May 26th, 2017

маски

Стравинский в "Новой опере": "Вавилон" и "Весна священная"

135 лет со дня рождения - дата не самая круглая, но для такого театрально-концертного вечера - в самый раз. Первое отделение "Вавилон" на самом деле скомпоновали из трех самостоятельных симфоническо-хоровых опусов Стравинского, среди которых собственно кантата "Вавилон", давшая название композиции - самый короткий, написанный в 1944 году на текст первой книги Моисеевой. В рассказе о божьем наказании за строительство пресловутой башни глас Божий отдан мужскому хору, а повествование ведется рассказчиком-декламатором, который здесь несколько переусердствовал с драматическим пафосом. Наиболее объемное из трех произведений - "Threni" («Плач пророка Иеремии») на латинский текст из Ветхого Завета (1958), оно же самое масштабное у позднего Стравинского и неожиданное в том смысле, что на старости лет Стравинский подался в "сериализм", который до этого отвергал. После строгого и аскетичного "плача" даже "Заупокойные песнопения" (Requiem Canticles) на латинские канонические тексты (1966), фактически последнее сочинение Стравинского, прозвучали более эмоционально. За пультом оркестра "Новой оперы" в первом отделении стоял Андрей Лебедев, хотя в первую очередь надо отдать должное солистам и хору, на которых легла основная нагрузка. Попытка режиссера Алексея Вэйро театрализовать концертное исполнение за счет смены диспозиций хористов и солистов, их переходов в паузы между тремя опусами, мне показалось не то что неудачной, а попросту ненужной и вредной - паузы легко можно было обозначить без затей, певцы движениями с отрешенным видом в длинных балахонах "из подбора" смахивали на зомбированных сектантов, и хорошо еще это все не сказалось на качестве вокальной, главной в данных случаях составляющей, но общее впечатление, особенно затянувшийся выход в начале и переход между "Вавилоном" и "Плачем Иеремии", малость подпортило; режиссура должна быть или более концептуальной, содержательной, или уж от игр с движением и светом следует отказаться вовсе.

Вторым отделением шла "Весна священная" от "Балета "Москва" в постановке Режиса Обадиа, который на обычных представлениях "Москвы" исполняется под фонограмму, а здесь по случаю "даты" Стравинского танцевали под "живой" оркестр, дирижировал Валерий Крицков. Оркестранты молодцы, с танцовщиками сложнее, а еще сложнее с хореографом. Режис Обадиа прежде ставил в Москве регулярно, сейчас, кажется, гораздо реже, но так или иначе он тут многим знаком, и мне его работы запомнились куда более яркими и оригинальными, чем нынешняя "Весна священная". Пластика мало того что банальная, так еще и какая-то вымученная, нет в ней ни секса, ни страха - а какой тогда смысл браться за "Весну священную" после Бежара и Бауш? Мальчики сняли с девочек красные сарафанчики - девочки тут же натянули их обратно, сняли - натянули... жуть как увлекательно. Да что там Бауш, что Бежар, или хотя бы Саша Вальц с Патриком де Бана, когда виденный мной в свое время дипломный спектакль "Школы-студии МХАТ" под общим названием "Стравинский. Игры", где Алла Сигалова объединила "Весну" со "Свадебкой", был намного выразительнее, да и исполнен качественнее, при том что там выступали драматические актеры-студенты, а здесь пусть и не первосортные, но все же профессиональные балетные танцовщики! С другой стороны, сам Обадиа когда-то ставил пластического "Идиота" в РАМТе с Денисом Баландиным в роли танцующего Мышкина - и это тоже смотрелось не в пример эффектнее. Кстати, сигаловские "Игры" строились на конфликте протагониста с кордебалетом, и "главную партию" в них режиссер-педагог доверила Казимиру Лиске - еще и поэтому нельзя было сейчас не вспомнить про тот спектакль. В "Весне священной" Обадиа, даром что фоном служит (подобно багановской версии в Большом, да и вообще, сейчас это воспринимается как общее место) стенка некоего резервуара со скобами-выступами, есть обреченная на ритуальное совокупление главная пара и есть небольшие женские и мужские труппы, к концу тоже попарно разбивающиеся и зависающие на выступах задника. Главная пара - бородач и рыжеволосая - выделяются из ансамбля внешне и по "сюжету", но не уровнем подготовки, не чистотой танца как такового, двигаются очень "приблизительно", без настоящей энергии, эмоции выдавливают из себя будто через силу, а весь накал так и остался в оркестре, на сцену не выплеснулся.
маски

Компания Акоста Данца, Куба: "Переход через Ниагару", "Фавн", "И ничего вокруг", "Two", "Кармен"

Насыщенную же программу привезли кубинцы! Четыре одноактовки в первом отделении - при другом раскладе оно потянуло бы, пожалуй, на целый вечер с тремя антрактами. Плюс "Кармен" во втором. Причем хореография номинально, по персональному набору, очень "продвинутая", "модная": Сиди Ларби Шеркуаи, Рассел Маллифант - имена громкие, Гойо Монтеро, Марианела Боан - поскромнее, но тоже, в общем, на слуху.

"Переход через Ниагару" в постановке Марианелы Боан на музыку Мессиана, правда - удовольствие сильно на любителя: мужской дуэт с участием двух необычайно мускулистых артистов, почти бодибилдеров (по крайней мере в нашем составе Марио Серхио Элиас и Рауль Рейносо; а всего составов три, разных на все дни гастролей компании!) - при достаточно хрупком и выразительном пластическом рисунке, так что тут вольно или невольно задается некое противоречие, парадокс, может быть и ирония, хотя я юмора в подтексте не ощутил совсем. Равно как и эротики, телесно выраженной чувственности - аллегорическая абстракция, но местами с намеками даже на фабулу. В первом разделе выступает только один солист (в нашем составе чернокожий), пока второй (бледнолицый) ожидает своего выхода лежа скрючившись. Затем они танцуют в паре, и замедленные, очень технически трудновыполнимые, пусть не слишком изящные движения в первом соло сменяются поддержками, и то сказать: при таком надежном партнерстве (один на плечах у другого) через Ниагару не то что перейти - перелететь не штука; под конец оба персонажа, или две ипостаси одного героя, фактически отождествляются, сливаются в единое целое - опять-таки тут не сексуальный экстаз, а скорее некий философский знак, символ.

Артисты в труппе Акосты вообще физически крепкие, но более мощные, нежели изысканные. В "Фавне" Сиди Ларби Шеркауи это относится скорее к танцовщице (в нашем составе Дейзи Филлипс) - да, тоже дуэтный спектакль, на фоне задника с фотослайдом осеннего дождливого леса, березок да сосенок, возникает одинокий фавн (Даниэль Пройетто), но отдыхать ему не придется, партнерша на подходе. Музыка Дебюсси разбавлена электроникой с этно-колоритом, они сопровождают первое появление танцовщицы (нимфы? менады? или кем она еще может быть...) и кульминацию их дуэта прежде, чем снова зазвучит симфоническая фонограмма.

Саундтреком к постановке Гойо Монтеро "И ничего вокруг" служит не музыка, а начитанные на фонограмму стихи Хоакина Сабины и Винисиуса ди Морайса (лишь под занавес пробивается джаз), звучащие по-испански без перевода - следовательно, задающие спектаклю не литературную программу, но ритм действия. Впрочем, из всего набора в первом отделении ансамблевые и парные экзерсисы от Монтеро артистов в пиджачках поверх маечек и шляпках-котелках, порой присаживающихся (не в пример послеполуденному фавну Шаркауи) передохнуть у рампы, увлекли меня наименее прочего.

Завершал отделение одноактовок руководитель труппы собственной персоной - Карлос Акоста танцевал "Two" Маллифанта, и несложно догадаться, что если, к примеру, в "Solo" ван Манена исполнителей будет поболе одного, то в "Two" - хорошо если один появится. Вернее, одна, потому что эту лаконичную постановку (остальные тянули на "спектакли", а это все-таки "номер") в одной программе с Малифантом на сцене МХТ в свое время танцевала Сильви Гиллем:

http://users.livejournal.com/-arlekin-/1357201.html

Акоста хорош, хотя с Гиллем даже сравнивать невозможно, и дело не в том, что они несравнимо разные, что само собой разумеется, просто пластичность Гиллем - нечто уникальное, а Акоста - ну да, в хорошей форме для своих лет... В любом случае как исполнитель Карлос Акоста абсолютно убедителен, а вот как хореограф совсем нет, и если все четыре номера первого отделения смотрелись с интересом, то "Кармен" в постановке Карлоса Акосты вызывала недоумение.

Хрестоматийная "Кармен-сюита" Альберто Алонсо, по совести сказать, мне тоже малосимпатична, я ее не могу воспринимать иначе как музейный экспонат из какого-то давнего прошлого, отжившего свой срок, и это еще если звезда в заглавной партии. Но там все-таки сюжет переводится - сделано это было несколько на мой вкус коряво, а сейчас смотрится архаично - в символико-аллегорическую плоскость. Карлос Акоста же кратко, но последовательно пересказывает общеизвестный сюжет, то есть его "Кармен" по сути - шаг назад и по отношению к постановке Алонсо. Иллюстрирует же Акоста историю Кармен местами неоклассическими па на пуантах (исполнительница главной партии довольно симпатичная, стоит отметить), местами пантомимой, а где-то подобием фламенко с плясками на столах (здесь в "Кармен-сюиту" Бизе-Щедрина вторгается "аутентичный" музыкальный эпизод, и сцена пользуется большим успехом у публики, хотя концептуально и стилистически, по-моему, совершенно неуместна), и даже элементами мужского стриптиза. В первой сцене, где героиня представлена объектом вожделения всех поголовно мужчин вокруг, которые скидывают с себя один предмет одежды за другим, оставаясь в несколько нелепых шортиках, ссору с Кармен затевает эффектная наголо обритая чернокожая девица - потом в таверне она проявит себя еще раз. Прямолинейность "иллюстраций" Акосты доходит до абсурда в дуэте арестованной Кармен с Хозе, когда тот удерживает ее веревочной "цепью" в "клетке" - такой "наив" нынче трудно воспринимать без усмешки. Ну и быкующая крупнорогатая "смерть", которая сперва маячит в подсвеченной прорези задника, а в финале выходит за героиней и уносит зарезанную, перекинув ее через плечо - персонаж скорее карнавально-комический, чем приемлемый в романтической драме.
маски

Юрий Вяземский в "На ночь глядя"

В студию "На ночь глядя" кого попало не зовут, хотя последние годы наблюдаются гости двух сортов: либо совсем уж безусловно великие, либо напрямую связанные с текущими проектами Первого канала, нуждающимися в дополнительной медийной поддержке. Юрий Вяземский - как минимум с этой точки зрения явно второй сорт, насколько он был интересен ведущим сам по себе или его им навязало начальство - я не знаю и по факту эфира это не так уж важно: открывающий блок разговора заняла тема ""Умниц и умников", а дальше пошли Бог и Сталин. И если про "умников" ведущие говорили с восхищением и придыханием, ритуально попинывая "Дом-2", так что Вяземскому даже пришлось на себя отчасти взять роль "адвоката дьявола", то затем все перевернулось.

Мол, конечно, то "давнее ужасное высказывание", что "все атеисты - больные", заверили хозяева программы, оно не имело места, это варварский монтаж, обрезанные и вырванные из контекста фразы, этого не было (и руками замахали), не было, не было, короче, подстава, а все-таки... Изо всех сил старались ведущие придать гостю человекоподобие, гость же, оказалось, не нуждался в их услугах и на жалкие попытки его "обелить" в ответ наговорил еще с три короба такого, что обрезай не обрезай, монтируй не монтируй, а в цивилизованной стране его бы после этого ни в эфир, ни в университет не пустили бы. Дальше - больше. Ах, Сталин ведь такой плохой, неужели вы его правда так любите - лепетали ведущие... "он Фараон!" - парировал Вяземский и ухмылялся. Но ведь репрессии, но ведь жертвы, что же вы им скажете, как вы им объясните - блеяли ведущие... "Он бог!" - глумился Вяземский и ржал. И в этом своем сатанинском цинизме оказывался, вот же дело, и честнее, и убедительнее своих собеседников.

О православии, о своей "воцерковленности" Вяземский рассказывал подробнее в удивительном проекте профильного канала "Культура" под общим названием "Звезды о небе", там еще и балерина Лиепа выступала, тоже богомольная такая. О семейной истории на удивление открыто поведал в "Наедине со всеми", и вообще Юлия Меньшова одна стоит двоих и скольких угодно интервьюеров по способности разговорить собеседника, даже если значительную часть работы за нее делают заранее редакторы, все-равно по уровню тележурналистики в жанре интервью она, пожалуй, многих иных мэтров давно обогнала. Тогда как в "На ночь глядя" ведущие попробовали перевести разговор в плоскость абстрактных, "философских" категорий, и преподнести "Вяземского с человеческим лицом" - а Вяземский над ними посмеялся, причем не без своеобразного изящества, в дискуссиях об атеизме к одному вкрадчиво обратившись "Борис Исаакович...", а другому прямым текстом бросив "татарин-немусульманин это, знаете ли...", так что несчастный Жандарев от неожиданности поспешил отметить "татарин я только по маме" (Берман в такой логике должен был со своей стороны сказать "еврей я только по папе", но или не успел, или не только).

Конечно, подобные приемы выдают в Вяземском негодяя - однако уж какой есть, он не маскируется, наоборот, усилия сделать его в глазах прогрессивной общественности менее одиозным отвергает сходу, что по-своему куда более респектабельно, чем эти усилия вопреки установкам самого героя предпринимать: ах, как здорово, что бедные дети из провинции с помощью этого "социального лифта" поступают в престижный университет... - градус интеллигентской пошлости зашкаливает. При том что еще стоило бы сообразить: "На ночь глядя" в спектре телеформатов сколь угодно может далеко стоять от "Дома-2", но общий контекст таков, что при его динамике с дальнейшим наращиванием градуса "духовности" и "просвещения" в сегодняшнем их понимании не поздоровится тем и этим, и скорее даже этим с их вопросами о Боге и Сталине, чем тем, те пиздят и ебутся, а бога-Сталина не трогают. И если "эти" не понимают, то уж не им тогда пенять на "тупость" участников "Дома-2", по крайней мере "те" оценивают свое место в мире более адекватно.

И разумеется, ученый, телеведущий и "философствующий" Юрий Павлович Вяземский - лукавый подонок (буквально "не обошлось без черта", как сказал бы его любимый Достоевский), а вернее - постаревший шут из его же собственной давней повести и снятого по его сценарию тридцать назад фильма, чей герой, только облезлый и раздавшийся, будто и сидел напротив Бермана с Жандаревым в студии, и точно так же, как тот позднесоветский юноша, насмехался над окружающими не столько даже из личной неприязни, сколько "из любви к искусству" ну и вообще по привычному своему обыкновению (помнят ли Берман с Жандаревым фильм Эшпая? я давно его не пересматривал, но почему-то помню очень хорошо: "Молодой человек!"-"Это вы мне?"-"Ну какой же вы молодой человек..."). И в таком дьявольско-шутовском амплуа, что забавно, хотя отчасти и досадно, Вяземский выходит персонажем менее отталкивающим, чем интеллигентненькие, либеральненькие, вежливенькие, толерантненькие "умники и умницы", сидящие напротив и дежурно твердящие: удачи, мол вам, Юрий Павлович, мы с вами не согласны во многом, но за вашу деятельность преклоняемся перед вами.

А деятельность, кстати, помимо прочего такова, что Вяземский без стеснения, наоборот, с гордостью упоминает Марию Захарову как бывшую свою студентку - хорошей, значит, студенткой оказалась Захарова, да и преподаватель молодец, интеллигентов он открыто не любит, а они им по заслугам восхищаются, не без иронии, но все же с почтением именуют "лифтером". Хотя "лифт", на котором поднимаются такие, как Захарова, следовало бы поскорее сломать и сжечь.
маски

выставка армянского импрессионизма в Музее русского импрессионизма

"В самой Армении понятие "армянский импрессионизм" давно устоялось и не вызывает споров" - ну-ну, полагаю, что в Армении также не у кого не вызывают сомнения такие понятия, как "армянская готика" и "армянское рококо". Вероятнее все же, что импрессионизм как стиль и техника - явление универсальное, можно и сегодня Мадагаскаре духе Сислея писать картины при желании; но как исторически сложившееся в конкретный период течение, сдается мне, нет никакого "армянского импрессионизма" или "русского импрессионизма", или там "голландского импрессионизма", или "литовского" (в отличие, кстати, от "литовского символизма" или "американского экспрессионизма" - то другое дело); импрессионизм есть импрессионизм, то есть по умолчанию "французский", ну или, если угодно, европейский, стало быть, просто "импрессионизм" и просто "импрессионисты", кем бы по национальности не являлись в свое время его представители. С другой стороны, этнические армяне, записанные в "армянский импрессионизм", по большей части и жили в Европе, и, по выставке тоже видно, Европу живописали, или, как обтекаемо сообщает та же экспликация "художники, которые сами не могли приехать в Армению, отправляли туда свои работы". Почему "не могли" - неизвестно, проще сказать честно - предпочитали жить в других местах, имея на то полное право, а многие, особенно уехавшие из Российской империи до и в первые годы после революции - и неплохие возможности обустроиться "на чужбине".

Мало того, что пейзажи (а где импрессионизм - там преобладают закономерно пейзажи) какие угодно, французские, итальянские, даже грузинские, даже ливанские (!), и лишь в исключительных случаях армянские, так еще и стилистика представленных авторов на каждом шагу вызывает эффект дежа вю. Самый известный и самый самодостаточный из художников на выставке - понятно, Мартирос Сарьян, но вот только что мне довелось видеть несколько его выдающихся ранних картин в Михайловском замке Русского музея в рамках "Борисова-Мусатова и "Голубой розы" - в сравнении с ними две работы, приехавшие из Армении, конечно, бледнеют: "На берегу Марны" (1927) и "Домик в саду" (1915), в первом случае еще и речь идет опять-таки о французской натуре. Но по крайней мере Сарьян индивидуален и узнаваем. Тогда, как, скажем, смотришь на "После Баха" Ваграна Гайфеджяна (1912) - и вспоминаешь Мориса Дени, "Нормандские рыбаки" Арсена Шабаняна (1898) вызывают в памяти раннего Клода Моне, пуантилистский "Вид на поле. Стога сена" Рафаела Шушманяна (1913) - соответственно, Сера, и снова поле и стога ну явно западно-европейские по всем признакам. Карапет (Шарль) Адамян своей "Женщиной на берегу моря" неизбежно напоминает Соролью, "Женский портрет" Егише Тадевосяна (1905) - Ренуара, а его же "Венеция" (1909) - Ван Гога, "На берегу реки" Ованеса Алхазяна - Дерена и т.д.

Пожалуй, интереснее всего на выставке портреты, хотя и они очевидно вторичны стилистически. "Портрет артистки Елены Баронкиной" Степана Агаджаняна (1935) откровенно "под Серова" писан. В меньшей степени вызывает вопросы "Портрет Анны Идельсон" Вардеса Суренянца - на мой вкус лучшей среди привезенных (1913). Неплох и "Портрет Жюстины, жены художника" Егише Татевосяна (1903), правда, смахивает на Эдуарда Мане по манере. Из жанровых композиций очень эффектно полотно "Сбор пшата" Седрака Аракеляна (1936) - не знаю, что такое пшат, фрукт или другое, но динамичная очень вещь, пусть у меня она вызвала ассоциации с абстракциями Кандинского, но именно по внутренней динамике, а не по стилевым заимствованиям. В символистском духе выдержаны полотна Саркиса Хачатуряна, на двух из них запечатлена некая "Вава", жена, "муза" или кем уж она там художнику доводилась, вероятно. Яркий "фовистский" Сейран Хатламаджян - "Отдых на берегу" (1960). Для полноценного "открытия" - слабенько, но в Армении я не бывал и вряд ли теперь уж побываю, а тут "с доставкой" значительная часть собрания национальной галереи.

Развернутая на двух верхних этажах выставка в основном сформирована за счет фондов Армянской национальной галерее, но отчасти и Музея русского (!) искусства, возникшего в Ереване несколько лет назад на основе частной коллекции. Несколько полотен оттуда же попутно вписались на время в основную экспозицию "Музея русского импрессионизма": "Сарай" (Загорск) Лентулова, 1922; "Пруд" Гончаровой (1906), "Гаураута" Куприна (1910-е) - ну да если есть "армянский импрессионизм", то как ни быть "русскому"! Чего и следовало ожидать, "гранды" живописи начала прошлого века в музейной постоянной экспозиции представлены не самыми лучшими, характерными и просто примечательными вещами - крымские пейзажи и "В овраге" Поленова (1879), "Ворота ростовского кремля" Юона (1906), этюд Серова "Окно" (1886), "В парке" (1880-е), "Ялта" (2-я пол. 1910-х), "Девушка у окна" и южный пейзаж (1920-е) Коровина, "Зимний пейзаж" Грабаря (1940-50-е). Исключения - прекрасная "Венеция" Кустодиева (1913), два крупных Жуковского, "Интерьер" (1910-20-е) и "Осенний лес (1911) и Николай Дубовской с его солнечной "Горной деревней" (1911) и туманным "На лаго Маджоре" (1895).

Намного интереснее произведения художников не первого ряда, но тоже именитых и узнаваемых по стилистике. Совершенно замечательное полотно Николая Тархова "Мамина комната. Урок" (1910-е), "Летний день" (1915) и "Рыбацкая деревня на острове Капри" Константина Горбатова, "Дорожка в саду" Баранова-Россине (1917), "Москва. Самотека" Леонида Туржанского (1910-е), "В солнечный день" и "Грот в Кусково" Петровичева (1910-е), великолепный Алексей Исупов - "Зимнее солнце" и "Пикник в лесу", Сергей Виноградов - "Дорожка в парке", Арнольд Лаховский - "Зима. Межев" (1928-33), Николай Кузнецов - "Портрет Миши" и "Портрет Маруси" (1891), "Заросший пруд" Николая Клодта (1910). Но по правде сказать, самое увлекательное - живопись авторов, чьи имена лично мне говорят мало. Отличный Михаил Шемякин (1875-1944) - "Девочка в матроске" ("Сонечка"), 1910; Тит Дворников "У моря" (ок. 1912), Георгий Лапшин "Солнечный день средиземноморского городка" (1928), замечательный "Порыв ветра" Алексея Грищенко; пейзажи Вячеслава Федорова "Березы" (1963) и "Весна" (1972); "Натюрморт с виноградом и чайником" Николая Горлова (1970е), "Утро в лесу" Владислава Потехина (1958). Про некую Валентину Дюфинэ-Кристи не скажу - имени этого не припоминаю, а две ее картинки, ню и пейзажик - так себе.

Волей-неволей в советском периоде выделяются произведения художников признанных, как "Зимой в Москве" Юрия Пименова или "Москва. 1950-е" Первухина, но совсем особая тема - "импрессионизм" в творчестве официозных живописцев, и с этой точки зрения, что характерно, "Летний день" (1950е) или "Монмартр ночью" (1934) Герасимова, а в еще большей степени "Осенним утром у костра. Отдых" (1959) и "Портрет Димитриуса Лонго" (1959) Налбандяна просто поражают, до какой степени это все-таки качественная живопись. И тем сильнее рядом с ними удручает Петр Кончаловский - "Каток. Динамо" (1948) за счет ночного колорита еще туда-сюда, а чудовищных размеров пошлейший "Натюрморт с лейкой" - крикливая цветочная жуть.

P.S. Кое-что из коллекции Бориса Минца, послужившей основой для экспозиции, я уже имел возможность видеть, оказывается, несколькими годами ранее в аукционном доме МакДугалл, когда Музей русского импрессионизма существовал еще только в проекте, а здание фабрики "Большевик", где сейчас висят Тархов и Кустодиев, еще хранило память о складе сахарной пудры:

http://users.livejournal.com/-arlekin-/2792247.html

Из того, что показывали тогда и чего нет сейчас, особенно жаль портрета итальянского рыбака Лонго, который видел Ленина - кисти опять-таки Налбандяна. Неужели продали?




Collapse )
маски

"Эстафета Веры" в БЗК: дир. А.Левин, сол. А.Слободяник, М.Филиппов, В.Холоденко, Л.Генюшас

Прекрасный фестиваль: и заслуженному человеку память, и программы отменные, и участники первоклассные - ученики Веры Горностаевой разных поколений. А медийная и тусовочные составляющие полностью сведены к нулю - не нарочно, не осознанно, а просто никому, кроме определенного круга слушателей, на фиг оно не надо, и это, по-моему, тоже здорово (хотя в каком-то смысле и обидно, наверное, за музыкантов): статусных мероприятий сейчас с перебором, а чтоб музыка ради музыки звучала - все меньше примеров; здесь же - ничего кроме музыки. Концертный оркестр консерватории под управлением Анатолия Левина радует всякий раз уровнем культуры, неизменным достоинством и аккуратностью. Но в данном случае "эстафета Веры", подразумевающая преемственность школы, превратилась еще и в своего рода "марафон": четыре крупных фортепианных концерта "потянули" на три часа без малого, и даже не скажешь сразу, что из услышанного оказалось интереснее - интересны были все.

Александр Слободяник открыл вечер 9-м концертом Моцарта, который исполнил, может, и не во всем безупречно технически, не без киксов в первой части, но великолепным звуком и с такой неожиданной осмысленностью, что отчасти просто поставил в тупик: ранние концерты Моцарта на афишах появляются куда реже "шлягерных" поздних, но если их играет, скажем, Плетнев (а иногда он их играет), то это, понятно, событие; чаще же получается нечто проходное, в "довесок" чему-нибудь "посолиднее", а Слободяник так сыграл вторую часть, что эффект одной только ею произвел не меньший, чем, скажем, бывает всегда от медленной части 23-го концерта; собирающаяся на подобные консерваторские программы публика, не слишком многочисленная, но относительно вменяемая, не удержалась от аплодисментов в паузе между второй и третьей частями, и признаться, я сам удержался едва.

То же с Максимом Филипповым, игравшим Шумана - после первой части стоило похлопать профессору отдельно. Почему-то Филиппова как исполнителя я, выяснилось, практически не знаю; и мало того, переслушав до полной непереносимости в подростковом возрасте ля-минорный концерт Шумана, я теперь стараюсь программы, где он заявлен, избегать, так что давно на него не попадал, и совершенно по-новому спустя годы концерт Шумана для фортепиано мне с Максимом Филипповым открылся.

Главной же приманкой вечера для меня служило, разумеется, участие Холоденко - Вадим играл концерт Скрябина фа-диез минор, в последнее время вдруг превратившийся в репертуарный хит. Объяснимо: в этой как бы "простой" музыке еще нет философии и космогонии зрелого Скрябина, больше общеромантического пафоса и лирической созерцательности, сверх чего Холоденко не стал от себя "досочинять", нагружать изящную, но достаточно поверхностную музыку надуманными "смыслами", но всю лирику, всю уже отчасти "изломанную" романтику раннего Скрябина воплотил с безупречной точностью и вкусом, при идеальном взаимопонимании с оркестром, продемонстрировав в высшем проявлении именно те качества, за счет которых вот уже столько лет он лично для меня остается пианистом номер один (не считая Плетнева, в чьем активном репертуаре тоже присутствует скрябинский концерт, ну да Плетнев - отдельная планета).

Завершал эстафету-марафон на правах и ученика, и внука, а также и по хронологии опусов (еще и программу подобрали с умом!) Лукас Генюшас опять-таки самым заигранным нынче из пяти 3-м концертом Прокофьева, и совершенно не возникало ощущения, что уже слышал эту вещь десятки раз за ограниченный срок (хотя слышал!). Днями ранее Генюшас в рамках сольника на площадке МЗК играл 2-ю сонату Прокофьева, и эту вполне лиричную вещь сделал, на мой вкус, чересчур "жестко" в быстрых эпизодах и "занудил" в медленных. В 3-м концерте и "жесткость" пришлась кстати, и педали было много, но по делу, и в отсутствие резких перепадов темпа, избыточных контрастов ни на секунду не пропадало напряжение сжимавшейся и разжимавшейся пружины. Отдельное спасибо дирижеру за то, что не "загонял" первую часть и финал, благодаря чему удавалось в кои-то веки расслышать и каждый голос оркестра, и каждую ноту сольной партии; а в коде финала просто настоящее волшебство возникло, я забыл, что сижу в зале, где помимо меня еще немало (не под завязку, но все-таки) народа собралось... - это был настоящий, грубо говоря, "улет", и настоящий Прокофьев.