?

Log in

No account? Create an account
Широко закрытые глаза

> recent entries
> calendar
> friends
> profile

Sunday, November 26th, 2017
2:28a - Берг и Малер, оркестр "MusicAeterna" в БЗК, дир. Теодор Курентзис, сол. Патриция Копачинская
Не та погода нынче, чтоб выпивать на лавке, но после Курентзиса, видать, нельзя иначе, хотя бы и с риском жопу отморозить - особенный же случай, из ряда вон. Как и в прошлый раз у меня вышло опять два подряд концерта на консерваторской площадке, только летом оба один за другим в большом зале, а сейчас первый в малом, второй большом, и - "два мира, две системы". Скромный, неровный, но честный вечер закрытия фестиваля памяти Олега Кагана, где прекрасный Рудин со своим камерным оркестром и великолепная Екатериной Сканави потрясающе сыграли фортепианный концерт Шнитке при стечении остатков райсобеса - и пафосный Курентзис камлает на переполненный зал с Копачинской и без. Впрочем, справедливости ради - задержал "всего" минут на двадцать, и закончил до полуночи, стало быть, уже ближе к народу, к простым, с позволения сказать, слушателям. Да не считая кучки подманьяченных фанаток вкупе с синклитом "маленьких любителей искусства" на Курентзиса приходит народ в самом деле "простой", только что платежеспособный, а в остальном - душевно открытый и малопритязательный, но чувствительный и благодарный. А Курентзис, с своей стороны, на "простоту" не ведется, но предлагает своим поклонникам задачки повышенной трудности, за что целевая аудитория ценит и обожает кудесника вдвойне.

Но вот что это было в начале скрипичного концерта Берга? Пока солистка, Патриция Копачинская, ожидала своего вступления, присев в белом платье на дирижерский подиум (не иначе, Курентзис ее подучил, что это оч круто, сам то же делал раньше; но она-то потом на второе отделение в зал вышла "черная" - подобно "рабе любви": "я оденусь скромно-скромно, и меня никто-никто не узнает"), скрипки оркестра изображали до поры "нечто" в виде предварительного вступления - его Курентзис сам досочинил за Берга!? Там же солирующая скрипка вроде почти сразу вступает - нет? Или я просто не помню, что должно быть у Берга на самом деле? Но сравнительно недавно Елена Ревич в том же БЗК с РНО, и без особого, что характерно, ажиотажа, исполняла тот же самый концерт Берга, что не меньше, вот ей-богу, заслуживало внимания, чем нынешнее ЧП районного масштаба - и последнюю ноту Ревич тянула не хуже Копачинской, но у Ревич вместе с тем было понятно, в какое время жил Берг, кто были его современники, каким событиям он стал свидетелем, а главное, что предшествовало возникновению его музыки и кто ему наследовал. Дома еще включил запись Аббадо, затем В.Юровского - буквально другая музыка! (про вступление невесть откуда взявшееся я не говорю...), и у всех тоже слышно первую половину прошлого века, межвоенный период. У Курентзиса с Копачинской, когда она в своем платьице все-таки привстала и вступила, Берг прозвучал как композитор абсолютно современный, в буквальном смысле сегодняшний, написанной уже в 21-м веке музыкой. Пожалуй что и здорово, ну всяко неожиданно - хотя "телячьи нежности", сантименты и сводящие с ума до окончательного помрачения сонористические кружева, в которых структурная основа едва прощупывалась на слух (а она же у Берга внятная...) пришлись бы кстати, думается, на каком-нибудь более для того подходящем материале. Но вообще - уникальное в своем роде исполнение. И то же запросто скажу про Малера с Первой симфонией, если отбросить полностью организационный и прочий контекст.

Но на то и Курентзис, что отбросить контекст невозможно. Пока я сидел в МЗК у Рудина, в БЗК Курентзис устроил открытую репетицию, и я с нее получал донесения - как прошли кусками Малера, а с Берга всех погнали, и не десяток страждущих, а битком амфитеатры набились уже на репетицию. Про сам концерт нечего и говорить - разумеется, истинных, наиболее утОнченных ценителей изящного препоны лишь стимулировали. Дал зарок не описывать собравшееся на Курентзиса общества, но одна характерная деталь не отпускает: за моей спиной сидел поп, не "священник", даже не "батюшка", а настоящий "поп" словно из "12" Блока ("помнишь, как бывало, брюхом шел вперед, и крестом сияло брюхо на народ?"), так вот эта высокодуховная особа всего Малера (но не Берга, что тоже характерно, стало быть, Малер "духовнее", а Берг, видимо, "бездуховнее") снимала на видеокамеру! А тоже ведь часть шоу, как и Чулпан Хаматова в зале, как девицы в вуалетках, пренебрегающие законным оплаченным местом и предпочитающие стоять по стенкам, "чтоб тебя лучше видеть, дитя мое", без чего и Курентзис - не Курентзис, не маг, не алхимик, просто обыкновенный, хотя бы и солидного уровня музыкант вроде какого-нибудь Плетнева или Юровского. Но ведь невозможно представить Плетнева, да МВ и в страшном сне такое не приснилось бы, "священнодействующим" за пультом, выступающим в роли "медиума" между градом и миром, с одной стороны, и не оркестром даже, не композитором, не музыкой, но какими-то нематериальными субстанцииям, с другой. Курентзиса же, напротив, трудно вообразить в ином свете, без магического ореола тайны - сейчас, при том что сравнительно недавно все с ним было нормально и я помню, как он, ну не подобно Плетневу, допустим, не обреченно и через силу выходил на концертную эстраду работу работать, но спокойно, без ажитации позволял музыке осуществляться, и не хуже (как минимум), чем в последние годы - взять незабываемую Третью симфонию Прокофьева на концерте финала конкурса современных композиторов (при мизерном количестве людей в КЗЧ, между прочим), или первые его оперные опыты. Теперь все иначе, Курентзис повелевает стихиями природными и массами людскими, словно удав бандерлогами - надо признать, умеет он подчинить своей воле не только оркестр с солистами, но и все кругом, будто и воздух, и стены входят с ним в резонанс.

Между тем вопрос "как же он это делает, наш великий маг?", по-моему, неактуален - эзотерика тут ни при чем, "алхимические" рецепты Курентзиса незамысловаты, и очень наглядно технологию своих "чудес" он продемонстрировал в Первой симфонии Малера: ни одна следующая музыкальная фраза не должна звучать в том же темпе и с той же громкостью, что и предыдущая, особенно фраза похожая, тем более повторяющаяся в точности или с минимальными модуляциями - зачем ускорение-замедление, почему громче-тише, не имеет значения, важен сам по себе постоянный, физически переживаемый на телесном уровне восприятия "перепад" температуры, давления, напряжения. И вот в первой части симфонии снова невероятное, "неземное" вступление, голоса труб, доносящиеся "с той стороны", последовательное разрушение драматургического "нарратива", но не ради любования отдельными кусками - если кем Курентзис в подобные моменты и любуется, то самим собой, своей властью над материалом и над теми, кто под его управлением с этим материалом взаимодействует. Про вторую часть еще легче сказать, что, мол, "дирижер ее развалил", начав и закончил решительно, а то и грубо, бодро, "брутально", на подъеме, затем почти растворяясь в тишине и снова выстраивая ритм как чеканный шаг (а с чего бы вдруг придавать второй части Первой симфонии Малера такой жесткий ритм, такой бодрый темп, такой приподнятый настрой?) - но тут совершенно особого рода "развал", даже не "осмысленный", но "концептуальный", и не деструкция ради высвобождения скрытой энергии, а опять-таки стремление запутать следы, сбить столку. По сути - "кроссовер", только не эстетический, стилистический, а метафизический: демонстративно подменить высокое низким и наоборот, вместо горячего подсунуть холодное, спустить небо на землю, а земное поднять до небесного. В чем есть, конечно, резон и вообще, и в частности: Первая симфония Малера - довольно популярное произведение, накопилась некая инерция восприятия, с ней-то Курентзис и вступает в конфликт, но его цель - не сломать инерцию, а предъявить свои "полномочия" на какой угодно произвол. В третьей части, музыку которой, полагаю, знают в основном даже почитатели Курентзиса - а они, строго говоря, знают мало... (что их не портит, народ к Курентзису ходит всяко приличнее, чем, увы, на скромных и честных тружеников музыки) - к запредельным, невозможным и в ином случае неприемлемым, всяко необъяснимым и непостижимым рационально, контрастам темпов, силы звука, интонаций и т.д. добавились крайности жанровые, в связи с чем мне вспомнился анекдот про Л.И Брежнева, который единственный, когда на кладбище заиграла музыка, догадался пригласить даму на танец - врывающиеся у Малера в нарочито (тоже чересчур) заторможенный, трагически "сдавленный" траурный марш псевдо-фолькорные танцульки в версии Курентзиса звучали прям-таки вызывающе, провокативно. Все это, конечно, технически безупречно сделано, оркестр идеальной чистоты звучания.

В том же и состоит его блядь осознанная стратегия, экзистенциальная, имиджевая и собственно творческая - любой ценой довести мир вокруг себя (не конкретную публику в конкретном зале, но окружающее, насколько хватит сил, пространство) до трясучки, он ведь сука умышленно, нарочно создает заранее для того условия, что потом непосредственно на концерте устроить лихорадочный припадок, из которого кто-то выйдет освеженным, обновленным и, вероятно, "просветленным", а то даже "причащенным" (ну или считая себя таковым), а кто-то опустошенным и измочаленным. Но пережитое не забудет - да и как такое забудешь: в четвертой части слышаной-переслышаной симфонии Курентзис после всех бурь и гроз, мешая "Детей капитана Гранта" со "Смертью в Венеции", кидаясь из жара в холод и обратно, под конец снова решает прогуляться по адским равнинам, доводя до экстаза ревнителей культа "умирающего и воскресающего божества", в котором позиционирует себя тотемным идолом, а "воскреснув", не спонтанным сюрпризом, но спланированным с фатальной логикой эпилогом выдает на бис... ну да, Адажиетто из Пятой симфонии! Кстати, и скрипичный концерт Берга посвящен "памяти ангела", дочери Альмы Малер - одно уж к одному, раз пошла такая лихорадка субботним вечером.

За такое - ради Адажиетто, понятно, притушили свет, чтоб лампочки на пюпитрах играющих стоя оркестрантов смотрелись эффектнее - его и зовут волшебником. Но я в волшебников не верю, предпочитаю надеяться на мастеров, профессионалов, способных обойтись без цветомузыки, подтанцовки и проч. субпродуктов. И признаться, еще до того повторная прогулка среди асфоделей (это я у Костика Львова перенимаю манеру и учусь писать, мой запас метафоричной ахинеи скуден и поток слишком быстро иссякает, а эмоций-то через край!), снова с "неземными" трубами, в четвертой части Первой симфонии мне показалась надуманной, предсказуемой и попросту и скучной, но в целом сеанс черной магии Курентзису удался однозначно, его концерты - не просто статусная забава, выступления Курентзиса с MusicAeterna действительно захватывают, и лично меня тоже. Только в отличие от по-настоящему убедительных исполнений, оставляющих с сознанием "да, только так и можно!" (при том что у разных музыкантов "только так" свое у каждого, и одно "только так" на другое непохоже, при том что в обозримом прошлом малеровым "Титаном" дирижировали в Москве чуть ли не десятки, в том числе крупнейших музыкантов мира, в том числе и Зубин Мета, и Мюнг-Вун Чунг, оба в разные годы на фестивале Ростроповиче и тоже оба с небесспорным результатом), а исполнение Курентзиса порождает допущение с примесью недоумения: "ну да, наверное можно и так тоже..." Не мне судить, и я не возьмусь, где у Курентзиса заканчивается циничный, но здоровый и в основе своей все-таки творческий расчет, а начинается самоупоение шарлатана, сколько в музыке, транслируемой Курентзисом "в эфир", идет на самом деле из его души, ну или хотя бы от его ума, от взглядов на жизнь - и какую часть стоит списать на изощренный, но в сущности банальный выебон, из тщеславия или по приколу, неважно. Безусловно и неоспоримо, однако, что вот уж выебывается Курентзис лучше всех, уж как выебывается Курентзис, так никто больше не выебывается.

(4 comments |comment on this)

2:36a - графика из собрания Исторического музея, Сарьян, Васнецов и Перов в Третьяковской галерее
Выставки вообще отнимают много сил, а выставки рисунков и акварелей забирают последние - если уж рассматривать, то внимательно, в деталях, неторопясь, иначе просто смысла нет. В случае с графикой из ГИМа в залах основного корпуса Третьяковки к художественному добавляется еще и исторический аспект, а работ много, на шесть залов.

Первый зал полностью отдан 18-му веку, правда, только последним его годам и десятилетиям, более ранние вещи в собрании Исторического музея практически отсутствуют. А здесь преимущественно видовая графика, причем зарисовки не только центральных, столичных городов и усадебных парков, но и, например, очень любопытные (акварель, тушь, перо) пейзажи Василия Петрова "Вид Богословского медеплавильного завода на Урале" (1797) и "Вид Екатеринбурга" (1789), поскольку недавно я второй раз в Екатеринбурге побывал, обратил на эти две штучки особое внимание. Интересны, впрочем, и московские "Вид на Кремль от Берсеневской набережной" Дж.Хири (нач. 1790-х), "Сухарева башня" и "Тверская застава" Ф.Гильфердинга, и архитектурные фантазии Кварнеги на усадебные темы, более "реалистично" его изображение усадьбы в Парголово (1780-90е). Эффектно смотрится акварель Гавриила Сергеева "Маневры на Белом озере в Гатчине" (1797). Жанрово-исторические многофигурные композиции, впрочем, еще более фантазийны, чем архитектурные, поскольку все в рисунке пронизано определенной идеологией и политической целесообразностью, вне зависимости от того, что Михаил Иванов, изобразивший "Смерть Потемкина-Таврического в бессарабских степях" (1791), был действительно прикомандирован к "Светлейшему", а Александр Орловский нарисовал "Императора Павла Первого, посещающего Тадеуша Костюшко в Петропавловской крепости" и "Павла Первого, освобождающего Костюшко из плена" (1797) еще в польский период своего творчества, не бывая в Петербурге и на тот момент отродясь не видав даже и крепости, не говоря уже про своих героев.

Во втором зале прежде всего бросается в глаза Петербург самого начала 19-го века, но не столько виды города, сколько опять же многофигурные композиции, запечатлевшие, в отсутствии других средств видеохроники, знаковые, подчас экзотические события тогдашней политической жизни, вроде "Церемониального шествия персидского посольства перед Зимним дворцом 20 декабря 1815 года" Максима Воробьева. Но здесь же и зарисовки Емельяна Корнеева, на которых Енисей, Волга, Крым, Казань. И совершенно фантастический акварельный "Вид усадьбы Грузино от реки Волхов" Федора Неелова (1812), больше похожий на "мирискусническую" иллюстрацию к сказкам Пушкина или Ершова (тогда еще, понятно, не написанным), уж какое-то совершенно немыслимое роскошество с собором, дворцом, пристанью и водоемом, запруженном лодками. Так же поражает и "Церковь Владимирской иконы в Быкове" на рисунке Александра Бахарева - что, на самом деле существует такая церковь? Очень интересное сооружение - осталось ли от него что-нибудь? Отец и сын Болотовы графитным карандашом запечатлели в расцвете виды имения Бобринских (его хозяином был сын Екатерины и Г.Орлова, разбивший при усадьбе первый в России пейзажный парк - он и зарисован). Тут и Федор Алексеев со своими городскими архитектурными пейзажами - аналогичные, но из собственных фондов ГТГ, выставляются параллельно в соседнем Инженерном корпусе на потрясающей экспозиции "Москва сквозь века":

https://users.livejournal.com/-arlekin-/3703282.html

Следующие два зала, может быть, самые ценные в чисто художественном плане - здесь экспонируются впервые за долгое время графические портретные этюды-наброски Василия Тропинина, да не один-не два, а пара десятков, многие совершенно великолепные, по выразительности не уступающие "готовым", в окончательной версии живописным портретам, к тому же портреты эти далеко не все можно увидеть в Москве, что-то утрачено, что-то в частных руках, а многие разбросаны по зарубежным (украинским, где в принципе много Тропинина) и региональным музеям (Самара, Калуга, Иваново... - а вот я летом был в Ивановской картинной галерее и не запомнил там Тропинина... - вернее, и не застал, почти весь 19-й век гниет в ивановских запасниках). Здесь же снова и Александр Орловский, но более поздний, с зарисовками национальных "типов" - киргизы, башкиры, черкесы, а также... (но это уж совсем фантастический образ) его "Наполеон на острове св. Елены за два месяца до смерти". Но особенно хороши у Орловского, помимо также автопортрета в романтическом духе, шаржи - "Старик с валторной" (1809), "Старик в шапке с меховой опушкой" (1806), а больше всего - "Старуха с письмом" (1807), предположительно... карикатура на первую жену художника, и можно догадываться, чем эта баба злющая-презлющая досадила автору, что он вывел ее жирной косматой ведьмой с тройным подбородком, с ключами на поясе, словно как у тюремной надзирательницы, и с псом в ногах - жена или нет, но явно художник имел против этой мегеры что-то глубоко личное. Совсем другая история - портреты А.Муравьева (1815) и кн. Г.Гагарина (1813) работы Ореста Кипренского, итальянский карандаш. Парочка рисунков Брюллова - проходные академические штудии. А вот смотришь на акварельные портретики Владимира Гау, Николая Бестужева, Петра Соколова - и думаешь: да ведь это уже почти модерн! - хотя как раз Сомов и Бенуа ориентировались на искусство рубежа 18-19 веков, а не тогдашние рисовальщики смотрели далеко вперед. И совершенно поразительный портрет кн. Эммануила Голицына - рука Ивана Раулова, причем имя этого художника встречается на выставке, кажется, лишь единожды.

В пятом от входа по анфиладе графики зале вывешено хрестоматийное "Восстание на Сенатской площади 14 декабря 1825 года" Кольмана - репродукция постоянно используется в качестве иллюстрации, но оригинал почти не покидает фондов ГИМа. Не так интересны итальянские зарисовки, альпийские виды, да и Петербург утомляет однообразием. Выделяются здесь другого плана вещицы - "Могила князя Олега в Овруче" Редковского (1867-68), "планы" волжских городов, на заказ исполняемые популярным в тех губерниях художником-дилетантом Иваном Белоноговым, а также Вивьен и Шарлемань с зданиями Москвы, церковными и светскими, многие из которых, как это ни странно, сохранились в узнаваемом виде до наших дней, но в совершенно ином, многократно поменявшемся за полтора столетия архитектурном "пейзаже". Хотя что-то совсем в диковинку - который это "Чугунный мост через водоотводный канал" (1853), или от него следа не осталось?

Наконец, последний, шестой зал посвящен "придворной" графике, она тоже, при всей помпезности, официозности и заказушном ее характере, на свой лад любопытна. Особенно в свете нынешней моды на тему - зарисовки Шарлеманя и Каразина с коронации Николая Второго: шествие из Успенского собора (Шарлемань), коронование императрицы и иллюминация Кремля (Каразин). Праздник в Сокольниках по случаю коронации Александра Третьего запечатлел (или нафантазировал, опять же) К.Савицкий; а Красную площадь во время объявления о коронации Александра Второго (1856) - Тимм.

Экспозиционная активность музеев, в том числе приоритетно волнующих меня художественных, такова, что отдельно на каждую интересную выставку ходить некогда, так что пользуясь случаем, я после залов графики отправился заодно к Сарьяну, открывшемуся на прошлой неделе, а затем к Васнецову, чью картину из фондов добавили в его персональный зал двумя днями ранее.

В детстве у меня под рукой художественных альбомов, тогда весьма популярных, не было и не могло быть - дефицит страшный и страшно дорого, роскошь непозволительная; но попадались наборы открыток, дешевле и доступнее, с репродукциями картин - в том числе Сарьяна; так что Мартирос Сарьян - один из первых живописцев, с чьим творчеством мне довелось опосредованно познакомиться. Выставка в Третьяковке не слишком расширяет, но освежает и обновляет давние открыточные впечатления. Она вмещает лишь дореволюционное творчество Сарьяна, то есть довольно узкий отрезок его на удивление долгий по мерам той эпохи биографии, укладывается в два крохотных зала и состоит из трех десятков работ, примерно пополам взятых из собственного Третьяковского собрания и доставленных из дома-музея Сарьяна в Ереване. Причем полотна из московских фондов однозначно выигрывают перед "гостевыми", они и качественнее, и наиболее характерны для Сарьяна раннего, при том что лишь часть из них можно видеть в постоянной экспозиции галереи, а остальные все равно извлечены из запасников.
Хрестоматийный "Автопортрет" (1909), "Голова девушки" (1912), "Фруктовая лавочка. Константинополь" (1910), "Финиковая пальма. Египет" (1911), натюрморты "Виноград" (1911) и "Зеленый кувшин и букет" (1910), пейзаж "У гранатового дерева" (1907), какие-то совершенно волшебные, при небольшом формате холста, "Глицинии" (1910) - это все сокровища московские. Из Еревана приехали вещицы поскромнее, хотя тоже достойные: "У колодца. Жаркий день" (1908), "В роще на Самбеке" (1909 - очень яркий, динамичный пейзаж с лисой, высунувшей язык), "Мулы, навьюченные сеном" (1910 - синие фигурки животных почти скрыты под копнами ярко-зеленой травы", ну только что не "синие кони на красной траве"!), "На лошади" (1912, супружеская пара верхом и бегущая следом собака). Однако из ереванской части выставки наиболее любопытны портреты - не только поэта Александра Цатуряна (1915), Мовсеса Гюльназаряна (1915), но и жены ростовского банкира Нины Комурджян (1917), и сына нефтяного магната Иосифа Манташева (1915): незадолго до революции будущий "народный художник" отдал должное жанру заказного портрета богачей, и блестяще заказы выполнил - но трудно представить их в Третьяковской экспозиции еще лет тридцать назад, а в ереванской, наверное, оно и ничего. И больно хорош "Персидский натюрморт" (1913) - его тоже привезли на выставку из ереванского дома-музея. А "Цветы Самбека" - "третьяковские", букет как живой, похож больше на одушевленное существо, птицу, зверя, вот-вот подпрыгнет, вспорхнет. Кстати, Самбек, если я правильно уловил тему - своего рода армянский анклав в окрестностях Ростова-на-Дону, родина Сарьяна, и его "Армения" включает в себя целый мир, над которым никогда не заходит солнце - об этом я вспомнил, когда дошел до Перова.

Но сначала заглянул к Васнецову, куда за два дня до того перенесли полотно "Сирин и Алконост. Песнь радости и печали", 1896. Обставлено "возвращение" картины к публике в свете нынешних идеологических клише, исторический экскурс посвящен не столько художнику или его работе, сколько "великой княгине" Елизавете, ну да бог с ней - картина, между прочим, хоть и неплохо смотрится в васнецовского зале, но очевидно проигрывает своей нарочитостью, декоративностью в соседстве и с хрестоматийными полотнам, и с теми его вещами, которые не намозолили глаза. Качественная, но обыкновенная символистская живопись, и у французов такой много было, и у поляков, ну вот и художники "в поисках руси" тоже старались. В Доме-музее Васнецова, который я запоздало открыл для себя совсем недавно, тоже немало подобного "национально-ориентированного" модерна:

https://users.livejournal.com/-arlekin-/3589469.html

Что касается "православной духовности", которую сегодняшние искусствоведы в штатском, а особенно в лапсердаках с аксельбантами, готовы отыскивать не с меньшим усердием, чем еще вчера с тем же рвением обнаруживали в тех же картинах "народность" и "революционность", то по большому счету в живописи Васнецова, а также и Нестерова, и Поленова, не больше православия, а подавно и "настоящего православия", чем марксизма на полотнах Юона или в музыке позднего Прокофьева.

Однако что касается в том числе и "православной духовности"... Я мало где бываю за пределами Москвы, но если доводится случай, в городских художественных музеях особое внимание всегда обращаю на картины Перова, считаю его художником уникальным и при всей растиражированности многих его картин не в полной мере и не совсем адекватно оцененным. А в перовский зал постоянной экспозиции ГТГ не заглядывал уж так давно... И вот выбрал время... - ну это ни с чем нельзя сравнить. Я даже не знаю, что изобличает у Перова антихристианскую сущность православия нагляднее - жанровые сатиры "Чаепитие в Мытищах", "Сельский крестный ход на Пасху" и т.п. (а в Русском музее весной я после долгого перерыва видел совершенно убойную в этом смысле "Монастырскую трапезу") - или мрачнейший "Иисус в Гефсиманском саду", или грандиозный "Никита Пустосвят. Спор о вере?" Вообще уже современники по поводу того, как Перов мыслит и отражает действительность, опасались, как бы художнику вместо Италии (куда ему была назначена командировка) не попасть в Соловки. Я не удивлюсь, если среди нынешних православных сталинобожников вскоре найдутся те, чьи чувства картины Перова оскорбляют - а они-таки "оскорбляют", показывая скотов скотами! Но все же дело не только в конкретных типах и сюжетах. На великолепных портретах Перова, которых в Третьяковке немало, один разве что Островский пусть не весел, но кажется довольным и словно прячет хитрую улыбку. Остальные "печальники земли русской" беспросветно мрачны - что художник Саврасов (второй, наряду с Перовым, по-моему убеждению, гений), что литераторы Погодин и Даль, не говоря уже про Достоевского. Характерны и сюжеты жанровых картин: "Утопленница", "Проводы покойника", "Возвращение крестьян с похорон зимою" и т.д. - вообще может показаться, что как в мире Сарьяна не бывает зимы и холодов, так во вселенной Перова никогда не приходит весна, не распускаются цветы, на наступает тепло, не тает снег (а если тает, то это будет еще страшнее, еще беспросветнее, как и в пейзажах Саврасова). "Приезд станового на следствие", "Приезд гувернантки в купеческий дом", "Приезд институтки к слепому отцу" - когда это все смотришь подряд, страшно становится. А чудовищный - потрясающе выписанный - "Дворник, отдающий квартиру барыне" (я видел картину на тот же сюжет в Ярославском музее - понимаю так, что это два варианта?) - никто из персонажей даже внешне не похож не человека! Но на упреки в "очернение святой руси" сами за себя отвечают и французские полотна Перова, жившего несколько лет в Париже - см. "Парижскую шарманщицу" или "Савояра", последний, оборванный мальчишка, будто сошел со страниц "Отверженных" Гюго (только там малышу Жерве лет десять, а на картине Перова помладше...), дети так же плохо одеты, голодны, нездоровы и скоро умрут, как и впряженные в "Тройку", это вообще, пожалуй, самая страшная и правдивая картина о России, а проще сказать - картина России (и там тоже, конечно, зима и холод навсегда). А навеянные тургеневским, из "Отцов и детей", мотивом "Старики-родители на могиле сына"? Дело не в зацикленности Перова на бытовом убожестве, переходящем в экзистенциальный кошмар - тем более, что случаются и исключения, "Охотники на привале", скажем, вполне веселы и жизнью довольны (правда, врут, и видно, что врут, и не скрывают, что врут...); крестьяне, приползшие поглазеть на чудо техники в "Сцене на железной дороге" тоже, в общем, внешне не страдают... Просто художник так смотрит на мир, что видит все насквозь.

"Спор о вере", который Перов завершить не успел, по обыкновению подвергался критике, и отмечая отдельные достижения автора, ему посмертно пеняли сперва на недостаточный пиетет к официальному православию, потом, после революции, на "реакционность" его "религиозных воззрений", но в том и другом случае - на отсутствие внятно выраженной "позиции". А чего же тут не "выражено", какая "позиция", если заходящейся в припадке фанатизма проповедник-старовер Никита вскоре после обрисованной сцены - "спор о вере" между православными переходит в драку, что и изобразил Перов - будет обезглавлен, но и судьба тех, кто над ним в этой сцене торжествует, "власть" в лице царевны Софьи и Голицына, окажется незавидной. Вот это и есть Россия, показанная с максимальной художественной достоверностью, а не с каких-либо "позиций": никому тут жизни нет, ни тем "православным", ни этим, ни "официальным", ни "оппозиционным". То же слышно и в гениальной музыке Мусоргского, в его "Хованщине", посвященной тому же историческому моменту, что и самое крупное полотно Перова. Если искать художественное воплощение т.н. "русофобии" в искусстве - то далеко ходить не надо, достаточно заглянуть в Третьяковскую галерею, посмотреть Перова, потом пойти послушать Мусоргского. А потому что "русофобия" - это такая специфическая штука, предполагающая не просто изображение русской мерзости, но изображение любовное, сострадательное, которое и самого изображающего творца с фатальностью раковой опухоли сводит в могилу прежде срока, что случилось и с Перовым, и с Саврасовым, и с Мусоргским, много с кем. Напротив, особенность русского "патриотизма" состоит в том, чтоб любить святую русь и восхищаться ее духовностью из благополучного далека, желательно из Америки, из Лондона, с берегов Женевского озера, ну в крайнем случае из-за высокого рублевского забора, иначе-то как и кто все вот это смог бы полюбить?!

(4 comments |comment on this)

4:02p - Шнитке, Мендельсон, Гайдн в МЗК: оркестр "Musica viva", дир. Александр Рудин, сол. Катя Сканави
Пока истинно прогрессивные любители искусства старались уловить каждое слово, что исходило из уст Теодора Курентзиса на его предварявший поздневечерний концерт репетиции в БЗК (и насколько я знаю, не уловили - в партер до непосредственной близости к тотему их не допустили, а с амфитеатра они откровений не расслышали), я с кучкой собесовских бабок в малом зале слушал музыку. Почему я стараюсь не пропускать концерты Рудина, Левина и еще нескольких дирижеров, чьих фамилий целевая аудитория Курентзиса даже не слыхала, а "продвинутые ценители", может, и знают их, но сознательно игнорируют, почитая недостаточно "статусными", я для себя давно объяснил: помимо того, что Александр Рудин (в частности) - такой же "знак качества", если брать качество сугубо музыкальное, как любой другой первоклассный, но более распиаренный дирижер, не говоря уже про тех шарлатанов или сбитых летчиков, что подменили творчество публичными высказываниями на тему "великой русской духовности", меня в концертах "Musica viva" (равно как и левинского оркестра Московской консерватории) неизменно подкупает честное отношение к делу. Количество публики неважно (то есть для организаторов, для менеджеров - вероятно, важно, но не для музыкантов), немногим важнее ее качество (но где его взять - нету у нас другой публики...), а важно выполнить достойно, на пределе возможностей, выполнить свою работу. Возможности человеческие, понятно, ограничены, поэтому допустимы претензии к конкретным исполнениям и исполнителям, но принципиально другое, и вот это другое сейчас в большом дефиците.

Нынешний концерт закрывал фестиваль, посвященный памяти Олега Кагана - на предыдущий, в БЗК с Левиным, мне удалось прибежать (затянулся театральный прогон) только к антракту, увы, но здесь совершенно невозможно было пропустить первое отделение, где Екатерина Сканави (при поддержке Владимира Сканави, перелистывавшего ноты) играла фортепианный концерт Шнитке. Неожиданно концерт Шнитке, еще года два-три назад полузабытый, превратился в репертуарный шлягер, все бросились играть его, вплоть до Мацуева (ну это уже просто тушите свет, я слышал!). А с тех пор как музыку концерта так уместно включили в своей "Метаморфозис" Тарамаев и Львова, и не частью закадрового саундтрека, но элементом сюжета, в связи с ней возникает (говорю про себя лично) отчетливая визуальная ассоциация. Вместе с тем исполнение Сканави получилось абсолютно самодостаточным, и парадоксально аккуратным, сдержанным, точным даже в тех моментах, где, казалось бы, от пианиста требуется максимум чисто физических усилий - Сканави направила усилия в другое русло, это было потрясающе и могло быть идеально, если в зале не звонили мобильники и не ходили туда-сюда, как нарочно в самых тихих эпизодах, кашляющие старухи. Вспомнилось, как год назад в том же МЗК Владимир Сканави с Еленой Ревич играли вторую сонату Шнитке, в чем-то содержательно перекликающуюся с фортепианным концертом, где тоже гневный окрик на робкий вопрос, резкая отповедь на робкое сомнение, и никаких ответов..; только в концерте нарочито "красивой", внятной мелодией возникает, дразнит и обманывает издевательский муляж истины - дьявольская маска.

Открывали и закрывали вечер чисто оркестровые вещи - симфония Мендельсона для камерного оркестра № 10 и Дивертисмент для струнных Гайдна, исполненные качественно и прозвучавшие мило, не больше и не меньше. Во втором отделении Станислав Мороз и Дмитрий Винник с оркестром сыграли Концерт Гайдна для скрипки и фортепиано, а плюс к нему дуэтный бис - вот тут, особенно в Гайдне, не все прошло гладко, по-моему, особенно что касается скрипичного соло. Станислава Мороза я слышал за несколько дней до того в БЗК на упомянутом концерте кагановского фестиваля, куда прибежал с антракта - рассчитывал застать кончерто-каппричиозо Корндорфа с солирующим Петром Кондрашиным, но ухватил за хвост только аплодисменты, послушал потом запись (другого исполнения, правда, но хорошо хоть какая-то есть - впрочем, Корндорф меня не сильно увлек, если честно), а во втором Мороз с Рустамом Комачковым играли Второй кончерто гроссо Шнитке с оркестром Левина, и в целом это было очень здорово, но и там остались вопросы к скрипачу... (про Левина я по ходу так часто вспоминаю не случайно - он присутствовал в МЗК на Рудине и поздравлял Сканави). Так что при каких-то частных минусах для меня подобные скромные концерты складываются в некий единый, мой собственный "сюжет", они, допустим, не "событийные" и тем более не "медийные", но в своем роде не менее значимые, чем камлания рок-звезды за дирижерским пультом при стечении "светской черни". Одно объединяет Рудина и Левина с Курентзисом - их музыка, собственно музыка, музыка сама по себе, в равной степени никому не нужна, но музыке, положим, это все равно, от нее не убудет.

(comment on this)


<< previous day [calendar] next day >>
> top of page
LiveJournal.com