September 17th, 2017

маски

тут примчались санитары: "Маленькие трагедии" А.Пушкина в "Гоголь-центре", реж. Кирилл Серебренников

В отсутствие режиссера премьера выпускается точно в срок - политически и морально ход безусловно оправданный, пожалуй что и единственно верный; но творческий риск велик - даже если вчерне спектакль отрепетирован под конец прошлого сезона, все равно постановщик на выходе что-то, возможно и многое, способен поменять, ну или хотя бы просто доделать, отшлифовать. Тем не менее риск себя оправдал - как ни у кого, включая самых фанатичных гонителей, не возникает всерьез подозрений, будто Серебренников что-то затевал с целью воровать деньги (ясно и круглому дураку, и конченому подонку: поиски украденного из госбюджета не в театре надо начинать, а если уж и в театре, так явно не с Серебренникова, тряхнуть бы сперва тех, у кого при любом режиме жизнь прекрасна, глядишь бы и посыпались золотые монетки...), так не может и быть сомнений, что сыгранные по плану вопреки всем препонам "Маленькие трагедии" - это авторский спектакль Кирилла Серебренникова. И сколь бы сложно, если не выразиться грубее, ни складывались мои отношения с "Гоголь-центром", сколь глубоко бы не считала себя лично оскорбленной мною Аня Шалашова - увы, не она одна, а все мы, и я сам в полной мере, легко, походя, не замечая того оскорбляем других, но до истерики болезненно переживаем всякий выпад, справедливый или нет, в собственный адрес - сейчас я радуюсь вместе с единомышленниками Серебренникова, а свои обиды с предубеждениями попридержу при себе, до того ничтожными они кажутся сегодня в свете общего положения дел.

Радуюсь еще и потому, что в "Гоголь-центре" отсутствует намек на панику, нет чувства осажденной крепости, не возникает желание "запереться от чумы", но продолжается, насколько возможно при сложившихся обстоятельствах, нормальная творческая работа, разве что волонтеров в дежурстве по залу сменили дядьки-охранники с бейджами (но и те какие-то стремные, вместо того, чтоб наблюдать, как бы чего не вышло, либо спят, либо пишут смс, отрываясь от мобильника только для того, чтоб прямо во время действия ответить на частный телефонный звонок) - правда, попутно могу лишь сожалеть, что кажется, печальный опыт никого ничему не учит, и вспомнить, как не требовалось пророческого дара, чтобы предвидеть возможную перспективу проекта, начинавшегося с чрезмерно шапкозакидательского настроения под высоким покровительством Капкова и Абрамовича, ныне также почетными гостями присутствующих на премьере при совсем ином раскладе сил.

Между тем именно пушкинский "Пророк" служит своего рода эпиграфом к "Маленьким трагедиям", только пустыня на перепутье предстает залом ожидания на безвестной захолустной станции с буфетом - столики-стойки, "холодильный" прилавок с убогой снедью, обстановка чем-то напоминает вокзал, где когда-то, уже кажется очень давно, встретились в серебренниковском "Лесе" на сцене МХТ Счастливцев с Несчастливцевым (кстати, спектакль до сих пор существует и я недавно его пересматривал с введенным после Чурсина Молочниковым, а Молочников присутствовал в зале на "Маленьких трагедиях"). И вместо "шестикрылого серафима" влачащемуся в пустыне является зомби-людоед или робот-убийца (от греха без признаков пола), принимающийся рвать "пророка" на куски. Такая же зловещая фигура возникнет в первой из "маленьких трагедий" - с накинутой на плечи шинелью серафим-"зомби" обернется преследующим Моцарта "черным человеком". Здесь и далее пушкинский текст частично тонет в шуме и звоне, частично вытесняется рэп-речитативом, а в основном и вовсе уходит в титры. Вообще "Маленькие трагедии", не в пример большинству предыдущих постановок "Гоголь-центра", свободен от популизма и просветительского пафоса, нет стремления "понравиться" целевой аудитории, что-то "вложить в голову" публике - это в гораздо большей степени, чем до сих пор было принято в "ГЦ", честный разговор режиссера прежде всего с самим собой, а затем уже некое "послание" во внешний мир, что меня безусловно подкупило, но не одно это. И хотя говорить, будто в "Маленьких трагедиях" открылся небывало новый Серебренников - преувеличение, внешние формальные приемы все те же, прежние, узнаваемые, и набор исполнителей привычный, но кое-что неожиданное на уровне мировоззренческом в премьере действительно обнаруживается.

Да, как и следовало ожидать, Моцарт и Сальери в спектакле - молодые и ровесники, кислотники-электронщики (Филипп Авдеев и Никита Кукушкин). Сальери буквально "откачивает" бездыханного после очередного загула Моцарта, пока подобранный Моцартом слепой скрипач что-то пилит, сидя на толчке. Из того же унитаза Сальери вылавливает обрывки нотных листов - похоже, Моцарт по несознанке использовал их для подтирки. Но едва придя кое-как в себя, Моцарт даже тыкаясь случайно носом в клавиатуру синтезатора, извлекает прекрасную мелодию - одно слово, гений!

За "Моцартом и Сальери" следует "Скупой рыцарь", где молодежно-неформальный антураж уступает место криминально-мафиозному, и наследник клана Альбер (Георгий Кудренко), травмированный, подобно Моцарту, только не в пьяной гулянке, а при заезде на мотоцикле, искушаем возможностью отравить отца подобно тому, как Сальери поступил с Моцартом. Вроде бы лежащая на поверхности сюжетная "рифма" двух хрестоматийных произведений, почти всегда идущих в комплекте - но я не могу припомнить, чтобы где-то раньше эта параллель проводилась столь внятно и делалась очевидной.

Кроме прочих достоинств, в "Маленьких трагедиях" у Серебренникова, словно вопреки внешнему контексту, много юмора, думалось мне, давно им в нарастающем самодовольстве утраченного. Меня если что в работах Серебренникова гогольцентровского периода и угнетало, то их убийственная серьезность и полное отсутствие самоиронии - а тут и первая сцена "Скупого рыцаря" решена почти в ситкомовском духе, и в "Каменном госте", который в "Скупого рыцаря" словно врывается осколком первых реплик (так-то он играется во второй части спектакля, после антракта) много откровенно пародийных моментов. Тем примечательнее, что композиционно "Скупой рыцарь" вывернут таким образом, что дело оборачивается фактически отцеубийством, и свой ключевой монолог Барон (Алексей Агранович, не будучи актером по основному роду занятий, создал грандиозный драматический образ в "Обыкновенной истории", и снова поражает в "Маленьких трагедиях") произносит как "посмертный".

Лично для меня самое захватывающее в "Маленьких трагедиях" - работа с текстом, как никогда ранее у Серебренникова (этим скорее отличаются спектакли Богомолова) сложная, изощренная, по не всегда сразу понятным правилам. Конечно, набором из четырех "маленьких трагедий" материал спектакля не ограничивается, но помимо рэперских вставок в ход идет и собственно Пушкин, причем очень разный: уже упомянутый "Пророк" в качестве "эпиграфа" - с одной стороны, с другой - "интермедии" из "хулиганских" стихов (их эффектно отыгрывает Никита Кукушкин), и включенный в "Каменного гостя" ассоциативный ряд на "Я": "я помню чудное мгновенье", "я памятник себе воздвиг нерукотворный", "я к вам пишу, чего же боле..." и т.д.; но, может быть, важнейший элемент - "Сцены из Фауста", которыми "прорастает" второе действие. Пара Гуан-Лепорелло (Георгий Кудренко-Семен Штейнберг), попадающая в условный Мадрид как в некий закрытый, запредельный мир позади жестяного забора с колючей проволокой, в какой-то степени спроецирована на тандем Фауст-Мефистофель, и это тем любопытнее, что дон Гуан предстает персонажем в значительной мере "сниженным", комичным (о былых возлюбленных он вспоминает, обращаясь к рогатому черепу - козы? на протяжении всей карьеры Серебренникова череп был переходящим из одной его постановки в другую знаком-символом...), Лепорелло же, напротив - трепещущий и дрожащий, извивающийся ужом живчик, чему отдает должное и Лаура. Виктория Исакова выступает и за малолетку-"кислотницу" Лауру, и за солидную вдову дону Анну - прием, к которому Серебренников прибегает не впервые, Марина Неелова у него в "Сладкоголосой птице юности" тоже была едина в двух лицах, играя в дуэте с Юрием Колокольниковым (и Колокольников тоже присутствовал в зале среди зрителей). С другой стороны, дона Анна "раздваивается", в одной ипостаси эту роль исполняет та же Виктория Исакова, а в другой - Светлана Брагарник в образе старухи-"мешочницы", и после встречи с Командором (саркофагом-холодильником для его тела служит не заброшенный с пролога буфетный прилавок...), словно между двумя сценами "Каменного гостя" проходят годы, десятилетия, вот и сам Гуан успевает поседеть; но к финалу эпизода возвращается прежняя Анна (Исакова). Этот мотив, связанный с категориями времени, старости, смерти предвосхищает венчающий композицию "Маленьких трагедий" необыкновенно пронзительный "Пир во время чумы".

Коврик на диване, красные галстуки и вымпелы с коммунистической символикой, водка в пластиковых стаканчиках - пир происходит в доме престарелых, обитателей которого забирает никакая не "чума", а просто смерть, старость, а вернее - время, и хуже, беспощаднее "чумы" (болезнь все-таки может пройти стороной...) нет. Забавно (тоже своеобразное проявление режиссерского чувства юмора), что "Пир во время чумы" у Пушкина открывает персонаж, обозначенный как "молодой человек". Самый молодой человек среди пирующих - Вальсингам, обезумевший после похорон всех близких и любимых. В остальных ролях - ветераны сцены театра им. Гоголя, и уже выходившие до того в "Каменном госте" Светлана Брагарник (одна из ипостасей доны Анны), Вячеслав Гилинов (его дон Карлос предстал папиком, судя по пальто и барашковой шапке, из числа старой номенклатуры, и заодно отождествился с Командором), а среди прочих - Майя Ивашкевич, на "пире во время чумы" изображающая Пушкина, в кучерявом парике и накладных бакенбардах декламирующая "Друзья мои, прекрасен наш союз..." Поминальные посиделки совмещают воспоминания из далекого прошлого с номерами "художественной самодеятельности", где ветераны подыгрывают кто на аккордеоне, кто на скрипке, а Мери-Брагарник вместо песенки из пушкинского оригинала исполняет давно забытый шлягер Александра Малинина на стихи Ларисы Рубальской "Печали свет" - этот стилизованный "романс" - "а наша жизнь стоит на паперти и просит о любви с протянутой рукой" - по меркам своего времени воспринимался как трэш, но в структуре "чумного" эпизода звучит на высочайшем градусе трагизма (Брагарник и в "Гоголь-центре" оставалась, как была в яшинский период, примадонной, играла главные роли в спектаклях, участвовала в драматических перформансах, но в такой степени ярко, как сейчас в "Пире...", проявляет себя впервые), и чем сильнее в этой сцене "снижен" пафос внешний, тем выше его внутренний градус. А максимума он достигает в "гимне" Вальсингама - "что делать нам? и чем помочь?" - пропетом под гитару прежде, чем за обитателями приюта явятся санитары скомандуют: по палатам.

У Серебренникова, по большому счету такое впервые, ну по крайней мере за много лет - вроде бы привычное для него соединение актуального, сиюминутного с как бы "вечным", "метафизическим", вот и в "Маленьких трагедиях" новости из телевизора постоянно сопровождают, то ли перекликаясь с ними, то ли проскакивая мимо, существование живых мертвецов вне человеческой истории. И разворачивается действо в выгородке-коробке с покатым, очень крутым подиумом-пандусом - либо та же самая, что в "Мертвых душах", либо аналогичная. Но раньше я всегда воспринимал моменты, отсылающие к проблемам жизни и смерти (не больше и не меньше) у Серебренникова, как если бы "смерть это то, что бывает с другими" - режиссер неизменно оставался сторонним наблюдателем, "магистром игры", менеджером шоу, а в "Маленьких трагедиях" и особенно в "Пире во время чумы" нет привкуса искусственности и прямолинейной памфлетности (несмотря даже на некоторые приевшиеся и лобовые отдельные "фишки" вроде выложенного светодиодами слова "совесть" - если прикрыть первые буквы, выходит "есть"), отсутствуют характерные для многих опусов "Гоголь-центра" потуги на дешевую "актуализацию" (даже реплика священника из "Пира" - "Матильды чистый дух тебя зовет" - это про Вальсингама, что бредит о жене похороненной - сама так и напрашивающаяся на то, чтоб ее подчеркнуть, подать как эстрадную репризу, не обыгрывается нарочно, хотя и неизбежно вызывает в зале смешки). Зато нехарактерная, но уместная сентиментальная "исповедальность" пробивается в "эпилоге" - он тоже подан через титры, выведенные на лист из жести, как своего рода беззвучный монолог напрямую от режиссера, но это тоже Пушкин, стихотворение "Предчувствие": "Снова тучи надо мною Собралися в тишине; Рок завистливый бедою Угрожает снова мне..."

Как ни удивительно, но трагизм, у Пушкина с ироническим оттенком (трагедии же "маленькие", и гость "каменный", и рыцарь "скупой"), в спектакле Серебренникова проявляется в полную мощь, и юмористические, акробатические, пиротехнические и прочие приемчики из циркового или эстрадного обихода его лишь усиливают. Зато при поклонах Серебренников "выходит" на смонтированном видео, демонстративно оптимистичном, "обнадеживающим", по поводу чего у меня возникли кое-какие сомнения в плане его художественной уместности под занавес "трагедий", не слишком ли оно бравурное, но, допускаю, для "поднятия боевого духа" так и надо.