?

Log in

No account? Create an account
Широко закрытые глаза

> recent entries
> calendar
> friends
> profile

Friday, November 3rd, 2017
3:16a - непрозрачное время: архив Харджиева в фонде "In Artibus"
По иллюстрациям к анонсам можно было понять, что нарыли и показывают какие-то мятые бумажки, но Костик Львов побожился, что картин тоже хватает, и хотя Костику верить трудно, а для начала его и понять невозможно, я повелся, а действительно - картин, во всяком случае "картинок", полно, развешаны в четыре ряда, плотнее, чем было на выставке авангарда 20-х годов "До востребования-2" в Еврейском музее, и качеством, пожалуй, лучше, хотя разнообразия персонального и стилистического меньше, преобладает абстрактно-футуристическое направление, причем вещи, связанные с авторами подзабытыми, ничуть не менее интересны, чем творения лидеров.

Вот "Супрематический театр" Ивана Кудряшова (1923) - не слыхал прежде такого, но "театр" по архитектуре, между прочим - самый что ни на есть "старинный многоярусный", а "супрематический" в нем только декор из разноцветных геометрических плоских элементов. Набор персоналий, впрочем, представительный: Кирилл Зданевич, Любовь Попова, Густав Клуцис, Константин Рождественский (это уже 1930-е), Надежда Удальцова, Вера Пестель, Эль Лисицкий. Графика Николая Суетина (1929) при этом ближе к фигуративности - "Баба с граблями", "Мадонна", "Крестьянка" и особенно замечательные "Пугала" (1929). Отдельно, в другом закутке - два варианта "Снопа" Суетина (1932), и "Боксер" Анны Лепорской (1925-26). Илья Чашник более привычный - модели супрематических рельефов. И очень занятные рисунки Малевича - "Голова крестьянина" (1928-29), "Динамо-натурщик" (карандашный листок 1919 года, имеется в виду, конечно, натурщик в "динамике", распадающийся на геометрические элементы), "Аналитический портрет Матюшина" (1913), небольшой холст "Три фигуры в поле" (1928); самая забавная вещица - "Драка на бульваре" (1914), обведенная в квадратную рамку надпись карандашом, и это за полвека с лишком до кабаковского и приговского концептуализма! Того же плана - "Два нуля"/"Два 00" с пометкой "алогическая композиция".

Для меня в художественной части экспозиции одна из важнейших составляющих - Василий Чекрыгин, несмотря на то, что сравнительно недавно на Крымском валу делали его персональную выставку:

http://users.livejournal.com/-arlekin-/3578796.html

Но там даже более узнаваемых образцов чекрыгинской графики, показанной в "Ин Артибус" ("Голова"; листы из серии "Воскрешение мертвых"), не было, не говоря уже про изумительную серию эскизов к "Принцессе Турандот" (1920) - не вахтанговской, конечно, а в Детском театре под руководством Г.Паскер. Здесь же портрет Чекрыгина работы Льва Жегина - в двух вариантах; хотя Жегин и сам по себе интересный художник, совсем причем иного плана, нежели Чекрыгин. О Вере Пестель, может, так и не скажешь, но ее групповой портрет "Воспоминание о вечере Николая Кульбина в Петербурге в 1915 году" привлекателен, конечно, изображенными персоналиями Татлин и Хлебников, Мандельштам и Малевич, Маяковский, конечно же, а еще Ольга Розанова... или Любовь Попова, с идентификацией под вопросом - неужели их и в жизни путали? Впрочем, женщины зарисованы с затылка.

Хорош раздел Татлина - "Обнаженная" (1913), "Обнаженный юноша" (1913), "Рыбак" (1912), тоже все из частных собраний раритеты. Ларионов - обычный, не лучший, ранний: "Улица в Тирасполе" (1900е), "Рыбы"/"Камбалы" (ок. 1907), эскиз из "Воображаемого путешествия в Турцию" - "Прогулка" (1907-08). Отличные импрессионистские "Цветы" Кульбина - его живопись увидишь нечасто. Еще реже - фигуративную раннюю Любовь Попову, тоже отдавшую дань европейскому экспрессионизму, как и Кандинский в тот период - поповские "Пейзаж с красным домом" и "Мостик" (обе вещи 1906 года) совершенно неузнаваемы, Попова привычнее другая, с "пространственно-силовыми построениями", и ее пейзажи, допустим, вторичны, а все же очень хороши. Как и живописный "автопортрет" Маяковского "Желтая кофта" (1918) где, разумеется, ничего не опознается кроме намека на "желтую кофту" разве что. А какая симпатичная Елена Гуро! "Розовые цветы", "Камни и мох", "Сосны" - где-то между абстракцией и наивом, и совсем иронично-наивные "Олененок" (1910-е), а особенно очаровательная "Белка". Печален, но приятен и Матюшин - "Осеннее поле (1931), "Открытое окно" (1920), ранние, до-авангардные пейзажи (с 1903 года). Пейзажные композиции Ксении Эндер, Марии Эндер, Бориса Эндера.

Но парадокс выставки в другом: как ни удивительно и как ни трудно поверить, сам бы не поверил ни за что, а произведения изобразительного искусства - не главная, не наиболее захватывающая ее часть, в отличие от проекта Третьяковки со сходной предысторией, посвященного коллекции Костаки:

https://users.livejournal.com/-arlekin-/2970017.html

То есть живопись и графика, показанные в прямой или косвенной связи с Харджиевым и его архивом, тоже хороши, но они взяты из разных личных коллекций (все старые знакомые: Манашеровы, Сарабьяновы, ну Баженова, конечно же, всего более 20 собраний участвует в проекте) и к собственно архиву, насколько я понимаю, прямого отношения не имеют. Картины и рисунки размещены как бы "внутри" архива, а архивные материалы непосредственно экспонируются на стенах по периметру выставочного пространства фонда и в витринах, то есть исторические материалы как бы обрамляют, "обволакивают" художества, задают контекст, среду.

Правда, фактически задумка реализована таким образом, что "рамка", представляющая собой предметно деревянный настил серого цвета, из которого "вырастают" витрины, неразличима на полу и на ней можно в любой момент споткнуться - приходится внимательно смотреть под ноги, что тем сложнее, поскольку тяжело взгляду оторваться от экспонатов. И вот ей-богу, сколь ни увлекательно разглядывать раннюю Попову, почеркушки Малевича или картинки Гуро, но именно архив - и есть настоящий космос, в него буквально "проваливаешься". Не тот случай, когда документы служат "вспомогательным", дополнительным, а то и декоративным, дизайнерским элементом художественной выставки - скорее наоборот, как раз по пейзажам Ларионова можно скользнуть беглым взглядом без потерь, а в машинописные и рукописные листки начинаешь вчитываться - все, пропадаешь!

Мало того, архивный "пояс" экспозиции выстроен едва ли не более концептуально, даже "сюжетно", чем художественный - материалы превосходно, очень точно по темам, по персонам и по смыслу сгруппированы, что делает их, при том что читать большие, а подавно рукописные тексты, стоя и всматриваясь в полуистлевшие листки под стеклом, мягко говоря, непросто и утомительно, доступными для восприятия в условиях, ну прямо сказать, немного экстремальных, к вдумчивому вчитыванию не располагающих (еще же и посетители кругом, и не так уж мало - правда, публика в "Ин артибусе" неслучайная, исключительно приятная, вежливая, понимающая, преимущественно, между прочим, молодежная).

Футуристы и вообще авангардисты 1910-1920-х годов, несмотря на общий апокалиптический настрой времени (но и эсхатология их двояка: конец старого мира - начало мира нового) - люди "возрожденческие": они и поэты-прозаики, и драматурги-режиссеры, и художники-композиторы, и актеры-перформансисты, и издатели. Неудивительно, что важное место на выставке занимают то, что принято называть "книги художника", хотя в отличие от более поздних французских образчиков для футуриста и книга больше, чем книга, и соотнесенность текста с изображением осмыслена на совершенно ином уровне. Впрочем, то же касается любой, в том числе прикладной деятельности, от зарисовок на ходу до полиграфической продукции.

Письма Зданевича Ларионову - 1913 год, и тут же литографированные открытки Ларионова, издание Крученых 1909-12 (в том числе и солдат с трубкой, и другие хрестоматийные ларионовские персонажи). "Заумная книга" с литографией Ольги Розановой. Константин Большаков - "Le futur" с рисунками Гончаровой и Ларионова. Машинописная "Декларация супрематистов" 1918 года - с рукописными правками. "Да будет беспредметный супрематистский мир явлений!" И рукописный "Манифест супрематизма" 1918 года, также рукопись Малевича "О Я и коллективе". Завиральные, совершенно безумные, но очень в духе эпохи, заявления и доклады Нины Коган: "Черный квадрат как знак экономии, красный квадрат - знак перемены пути" (1920), а ведь оставив Витебск, она и к супрематизму больше не вернется до самой смерти. К ним в комплекте - карандашный портрет Малевича работы Татлина (1912-13) и собственно Малевича "Схема развития искусства от дикаря до футуриста" (1918), с тремя кругами и радиусами - а концепция, между прочим, вполне гегельянская, или, скорее, революционно-футуристическая "пародия" на диалектику Гегеля, ведь революция - дело веселое. А далее, когда революция закончилась и православные вновь начали уничтожать все живое и радостное, все, что связано с несостоявшимся, ненаступившим будущим - другой документ от Малевича, уникальная машинописная, но заверенная, с печатью, копия "Обращения к советскому правительству" (1933):

"Предсмертная просьба персонального пенсионера республиканского значения. Уважаемое и дорогое Правительство. Прошу обеспечить мою семью пенсией... (...) Имею 40-летний стаж общественно-революционной деятельности и по искусству, участвовал в боях революции 1905 г., о чем есть свидетели старые большевики. В Октябрьскую революцию принимал самое глубокое участие и нес разные службы. С товарищеским приветом К.Малевич"

- по правде сказать, напоминает послание Ваньки Жукова "на деревню дедушке". Но пока будущее не кончилось, пожалуйста. Александр Цетлин - открытка с изображением трамвая, оформленного к празднованию 1 мая 1920 года в Витебске. Тот же Эль Лисицкий - тезисы выступления "Приказ по фронту интеллектуального производства" (1921).Совершенно замечательный "Супрематический сказ про два квадрата в 6 постройках" Эль Лисицкого - тоже отчасти предтеча "концептуализма", а по сути - супрематический "комикс", в котором абстрактное изображение не только сохраняет, но и выстраивает "нарратив": "летят на землю издалека", "удар - все рассыпано" и т.д. И он же, Лисицкий - как фотограф-экспериментатор (среди картинок - портрет Арпа).

Конечно, немало места уделено и Маяковскому. В том числе как художнику, графику, очень смешные его "Жирафы" (1912-13) - листы из альбома Веры Шехтель, и здесь же ее ироничный фотомонтаж "Маяковский и Иван Великий" (1913). Но понятно, что и тут главное - "книги художника", и прежде всего - "Для голоса" (Берлин-Москва, 1923), конструкция и иллюстрации Эль Лисицкого. В сборнике помимо программных "Нашего марша" или Необычайнейшего приключения..." (чистый, правильный красный круг на полстраницы - вот это изобразительная идея без примесей!) я наткнулся на листок со "Сказкой о красной шапочке", тоже характерно проиллюстрированной, но меня, признаться, открытием стал малоизвестный текст, который задним числом многое проясняет в судьбе и соратников Маяковского, включая его самого, и их последователей в их прекраснодушной увлеченности борьбой с прошлым за будущее, по крайней мере в этой стране:

Жил был на свете кадет.
В красную шапочку кадет был одет.

Кроме этой шапочки, доставшейся кадету,
ни черта в нем красного не было и нету.

Услышит кадет - революция где-то,
шапочка сейчас же на голове кадета.

Жили припеваючи за кадетом кадет,
и отец кадета, и кадетов дед.

Поднялся однажды пребольшущий ветер,
в клочья шапчонку изорвал на кадете.

И остался он черный. А видевшие это
волки революции сцапали кадета.

Известно, какая у волков диета.
Вместе с манжетами сожрали кадета.

Когда будете делать политику, дети,
не забудьте сказочку об этом кадете.


Но еще полнее, объемнее и эксклюзивнее, чем Маяковский, представлен в архивном разделе Хлебников. Тут и "стихотворные наброски", скорее смахивающие на герметичный художественный шифр - со столбцами, цифрами, стрелками. И испачканная чернильными пятнами рукопись поэмы "Жуть лесная" (1914). И письма с рисунками, иногда наивными, иногда поразительно изощренными по графической выделке. Вообще графика Хлебникова здесь - отдельная тема: "Автопортрет" (1920), "Человек и лев в клетке" (1910-е), удивительное, подробно прорисованное "Отсечение головы" (1913-14). А среди "наивных" рисунков Марии Синяковой-Уречиной обнаруживается "Портрет Хлебникова" (1919).

Большой по объему раздел, посвященный Алексею Крученых - что тоже понятно, хотя это имя как-то и остается в тени, для истории оно знаковое. Рисунок "Три митрополита" - на нем изображены в шаржевом виде А.Крученых, К.Зданевич и И.Терентьев. Выпущенный в Тифлисе сборник "Учитесь худоги" (1917). Тифлисских материалов немало, поскольку для рубежа 1910-1920-х годов это одна из столиц художественно-поэтического русскоязычного авангарда. Оттуда же - "Трактат о сплошном неприличии" Игоря Терентьева" (Тифлис, 1919), и "Малахолия в капоте" Крученых (Тифлис, 1919), "Остраф пАсхи" И.Зданевича (Тифлис, 1918). Совершенно замечательное: "История как анальная эротика началась Акакием Акакиевичем Гоголя и кончилась ыкуЗЫкакиком Зданевича". Хотя прилагаются и хрестоматийные "Пощечина общественному вкусу", альбом Бурлюков и Хлебникова "Затычка" (1914) и знаменитая даже по школьной программе, правда, благодаря Маяковскому, "Игра в аду" ("комната - глава в крученыховском аде") с очень смешными чертями. На все на это я нипочем бы не купился, только на "картины" - и маркетингово-пиаровский прием срабатывает: искусство приманивает, а с него переключаешься на историю, на документ, и там разверзается бездна сродни черному квадрату.

(comment on this)

3:20a - коллекция Беккермана в "Новом Манеже"
Судя по тому, что чуть ли не каждый год Анатолий Беккерман привозит частями показывать собрание своей галереи в Москву и экспозиции не повторяются, а кое-что он даже оставляет тут в качестве подарка - неплохо он за 40-лет жизни в свободном мире прибарахлился. На этот раз подарил Тышлера в музей Большого театра, о чем все протрубили и благодаря чему я услыхал про выставку - а то анонса даже на собственном манежном сайте нету, тогда как выставка, ну и прежние у Беккермана такие же были, отменная. Особенно что касается 20-го века, потому что примыкающий к фоторазделу Барышникова век 19-й - довольно скудный и скромный. В сравнении с фотографиями, правда, выигрывает и он: цикл авангардных снимков Илзе Бинг с репетиций балета Баланчина "Странник" (в оформлении и костюмах Челищева) 1933 года и собственные, больших размеров, размытые цветные фотоработы Барышникова из серии "Танец", напомнившие мне одного тутошнего шарлатана с созвучной мэтру танца и тоже любителя балета фамилией, про которого Юля Литвинова однажды сказала: "ну неудивительно, что он так снимает, если одной рукой бокал держать, а другой фотоаппарат".

В разделе 19-го века у Беккермана все-таки кое-что выловить можно, хотя менее всего интересны самые "громкие", хрестоматийные имена: абсолютно проходные Шишкин, Айвазовский, два варианта акварельного портрета Н.О.Сазонова работы Репина (ок. 1910), даже гениальнейший Саврасов представлен не в лучшем виде - невзрачный небольших размеров "Закат на реке" (1887) и покрупнее, но тоже слабенькая ранняя вещь "Кочевники у костра на равнине в лунном свете" (1852). Неплохи Николай Дубовской - "Вид с берега", и Абрам Архипов - "Летний вечер с рыбацкими лодками" (то и другое 1916), Юлий Клевер - пейзаж "Зимний вечер" (1912) и "Натюрморт с рыбой" (1920). Недавно открыл для себя пейзажиста Григория Капустина в Серпуховском музее, но тут его "Вид с берега" (1920) тоже не вдохновляет, какой-то совсем салонный. Симпатичная, но обыкновенная "Береза" Аполлинария Васнецова (ок. 1913), гуашь В.Маковского "Музыкант со скрипкой" (1916), пейзажи неведомого мне Ефима Волкова (рубеж 19-20 вв) и унылые безвестные реалисты, плюс к ним такой же символист: Василий Берингер "Ида Рубинштейн в роли Клеопатры" (1915) - дикий трэш со змеюками, непонятно только, это Рубинштейн пошлячка, а художник ее высмеивает, или пошлость на художника и модель общая.

Совсем другая картина и другие картины в противоположном крыле, где сразу встречают при входе в зал "Три крестьянские девушки" Филиппа Малявина (ок. 1927, по видимости эскиз, но все равно неплохой), премилая "Маша" Николая Фешина (ок. 1930) и довольно известная, совершенно потрясающая "Девочка в красном платье" Бориса Григорьева (конец 1920-х), полотно яркое, а настроение героини мрачное, взгляд насупленный, и вся она экзотичная, прям "гогеновская". Зато три сельских пейзажа Григорьева (все ок. 1930) на удивление мирные, буколические: "В саду", "Пейзаж с красной крышей", "На ферме". Превосходная подборка фигуративных, только что не "реалистических" полотен Александры Экстер, два из трех просто выдающиеся - "Танцы на пляже" (ок. 1927) по-моему я уже видел или похожие, "На берегу моря" (1925) вроде нет, при том что и она кажется смутно знакомой, может потому что просто замечательная вещь, ну и штучка попроще "Две танцовщицы" (1926-28). Мой любимый Анисфельд - эскизный "Суд Париса" (1912) и великолепная "Невеста" (1949): трагическая женская фигура в белом и выстроившиеся в шеренгу однотипные, полубезликие, но с мерзкими самодовольными рожами черные мужские фигуры, включая поповскую. Прелестные импрессионистические виды Константина Горбатова "Венеция" (ок. 1935) и "Вид Амальфи в утреннем свете" (1920).

Сюрреалистическое панно Марии Васильевой "Экзотическое животное" (1948) и "Кубистический пейзаж" (1914). Загадочный символистский "Лес" Баранова-Россине (ок. 1912). Ранний, "фовистского" толка Давид Штеренберг - лесной пейзаж "На юге Франции" (1912). Полотно "Мадонна" (1940 года) с картинками крестьянской жизни и акварельно-карандашная композиция "Лето" (1916) Марии Синяковой. Сезаннистский до эпигонства "Горный пейзаж" Анны Лепорской (1927) - ее "Боксер" (1924-25), ныне висящий в "Ин Артибусе" на "архиве Харджиева" куда как покруче будет! Сангина Александра Яковлева "Портрет Лиу (1918-19) очень узнаваема по стилю, в меньшей степени - "Мясная лавка" (1930).

На редкость качественный (но этим коллекция Беккермана славится) Коровин: "Крымский пейзаж" (1912) и "Ферма" (1919), последняя проникновенно-меланхолична, как и "Трактир Фураева в Муромском уезде" (ок. 1926), более привычный "Бульвар Осман ночью" (1928). Два пейзажика Н.Рериха - "Дзонг на вершине горы" (1920-начало 1930-х) и "Заход солнца над рекой" (ок. 1919). Великолепная, богатая, разнообразная подборка Бурлюка - футурист-левак не только вовремя смылся, но и лучшие свои работы создал за морем (а галерист удачно последовал его примеру): "Япония. Натюрморт" и "Япомния. Огасавара" (1921) еще туда-сюда, хотя тоже ниче так, но роскошные "Подсолнухи" (1946), отличный, пусть и небольших размеров, несколько декоративный "Дон Кихот" (1926), умиротворенный "Наш сад" (1930) и совершенно прекрасная, вот уж действительно, "Прекрасная купальщица" с рыбками и птичками (ок. 1961), а ведь Бурлюк мог бы, оставшись, тупо бабу с веслом рисовать до конца жизни, это если б ему еще выжить позволили русские. Два парижских вида Фалька (1930-х годов) - так себе. Ну и семь разномастных картин Гончаровой, неровного качества, лучшая из них - однозначно ""Женщина в черных мехах" (1930).

Еще один мой свежий любимец - Соломон Никритин и его "Московская набережная" (1955), правда, конструкцией, геометрией пустынного индустриально-урбанистического пейзажа перекликающаяся с Нисским. Ну и пресловутый Тышлер, не все же раздаривать - "Цыгане" (1959) и "Дворец Вельзевула из Мистерии-буфф" (1970), кстати, последнего сюжета на недавней ретроспективе Тышлера в ГМИИ определенно не хватало. Эдуард Штейнберг - одна абстрактная композиция и занятное белое полотно "Цветок и пустота" (1968), вглядевшись в холст действительно можно обнаружить цветок, и не один. Обычный Немухин ("Черная карта. Стол № 2" 1983-84 и вторичный "Натюрморт с семеркой пик" 1991), но очень хороший Оскар Рабин ("Курица и деревня", 1966, "Церковь Преображения Спасителя в Переславле-Залесском" 1965, где над куполами летает зеленая бутылка водки). Объемная картина-скульптура "Легенда" Николая Вечтомова (1975). Зверев, Свешников; Шемякин с двумя натюрмортами и "Портретом Петра Великого" (1979, Петр здесь сказочный, лубочный персонаж). Мой любимейший Олег Целков - зеленый "Бюст" с синей удавкой на шее (1979) и ранняя, "рембрандтовская" по духу, по колориту "Голова с жуками" (1972), никогда такой не видал! В подобном комплекте жалко и смешно смотрятся акриловые абстракции в Сочи урожденного американца Эдварда Беккермана, ну да уж и бог с ним.







(comment on this)

2:30p - Валер Сабадус и Камерный оркестр Concerto Köln в КЗЧ: Порпора, Кальдара, Верачини, Джакомелли и др.
А молодец все-таки Валер Сабадус, и доехал наконец-то (не с первой попытки), и выступил, представ в хорошей форме (не как иные...), и подбором материала порадовал (обошелся без попсы на потребу, но и без "просветительства") - однако зал все равно отдали на откуп собесовским льготникам... Может концерт вышел и не эйфорический, но общие впечатления - самые лучшие. Программа раритетная - кроме Порпоры, который стал даже почти популярным (благодаря Чечилии Бартоли, в частности), не то что музыка, но и имена малознакомые. Тема вечера - "Дорогой близнец!", Фаринелли и Метастазио, то есть самый знаменитый певец-кастрат и крупнейший для своего времени либреттист. Что касается первого - кастраты, насколько можно судить сегодня, были для современников навроде нонешних поп-звезд, так что сегодня некоторые из контртеноров тоже включают в себе "шоумена", вспомнить хотя бы Хансена, даже в недавней "Альцине" на сцене Большого, а особенно в сольном выступлении:

http://users.livejournal.com/-arlekin-/3045092.html

Поэтому Сабадус несколько удивил, а поначалу отчасти и разочаровал кого-то рафинированным, но пресноватым академизмом манеры и пения, и вообще сценического поведения. Вероятно, в камерной обстановке небольшого зала, рассчитанного на узкий круг публики, был бы другой эффект - и дело не в том, что артисту не хватало голоса, с голосом порядок, причем очень хороший "верх", а вместе с тем и немногочисленные низкие в своем диапазоне ноты он брал без видимого напряжения. И не "халтурил", как некоторые, стараясь приберечь силы для шлягеров под занавес - обошелся без шлягеров, зато с самого первого номера выступал очень ровно и работал честно. Мне-то как раз строгая академическая форма симпатична, а избыток дурно понятного "артистизма" раздражает, но на выступлении Сабадуса порой думал: все-таки чуть-чуть "поджечь" не мешало бы.

Впрочем, певец явно сознательно делал ставку на лиризм и утонченность, а в последнюю очередь хотел броско продемонстрировать себя любимого (хотя внешне очень вполне даже ничего... если сравнить, к примеру, с Ценцичем...). Иногда походил на студента-отличника, сдающего экзамен, особенно в первом отделении - пускай, зато без выкрутасов, а то и с некоторой опаской (опять же, казалось бы, совершенно напрасной) очень ровно отпел от начала до конца большую, на редкость насыщенную программу). Только под самый финал и на бисах позволил себе продемонстрировать "на первом плане" техническую виртуозность своего вокала - с блеском! - и игривую иронию, и "расположенность" к публике (но и тут без вульгарного заигрывания, как нынче любят...), и открытую экспрессию, и некоторую театральность подачи... Подстать певцу оказался Кельнский камерный оркестр - коллектив толковый и сдержанно-скромный, в инструментальных номерах, не слишком многочисленных и не затягивающих довольно продолжительный вечер, звучавший при всей изысканности малость скучновато, но для аккомпанирующего коллектива - именно то, что нужно.
ПРОГРАММА
Кальдара
Sinfonia из оратории «Смерть Авеля»
Ария Авеля „Quel buon pastor son io“ из оратории «Смерть Авеля»
Порпора
Синфония da camera соль мажор, соч.2 № 1
Ария Тирси „Il pie s’allontana“ из серенады «Анжелика»
Джакомелли
Ария Адриано „Amor, dover, rispetto“ из оперы «Адриано в Сирии»
Порпора
Sinfoniа из серенады «Анжелика»
Ария Тирси „Non giova il sospirar“ из серенады «Анжелика»
Ария „Alto giove“ из оперы «Полифем» (1735)
Верачини
Увертюра № 6 соль минор
Броски
Ария „Se al labbro mio non credi“ из оперы «Артаксеркс»
Порпора
Ария „Senti il fato“ из оперы «Полифем»

(5 comments |comment on this)

2:33p - "Дикарь" реж. Эдуард Делюк
Почему "Дикарь" маркетологически эффективнее "Гогена" - я не понимаю, по-моему "Гоген" даже с точки зрения притягательности для массового зрителя лучше "Дикаря", Гогена все знают и Гоген один, а дикарей много и фильмов с таким названием тоже было не два и не пять. Впрочем, про Гогена тоже много и писали, и снимали - очень удобный персонаж для того, что создать романтизированный образ художника, противостоящего обществу, цивилизации, христианству. И как правило подобные истории не обходятся без того, что белые, кроме художника-одиночки - жадные поработители-империалисты, эксплуатирующие благородных безвинных дикарей, либо злобные фанатичные проповедники, уничтожающие культурно уникальных туземных идолов.

Ничего подобного нет в картине Делюка, даже поразительно - впрочем, удивляешься меньше, когда узнаешь (я не знал заранее), что она основана на книге самого Гогена "Ноа Ноа", автору которой левацкие идеи приписали задним числом, а он был человеком своего времени, художником - уникальным и передовым, но в остальном - не лучше многих, несовершенным, слабым. При этом конфликт в фильме все-таки романтический, только развернутый в иной плоскости, построенный на противопоставлении творческого, артистического идеала - и бытовой, семейной, а также и физической, биологической реальности.

В 1891 году Гоген, не находящий во Франции покупателей для своих картин и не в силах далее переносить окружающую действительности, собирается переехать на Таити, подбивает друзей-художников последовать с ним. Но художники не спешат - для кого-то далеко, для кого-то тяжело. Не спешит и жена - вместо этого вместе с многочисленным гогеновским выводком предпочитает отбыть в Копенгаген и дает оттуда знать, что с одобрения родственников мужа бросает. Расчет Гогена питаться рыбалкой, жить в тени пальм и писать безостановочно прекрасные картины на Таити не вполне себя оправдывает - "крокодил не ловится, не растет кокос". К тому же Поль заболевает, переносит инфаркт, у него развивается диабет.

Чтоб сыграть тяжелобольного преждевременно состарившегося опустившегося маргинала Венсану Касселю не нужны грим и парик - последние годы все его персонажи выглядели не лучше, такие же отекшие, потасканные и отмороженные, но то криминальные психопаты, а это великий живописец. При нем мелькает добрый доктор Валлен, единственный друг главного героя - давно я не видал на экране Малика Зиди, увы, замечательному актеру роль не придумана, функции его персонажа чисто служебные, образ одномерный. Таитян и таитянок играют таитяне и таитянки, и проект осуществлен в содружестве с Французской Полинезией.

По выходе из больницы для бедных Гоген перебирается с побережья выше в горы, дорогой изнемогая и находя приют в туземном поселении, где ему довольно-таки навязчиво сватают некую Техуру. Мол, тебе жена нужна? Приезжий, по забавному недоразумению прозванный в деревне Коке, не знает, что сказать, а девушку спрашивают, хочет ли она гостя, и та сразу соглашается, ну законная супруга Гогена уже вроде бросила, так почему бы и нет. И вот Гоген рисует свою Техуру в разных позах и с голой грудью (так-то авторы картины туземцев задрапировали чуть ли не от Готье), бабенка скрепя сердце терпит голод и темноту в хижине, поскольку если уж Гогену за его художества не платили в Париже, то на Таити картинами и подавно не заработать. А требует от мужа... лишь денег на белое платье, чтоб не стыдно было в церковь на службу пойти - и напрасно просвещенный француз увещевает дикую, но симпатишную сожительницу, мол, нечего ей в церкви делать, она только пуще рвется к мессе, благо там все свои, дикари, и среди них - один тоже молодой и симпатишный.

Гоген начинает вырезать фигурки из дерева, пытается их продавать, попутно обучая одного из туземцев искусству резчика. А чтоб совсем не протянуть с женой ноги от голода, подрабатывает грузчиком на пристани и ловит рыбу. Рыба неизменно цепляется губой за крючок, туземцы смеются над пришлым - жена, значит, изменяет, верная примета. Ты меня побей, говорит Техура, Гоген Техуру не бьет, но ему удается проследить и удостовериться - да, Техура спит с его учеником. Но еще больше мастера оскорбляет, что ученик халтурит - мол, белые и так купят. И покупают - разлучник богатеет, обзаводится пиджаком, жилеткой и галстуком, пока верный своему призванию гений болеет и голодает, снова оставшись один.

О как обернулось - островитяне преуспевают в любви и бизнесе, а Гогена репатриируют во Францию как "нуждающегося художника". Считавшийся "диким" в своей среде, он для туземцев оказался чересчур цивилизованным, не сумел смириться ни со свободой нравов настоящих дикарей; ни с продажностью, обратной стороной видимой "простоты" ушлых туземцев, которая определенно хуже воровства; ни с необходимостью добывать пропитания в природе. Все это против ожиданий весьма любопытно, мало того - актуально.

"Дикарь" Делюка, правда, скучноват - но не зануден, в отличие от еще одной кинобиографии старшего современника Гогена. Я смотрел "Родена" Дуайона летом в рамках ММКФ, сейчас его вроде тоже собираются выпускать в прокат, такого же обросшего старообразного запутавшегося в отношениях, но верного творчеству гения там играет тезка Касселя чуть более старшего поколения Венсан Линдон:

http://users.livejournal.com/-arlekin-/3618609.html

Но Родену по жизни все-таки намного больше повезло, чем Гогену. А про то, что тяжелобольной герой проживет после возвращения в 1893 году еще десять лет, вновь поедет на Таити, а затем и на Маркизские острова - остается узнать из заключительных титров "Дикаря", раз уж так его назвали прокатчики. В фильме же душевно утонченный псевдо-дикарь со своими идеалистическими представлениями об "островной" жизни терпит фиаско, символическое и буквальное банкротство, он не просто бежит - его по сути "эвакуируют", да еще и на казенный счет того самого общества, которое он высокомерно презирал. Вот тебе, бабушка, и "жуй кокосы-ешь бананы", или, как говорил блудный попугай Кеша, "пролетаю я как-то над Таити... вы не были на Таити?"

(comment on this)


<< previous day [calendar] next day >>
> top of page
LiveJournal.com