучит, если я не ослышался, "Смерть и дева" Шуберта (вообще автор оригинальной музыки к постановке - неизменный Фаустас Латенас). Я бы предпочел, чтобы точку и в этой истории, и композиции в целом поставил герой Ушакова, Шуберт и закрытая, грохочущая изнутри, как погремушка, перемешанными шахматными фигурками доска; "проповедь", озвученная Соломыкиным, прямым текстом высказанное сколь угодно "гуманистическое" авторское послание художественно все чересчур упрощает, а практической пользы, если вдруг создатели постановки искренне рассчитывают на эффект "воспитывающий", "предупреждающий" и т.п., все равно от таких посланий ноль.

(comment on this)

12:58a - Джок Стерджес и Жан-Мари Перье в Центре фотографии им. братьев Люмьер
Пока православные опять не окропили развратные картинки святой мочой, мы с ддФом поспешили на вернисаж нового старого Стерджеса, опередив даже Андрея Альбертовича Житинкина. Ну что тут сказать... - педофилы всех стран однозначно будут разочарованы. Из 32 фотографий сколько-нибудь эротичных (и все равно не "эротических", тем более не "порнографических") - от силы парочка: пляжная ню "Николь" (1989) да "Лиза и Джон" (2002), причем в обоих случаях модели вполне половозрелые, а сюжеты сугубо гетеросексуальные! Мало того - изображения голых тел в объятьях, как, например, на снимке "Лиа и Рафаэль" (2012) тоже абсолютно асексуальны, чисто декоративная вещь - экспрессионистская графика Эгона Шиле в ГМИИ (даже в подборке, которая в Москве показана, тоже далеко не в полной мере отражающей весь радикализм художника при освоении темы) и то эротически насыщеннее.

На большинстве картинок Стерджеса у девушек-моделей, тоже довольно взрослых, прикрыто все, что только можно, нужно и не нужно, разве что кольчуг и шлемов его персонажам на православный вкус недостает. А единственный снимок с полуголыми несовершеннолетними мальчиками - "Пит, Майк и Кристина" (третья, впрочем, опять-таки девочка, и тоже со всех сторон прикрытая) - лишен намека на сексуальный подтекст до такой степени, что только глубоко воцерковленный русский на исходе поста способен усмотреть в этих чумазых малолетках объект вожделения.

Зачем же обязательно предполагать, что руки на голых плечах девочки принадлежат извращенцу-совратителю или старой лесбиянке, а не доброму батюшке-наставнику, по-отечески ласкающему свое духовное дитя, или матери-настоятельнице, напутствующей воспитанницу на послушание? Гораздо проще с позиций православной духовности Стерджеса упрекнуть в том, что его фотки - гламурная пустышка, но и это не совсем справедливо, пустышка - возможно, но не более гламурная, чем многое другое, начиная с живописных полотен Шилова и Глазунова, разместившихся в государственных галереях с противоположной стороны Патриаршьего моста, ну а если уж кто затеет отлов педофилов, то по дороге с одной выставки на другие рискнули бы заглянуть в еще одно строение, оно там заметное стоит, белое с золотом, мимо не пройдешь.

Джок Стерджес не может быть отвратителен, там нет предмета для отвращения, он скорее уж скучен - в сравнении хотя бы с действительно способным где-то отталкивать Ларри Кларком, чей интерес к юным мальчикам-моделям уж точно не праздный и не сугубо эстетский, ну так потому ему волей-неволей веришь (восхищаться тоже, положим, особо нечем), а Стерджесу - нисколечко. Зато на выставке Кларка, которую мне довелось посмотреть несколько лет назад в Амстердаме - ни толпы посетителей, ни усиленной охраны, ни возрастного ценза, и никто не беспокоится ни о нравственности, ни о детском покое, одно слово, загнивающая гейропа, не говоря уже про обреченную америку:

https://users.livejournal.com/-arlekin-/2884476.html

А на святой руси все неравнодушны, встревожены до непроизвольного мочеиспускания, и выставка, собственно, теперь получается двойная, потому что в экспозицию концептуально вмонтирована хронология предыдущей попытки, в чем и обнаруживается начало очевидно нездоровое, потому как никакого повода для ажиотажа, протеста и опасений Стерджес не дает, по крайней мере теми работами, что здесь представлены: в них определенно нет сенсации, провокации, по большому счету вообще ничего нет и зацепиться не за что, не больше, чем на выставке в соседнем зале, посвященным арктическим пейзажам Себастьяна Коупленда, видам Гренландии, белым медведям и полярным пернатым.

Зато третья из текущих выставок Центра меня неожиданно увлекла. Я ведь и в "Центре Люмьер" до сих пор никогда не бывал, летом собирался на выставку, привязанную к близкой мне теме революции, причем она бесплатная была (так то вход дорогой и с льготами не очень...), да поленился, не дошел. Наконец решился - ну как же, Стерджес, православные, моча, разве можно пропустить? А между тем в соседних залах развешен "Жан-Мари Перье. Кутюрье французской фотографии". Тоже, в сущности, "гламур", тоже во многих случаях на грани кича - но гламур и кич, не выдающий себя за нечто другое, более возвышенное и утонченное; а вместе с тем артистически изобретательный и ни у кого не вызывающий нездоровой реакции мочевого пузыря, стало быть, и повышенного интереса - напрасно!

Замечательные снимки Перье, на которых молодые Катрин Денев и Ален Делон, Изабель Юппер в цветочках, широко шагающий бегом и тоже молодой Джонни Холлидей, который на днях умер в весьма преклонном возрасте (фото 1960-х годов). Целая серия, посвященная "Битлз" - ну это если кто фанат, хотя сами по себе композиции небезынтересны. И полноценная галерея перворазрядных кутюрье - Ив-Сен Лоран, Жан-Поль Готье и т.д. Коли охота "клубнички" - не без этого: Вивьен Вествуд с обнаженным манекенщиком, Жак Дютрон в лимузине, набитом девицами - эффектно, попсово, но ни в каком смысле не пошло. Я на Перье провел в несколько раз больше времени, чем на Стерджесе - хотя без Стерджеса, пожалуй, вообще не пришел бы в галерею, ну и, как говорят в таких случаях православные, слава Богу за все!

P.S. Картинки с выставки у ддФа получились прескверные, стекло на фотографиях безобразно бликует, к тому же мне приходится графические файлы самостоятельно переформатировать, что с моими техническими навыками занимает массу времени и отбирает последние силы, которых и без того не хватает. Попробовал облегчить себе жизнь посредством интернета, забил Стерджеса в поиски, и помимо самого Стерджеса (кстати, тех фотографий, что в экспозиции, очень мало обнаруживается, а которые находятся, все-таки малость поинтереснее выставленных на Стрелке) и сопутствующей откровенной фигни в одном "педофильском" ряду возникают и совершенно неожиданные вещи вроде картины Дейнеки "Будущие летчики" с голожопыми мальчиками на парапете. Но больше всего меня растрогал затесавшийся между нюшками и няшками Стерджеса кадр из фильма Льва Кулиджанова "Синяя тетрадь" (1965). Конечно, все знают, что Ленин очень любил детей (пусть и не столь нежно об их безопасности заботился, как православные), однако сценка в шалаше летом 1917 года, помещенная между стерджесовыми ню, и выставке могла бы придать неожиданное смысловое измерение! Что особенно забавно, мальчик, который спит в шалаше с Лениным, по сюжету - Коля Евдокимов, сын помогающего вождю скрываться товарища, а играет его в "Синей тетради" юный Виталик Чуркин, будущий сотрудник МИДа, недавно скончавшийся в Нью-Йорке спецпредставитель РФ при ООН.












(1 comment |comment on this)

1:08a - "Убей меня трижды" реж. Крив Стендерс, 2014
Последнее время в кино ходить ленюсь, а по телевизору ничего стоящего не попадается, хотя вроде много всего. Вот не помню "Убей меня трижды" в прокате, то ли не выпускали, то ли я проворонил - включил, потому как вроде артисты известные заняты, не первого сорта, а все же - Алиси Брага, Тереза Палмер, Люк Хемсворт (самый тупорылый и наименее популярный из трех братьев). Саймон Пегг, опять же - ну а что Пегг, Пегг как Пегг, торгует своей умильно-дегенератской физиономией вразнос, играя частного сыщика, который по желанию становится и киллером, и грабителем, и вымогателем. В анонсах австрало-американскую поделку сравнивают с фильмами Гая Ричи - комплимент сам по себе двусмысленный, но у Ричи все-таки энергии побольше, к тому же ассоциации возникают явно по сходству композиционных приемов - у Стендерса действие постоянно возвращается назад и можно одни и те же события видеть как бы с разных точек зрения, проясняя все точнее, что же на самом деле происходит. По сути же идея ближе к братьям Коэнам с их принципом управляющего миром и человеческим поведением в частности тотального абсурда.

Герою Пегга, Чарли Вульфу, муж "заказал" жену-изменницу, но Вульфа опередил стоматолог со своей женой, они будущую жертву усыпили, запихнули в багажник и сбросили машину в водоем, потому что стоматолог проигрался на скачках, застраховал свою жизнь и хочет получить деньги по страховке, а умирать не хочет, вот и решил воспользоваться телом пациентки для подтверждения страхового случая. Но оказался жертвой шантажа, причем по ходу выясняется, что его жена и подельница - любовница шантажиста Вульфа, которую тот решил кинуть. Все друг в друга стреляют, но убивают не сразу, успевают помучиться и повеселить публику, то есть веселить они пытаются, а выходит не очень смешно, и еще все эти австралопитеки на редкость мерзотные, особенно "шериф" местный, или как это в Австралии называется, тычется повсюду, пока его тоже не пристрелят.

Развязка абсолютно в духе Коэнов - дамочка-жертва, на которую ополчились все вокруг, оказывается среди прочих персонажей единственной уцелевшей и даже уезжает из городка с любовником - в отсутствие остроумных деталей кажется после всей пальбы настолько предсказуемой, что стоило бы уж тогда еще раз вернуться к началу и дорассказать историю до такого финала, где прям все-все умерли, даже те, кто до этого и в кадре не появлялся.

(comment on this)


<< previous day [calendar] next day >>
> top of page
LiveJournal.com