April 13th, 2017

маски

Ясумаса Моримура в ГМИИ

Как всегда дотянул до последнего - хотя и выставка, допустим, не из числа тех, которые обидно пропустить, если б пропустил - пережил легко, но посмотрел - и тоже не без любопытства. Вообще не особо хотел идти на основную часть в галерею Европы и Америки, но почти случайно завернул на небольшой раздел "12 новых капричос" Моримуры в главном здании - там они, по всей видимости, оказались из-за соседства с "капричос" Гойи и Дали, на которых я тоже не ходил, но те закрылись раньше, а эти задержались. И не то чтоб эти попсовые картинки-скетчи в технике линотипии с участием обычных для "капричос" старух, ведьм и черепов, поразили мое воображение, но отчасти позабавили, а также помимо Гойи вызывали в памяти ассоциации с Энсором, и как оказалось на основной выставки Моримуры, куда я все-таки отправился - неслучайные.

Основная выставка концептуально называется "История автопортрета": Моримура выступает одновременно художником и моделью, перевоплощаясь в более или менее травестированные образы других живописцев далекого или сравнительно недавнего прошлого. На лестнице встречают два округлых, окантованных искусственными цветочками табло "Внутренний диалог с Фридой Кало", и еще целый зал на выставке тоже посвящен ей же, четыре варианта Фриды ("терновое ожерелье", "непоколебленная", "круг с черепом", "венок и слезы"). Но самый волнующий Моримуру герой арт-истории, похоже - Ван Гог. Подходом и техникой Моримура чем-то напомнил Владислава Мамышева-Монро, но у того было получше с юмором, фантазия побогаче, и Мамышев-Монро в значительной степени отдавал приоритет женским типажам. Моримура этого не избегает, но все-таки "осторожничает", предпочитая в качестве персонажей своих "автопортретов" знаменитых мужчин - впрочем, много ли история, и особенно до 20-го века, знала сколько-нибудь крупных, а стало быть, и узнаваемых, женщин-художников?

Ведь в попсе, а Моримура - "попса голимая" - узнаваемость первое дело. Но что подкупает - Моримура, видимо, отдает себе отчет в характере своей деятельности и не прячется за ложными концепциями, а наоборот, демонстративно, провокативно (и стало быть, не без лукавства) объявляет: "Я конферансье, я хочу сделать искусство веселым", и называет себя "шоуменом". При этом его метод имеет научное именование - "апроприация", то бишь присвоение. Моримура как "присваивает" себе, прикидывает, примеряет на себя чужой образ и чужую стилистику. В первом экспозиционном зале размещен "Симпозиум автопортретов", где за столом наподобие "тайной вечери" собраны персонажи, которых далее можно видеть на отдельных крупных изображениях - Ван Эйк, Дюрер, Рембрадт. Эти "автопортреты" отчасти даже сюжетные - "Завещание Рембрандта", "Другое лицо Дюрера", "О чем говорит лицо Леонардо". Караваджо еще больше повезло - тут и "Караваджо. Кто Матфей?", и "Караваджо. Крик Медузы", и "Два Караваджо. Давид изображает Голиафа". То есть Моримура вписывает себя не только в "автопортреты" художников как таковые, но и в их жанровые композиции.

Не одним "старым мастерам" - модернистам 20-го века тоже досталось: "Дали и Гала в Зазеркалье", "Магритт. Три лица". Ну и, как следовало ожидать, "Энсор в шляпе с пером", не зря вот еще разглядывая "новые капричос" Моримуры в главном здании, я вспомнил про Энсора - стало быть, действительно это важный для японца художник; и то сказать - тот еще популист-халтурщик был; Энсора не так часто встретишь за пределами Бельгии, но уж там, и особенно во Фландрии, он повсюду; а я и в его доме-музее остендском удостоился побывать. Голландцы и фламандцы для Моримуры - тоже особая статья: "Комната Вермеера", целый зал оммажей Рембрандту, и опять-таки не только автопортретам как таковым, но и полотнам, задним числом превращенным в них: получается что-то вроде "автопортрета в образе дородного мужчины", "автопортрета смеющегося [старика]", "автопортрета в молодости", "автопортрета блудного сына" и т.д. - и везде Моримура сам "превращается" в Рембрандта, который, в свою очередь, оказывается персонажем своих полотен. Еще одна "серийная" тема посвящена Веласкесу - "Менины оживают ночью" (2013). Здесь несколько иной подход - сближающийся с фотоперформансом, когда сюжет "вписывается" в пространство не конкретного полотна, но музейного зала. Узнаваем интерьер мадридского "Прадо", где размещены "Менины" и персонажи с холстов словно "сходят" в зал вместе с художником. Моримура наследует не только Веласкесу, но и Пикассо, у которого есть свои "Менины" (большая серия, размещенная в двух залах персонального барселонского музея художника).

Авангардисты, правда, с Моримурой играют злую шутку - все, на чем он зарабатывает, они открыли уже плюс-минус сто лет назад, и обращаясь к ним, Моримура выглядит не провокатором, а подражателем: "Реквием: театр творчества. Автопортрет в образе Марселя Дюшана. По фотографии Джулиана Вассера". "Ненастоящий Марсель". Видеопортрет в образе Энди Уорхола как-то совсем жалко смотрится - все уже украдено до вас! Редки случаи внедрения Моримуры в женский образ - на выставке, кажется, всего два таких примера, "Вижи Лебрен у кафедры свидетельских показаний" и "Сидни Шерман", но что касается последней, то в еще большей степени, чем в случае с Дюшаном или Уорхоллом, это уже "апроприация апроприаторов", или, грубо говоря, доебались до мышей. В том же зале, однако - фотосерия "Пришелец" совсем иного рода (черно-белые снимки, сделанные на улице, в храме, в императорском дворец) и рядом - очень смешной, в той же технике, что "автопортреты художников", но на несколько иную, неожиданную тему - "Мальчик Кафка" с огромным плюшевым барашком.

Если у музейных смотрителей не спросить - они и не скажут, что это еще не вся выставка. А я спросил - и меня любезно отправили на второй, и далее и на третий этаж, где разместились еще несколько вещей Моримуры, но уже вписанные в контекст постоянной экспозиции галереи. Очевидно, задача была (по сегодняшней европейской моде, там это очень распространено - мешать кислое с пресным) совместить "старое" и "новое", академический взгляд на искусство с иронической рефлексией, поводом к которой послужил как раз Моримура. Так, в зале французской живописи середины 19-го века повесили "Курбе. Блаженство раненого сердца" Моримуры (при том что настоящего Курбе там, по-моему, и нету), японец запечатлел себя в образе окровавленного путника, отложившего шпагу и прикорнувшего под деревом. Далее, к символистам "подселили" Моримурину вещь "Беклин. О, друг мой, смерть!", где художник изображен со скелетом, играющим на скрипке (хотя свой Беклин в ГМИИ совсем иного плана). А в зале Ван Гога - еще Ван Гог от Моримуры, "Комната Ван Гога", хотя вообще Ван Гог по всей выставке разбросан начиная с первого зала, где помимо "автопортрета" еще и "Камиль Рулен" в том же духе сделанный. По идее тогда серия Рембрандта должна быть вписана в зал голландской живописи, но он в главном здании, тогда выставку пришлось бы разбивать - вероятно, на это кураторы не пошли. Зато на третьем этаже последний Моримура предстает в обличье Таможенника Руссо с палитрой на набережной.




маски

"Лицом к будущему. Искусство Европы 1945-1968" в ГМИИ

Выставка по масштабам, по чисто количественным показателям еще грандиознее, чем можно предположить, она занимает не только два основных зала с галереями, но вдобавок несколько боковых залов. При этом не все в равной степени на ней эксклюзивно и интересно. Смущает по обыкновению за уши притянутая концепция, группировка произведений по темам, периодам и стилистическим направлениям одновременно, хотя порой критерии входят в очевидное противоречие; ну и стремление показать "единство" западно-европейского искусства с "восточным", причем не только что касается т.н. "соц-блока", но и СССР (хотя бы в "нон-конформистском" аспекте последнего) не показалось мне ни продуктивным, ни мало-мальски обоснованным и разумным, во всяком случае, не убедило. Тем не менее посмотреть в плане отдельных вещей и конкретных имен тут есть на что.

Открывающий раздел "Конец войне. Скорбь и память" и номинально первая в нем вещь - гуашь Пикассо "Человек с ягненком" (1942) из Парижского музея Пикассо. Мотив для автора распространенный и в живописи, и в скульптуре, так что этот вариант скромный и вторичный, в постоянной парижской экспозиции есть другие "ягнята" с "добрыми пастырями", но заход по-своему точный. Ягненок здесь - образ эмблематичный и отчасти сюрреалистический, с отсылом к "Гернике", тогда как мужчина прописан с максимальной выразительностью черт лица, глаз. И сразу далее - полотно Пола Нэша "Битва за Англию" (1941), в котором лично я ничего не нашел выдающегося или хотя бы примечательного, кроме факта, что на выставку оно взято из "Имперского военного музея Лондона": как, такое еще возможно в современной Британии? Имперский военный музей еще не превратили в мемориал жертвам колонизаторства?!

Кроме шуток "Транспортировка Сфинксов" (1945) - одна из лучших вещей Макса Бекмана, которые мне доводилось видеть, и раньше я с этой картиной не сталкивался (приехала из Карлсруэ). Итальянский коммунист Габриэле Мукки изобразил "Бомбардировку Горлы" ("Матери Горлы") - на фашистов бросали бомбы, конечно, американцы, которые сами не лучше; русские никогда никого не бомбили. Занятная бронзовая скульптура "Прометей Прикованный II" Герхарда Маркса (1948) как бы с издевательской иронией отсылает к канонам нацистского "героического" монументализма. К чему тут "Три месяца после войны" Элия Белютина (1945) я, если не брать в расчет само название, не понял - и Белютина недавно можно было видеть со всем его выводком учеников в музее современного искусства на Петровке:

http://users.livejournal.com/-arlekin-/3452580.html

Вот Бернар Бюффе и его "Двое обнаженных мужчин" (1947) - вещь, строгая, выразительная, из фонда Бюффе, не знаю где такой квартирует, а хотел бы добраться; но кстати, в постоянной экспозиции галереи Европы и Америке ГМИИ есть другая крупная картина Бюффе - пейзаж с "Собором Парижской Богоматери".

"Распятие" Грэхема Сазерленда (1946) я сперва принял за Фрэнсиса Бэкона, ну очень похоже. А рядом ГДРовская мазня "Резня" (1959) Вилли Зитте, и тоже не без влияния "Герники" Пикассо (по воспоминаниям автора, в молодости участвовавшего в наступлении на восточном фронте). Из Мюнхена приехала скульптура Генри Мура "Падающий воин" (1956-57), но много Мура можно было видеть несколько лет назад на его большой персональной выставке в музеях Кремля:

http://users.livejournal.com/-arlekin-/2219389.html

Прелести абстрактного коллажа "Сталинград" Ханса Рихтера (1943-46) я тоже не ощутил. Зато сильнейшее впечатления производят две экспрессивные абстракции - "Кожа медведя" (1952) Жан-Поля Риопеля (я бы даже сказал что это "абстрактный экспрессионизм", хотя в точности определения не уверен) и особенно бело-розовая "Струна" Тадеуша Бжозовски (1957). Более предсказуемы "Пейзаж бесформенности" Жана Дюбоффе (1952) из цемента и белил и "Заложник" Жана Фотрие (1942-44). Что касается последнего, то очень похожие вещи Фотрие совсем недавно выставлялись в том же пространстве ГМИИ на "Голосах воображаемого музея Андре Мальро":

http://users.livejournal.com/-arlekin-/3484174.html

При всей моей симпатии к Испании я плохо воспринимаю послевоенный испанский авангард, хотя здесь он представлен топовыми своими фигурами: "Толпа" Антонио Сауры (1959), Эмилио Ведова, Антонио Тапиес. Здесь же видео "Венской прогулки" пионера акционизма Гюнтера Брукса (1965) с указанием, что через двадцать минут после начала "гуляния" художника в обличье "живой скульптуры" задержали и оштрафовали. Через 20 минут! Оштрафовали! Ну ясное дело - фашисты-звери. Фигура оборванного солдата на полотне "Разные знаки" (1965) Георга Базелица тоже выписана экспрессивно, но ГДРовский ее пафос режет глаз, при том что Базелиц эмигрировал из ГДР в ФРГ, где и продолжил, уже на местах, изобличать германских реваншистов.

Не могу не восхищаться Ренато Гуттузо, будь он хоть трижды коммунист, а художник превосходный, хотя его "Резня ягнят" (1947) - не самая лучшая даже на выставке из его картин, далее можно видеть его же "Батраков", а в постоянной экспозиции галереи ГМИИ - пара настоящих шедевров Гуттузо. "Беженцы" Констана (1951) из амстердамского Стейдлика и "Пара" Карела Аппеля (1951) - типичная "Кобра" (в Стейдлике этого добра...) Сюда же присоседили Татлина - его "Мясо" (1947) из Третьяковки (кусок с ножом) и "Череп на раскрытой книге" (1948-53), естественно, на персоналке Татлина на Крымском валу несколько лет назад все это было. Деревянная скульптура Беатрисы Сандомирской в окружении Сидура - центр главного зала выставки. До кучи и для количества - Матисс и его "Раковина на черном мраморе" из коллекции ГМИИ с пометкой, что натюрморт Матисс написал в 1940м в Ницце после установления режима Виши; прочувствовать отчаяние раковины на мраморе мне, признаться, не удалось. Зато литографический автопортрет Отто Дикса (1957), пускай тоже из запасников ГМИИ - где еще как ни на выставке увидишь? Но вот композиции с колючей проволокой от голландца Армандо (бедняга художник страдал от тяжких воспоминаний - в детстве жил неподалеку от пересыльного лагеря) могут подпортить впечатление от любого шедевра.

Чем дальше в лес - тем активнее присутствие советских нон-конформистов в европейском художественном процессе по мнению кураторов выставки, и меня это напрягало на каждом шагу, тем более что и подбор вещей, за редким исключением, слишком лобовой, очевидный. Хотя "13-я улица имени Иисуса Христа" Оскара Рабина из частной коллекции порадовала сама по себе (в полотно вклеен объемный козырек над знаком дома, и подсвечивается). В разделе "Холодная война" портрет Геннадия Айги работы Владимира Яковлева (1966) парадоксально соседствует с двумя полотнами Люсьена Фрейда - "Отражение с двумя детьми" ("Автопортрет") 1965 и "Голова мужчины" 1968; надо видеть этих "детей" в "отражении" - маленькие старички. Тут же и Анджей Врублевский, чью монографическую выставку я нелепо пропустил в прошлый раз в Мадридском филиале музея Королевы Софии (не разобрался, что она вне основного здания размещается), хотя его "Натюрморт с масками и лампой" (1954) особого впечатления не производит. "Каменный мир" Терезы Меллерович-Гелло (1955) - ярко выписанная, но убогая по сути композиция с благополучной парочкой за столиком, наблюдающей, как кучку людей увозит грузовик. Ну пикассовский "Голубь с радугой" 1952 - это курам на смех, то есть буквально курица (судя по всклокоченному оперению), а не голубка. Но рядом "Мертвый голубь" Харальда Мецкеса" (1956) - в память об утопленном русскими в крови венгерском восстании. Искусство соцлагеря вызывает очень противоречивые чувства, даже если интересно по форме, по стилю, как "Белый террор" Вернера Тюбке (диптих 1957) - все равно претит. Или вот "В музее" Ханса Майера-Форейта (1961) - рабочие пришли смотреть на классические шедевры живописи и изнывают от скуки - как бы сатира на социализм, но сугубо социалистическими выразительными средствами, и в самом деле скучно.

Янкилевский ("Торс"), Рогинский, Вейсберг, Васильев (его "Девочка в овале") - это все на виду то и дело, "Сожженная скрипка" Армана - вообще из постоянной экспозиции ГМИИ (расщепленная скрипка там и осталась, в соседнем здании), зато здесь другой, привозной Арман - композиция из гнутых вилок "Хромосомы" (1963) - коллекция Алерс. Панно "Холодная война" Эвинда Фальстрема (1963) выложено фигурками на магнитиках, которые можно передвигать по основе, но никто не дает дотронуться, конечно; так и мобиль "Мета-Матик № 6" Жана Тэнгли (1959) из Базеля упрятан под стекло без надежды его "оживить". Парижские "афишисты" не вдохновляют своими "прогрессивными" коллажами пятидесятилетней давности, хотя Эдуардо Паолоцци называют предтечей поп-арта. А уж какая пошлятина "Законы Англии" Джона Лэтэма (1967), где книга со сводом законом "пенится" застывшей лавой, то ли мясом человеческим.

Самый продвинутый авангард собран в нескольких залах слева от галереи. Фильм Корбюзье-Ксенакиса-Вареза "Электронная поэма" (1958), где архитектор-художник, композитор и видеоартист сочинили совместное "нечто"; оп-артовские штучки от группы "Зеро" (похожие, но другие привозили на выставку "Зеро" в Мультимедиа-арт музей осенью) - "Северная корона" Отто Пине (шар из электролампочек) и т.п., включая инсталляцию того же Пине "Световой балет в Парижской галерее" (1966-2002), занявшей целую выгородку и якобы напоминавшую автору об атаках с неба, на которых ему приходилось дежурить. "Самоэкспонирование" Тимма Ульрихса, его "кожа-пленка" (перформанс "загорание человеческой кожи как кинопроцесс", 1966-69) еще достаточно занятно, но большая часть подобных придумок наводит тоску. Из хорошего - но всего лишь в виде фото - перформанс Тадеуша Кантора, где дирижер у берега "руководит" волнами, а публика в шезлонгах у берега слушает "концерт". Еще две живописные абстракции Кантора можно увидеть на галерее, там где Мастеркова, Плавинский ("Летающие диски"), Булатов.

"Купальщик" ("Каин") Харальда Мецке (1968) выражает ненадуманное отчаяние. Все остальное - жульничество и ложь, преисполненные дешевой левацкой демагогии вроде леонардовой схемы человека, наряженной в форму армии США с намеком, что американская военщина изничтожает свободолюбивых вьетнамцев. Прикольно сделана иллюстрирующая распад политической арт-сети SPUR коллажное полотно Ханса-Петера Циммера "Больше ничего не ладится" (1967), по крайней мере яркое. К абстракционистам, стяжавшим славу в Европе, тихо и почти незаметно примыкает чудесная графическая штучка отовсюду изгнанного за "формализм" Федора Семенова-Амурского (1948) - его графика чем-то напоминает Клее подробностью прорисовки. Лев Нусберг тут же, но теряется среди Мандзони, Фонтана, Вазарелли (вот на Вазарелли я бы больше посмотрел - к сожалению, его персональный музей в Будапеште был на реконструкции, когда я туда приходил). Фонтана, впрочем, тоже не совсем обычный - вместо разрезанных холстов что-то вроде "райка", объемное полотно с "рамкой", черное, "прошитое" как выстрелами точечными отверстиями.

Венчает галерею конструкция "Синий парус" Ханса Хоакса (1965-2001) - лоскут над вентилятором. Далее - раздел "борьбы за мир". И на самом видном месте, помимо панно Фернана Леже - главный борец Пикассо, "Резня в Корее" (1951), которая меня и в постоянной парижской экспозиции в свое время отдельно от всего прочего взбесила:

http://users.livejournal.com/-arlekin-/2987331.html

Зверства американцев (представленных какими-то уродливыми инопланетянами) против беззащитных туземцев (карикатурные голожопые дикари): 300 жителей погубили, мерзавцы! А убили бы 3 000 000, как русские - и прослыли бы в глазах Пикассо героями-освободителями! Тут как раз в тему уже упомянутые "Батраки" Гуттузо (1955, из собрания ГМИИ), почему-то в цепях, кроме которых им, видать, нечего терять. И по контрасту с жертвами капитала - жизнерадостные строители на эскизе мозаики Дейнеки "Мирные стройки" (1959-1960, ГТГ), хотя в действительности послевоенными "мирными стройками" занимались умирающие пленные немцы и зэки. Как бы в напоминание об этом - два проекта "Памятника неизвестному политзаключенному", разработки Рега Батлера и Бернхарда Хайлина. У Батлера (51-52) что-то наподобие сторожевой вышки, у Хайлина абстрактная "колючка", но оба проекта не были реализованы, никто не осмелился бросить вызов или хотя бы дать ответ монументальной пропаганде русских оккупантов в Европе, ведь все же "боролись за мир". С другой стороны образец такой борьбы в искусстве - Карл Отто Гец своим абстрактным триптихом (1958) конкретно протестует против вооружения ФРГ ядерными боеголовками (не против же СССР ему протестовать, в самом деле!), и противоположная стилистически крайность - трэшевая серия Ханса Грундига "Атомная война", на центральной части которой доведенный до сюра соцреализм (1958) предлагает зрелище матери и дитя под ядерным грибом - кстати, вещь из собрания питерского Эрмитажа!! В левой же части - цветочки и послание "запретите бомбы", как не расплакаться? Вот уж действительно - "страшнее атомной войны". Что подтверждает картина Виктора Попкова "Он им не завидует" (1962), где запечатлен взгял как бы покойника из незакопанной могилы в разверстое над ней небо, где пролетают военные самолеты, такие миролюбивые, как все русские в любые времена.

Бернар Бюффе "Двое обнаженных мужчин" (1947)

Ренато Гуттузо "Батраки" (1955)

Тадеуш Бжозовски "Струна" (1957).

Федор Семенов-Амурский (1948)

Люсьен Фрейд "Отражение с двумя детьми" ("Автопортрет") 1965

Ханса-Петер Циммер "Больше ничего не ладится" (1967),

Бернхард Хайлин. Проект памятника Неизвестному политзаключенному (не осуществлен)

Ханс Грундиг "Атомная война" (1958), центральная часть триптиха

Альфред Хрдличка "Распятый" (1959)
маски

"Легенды датского дизайна" и "Сокровища Нукуса" в ГМИИ

Легенды и сокровища - звучит красиво, громко, но не все одинаково громкие слова подразумевают под собой в равной степени заслуживающие пиетета явления. Выставка датского дизайна, чтоб совсем уж не опускаться до ругани - мягко говоря, скромна и по задачам, и по наполнению предметами. С полдюжины стульев, несколько эскизов, какие-то фотографии. Довольно подробная при этом экспликация, отсылающая к событиям и именам аж первой половины 20-го века. Почитав про "социальную направленность модернизма", предполагавшую "снижение стоимости мебели", применительно к коллекционным образцам этой самой мебели, к которым и подойти-то нельзя (правда, для примера один красный стульчик выставлен как модель, на него и сесть разрешают, и пофоткаться при желании), совсем грустно смотреть на творения Кааре Клинта, который, оказывается, в 1914 году придумал "гибрид" античного кресла с английским креслом эпохи классицизма, или эскиз-проект Арне Якобсена для интерьера ресторана (1959). Датская архитектура на скупых фото поразительно напоминает советскую тех же 1970-х - если говорить о социальных зданиях, а не о жилых постройках, конечно.


Вот и от "Сокровищей Нукуса" я не ждал многого. Хотя, предположу, в отличие от большинства потенциальных посетителей само название Нукус для меня не в новинку - ведь это родина Князеньки! Понятно, что я в Каракалпакии и ее столице не бывал и не побываю, но, как говорит моя любимая героиня русской театральной классики, "сама я по немощи моей далеко не ходила, а слыхать много слыхала", да и мудрено ли, общаясь с Князенькой, о чем-то ему близком не услыхать - и не захочешь, а он расскажет, да в каких еще красках! При этом, стоит заметить, о детстве и юности в Нукусе даже у благожелательно настроенного (не в пример мне многогрешному) к жизни и к людям Князеньки сохранились не самые лучшие воспоминания. Кто бы мог подумать, что из Нукусского музея привезут - всего на месяц с небольшим - фантастическую выставку; что тамошний музей им. Савицкого, насчитывающий сотни тысяч экспонатов - богатейшее собрание ценнейших предметов, причем не только археологических находок, но и авангардистского искусства зачастую в лучших его проявлениях!

В главном здании ГМИИ всего один зал отведен по живопись из Нукусского музея - это как бы "пролог" выставки, приглашение продолжить эту увлекательное путешествие (идти недалеко, в соседнее здание личных коллекций). Но уже здесь глаза разбегаются. Художник Савицкий собрал в период, когда это еще особо не приветствовалось властями (но поди дальше Каракалпакии не сошлют!), великолепную коллекцию авангарда, как "туркестанского", созданного на местом колорите и средне-азиатской тематике художниками родившимися, жившими в Узбекистане, сосланными или эвакуированными, путешествовавшими или откомандированными на выполнение тех или иных госзаказов в республику, так и вовсе не заезжавшими в Азию. Своего рода символ, если не эмблема экспозиции - "Бык" Василия Лысенко. От наследия художника, уроженца Брянска, после 1930-х сохранилось всего шесть (!) полотен, и может быть по меркам общемировым его авангардизм несколько местечкового пошиба, но искренности автору и яркости воплощения образа на холсте нельзя не отдать должное. Этот бык - какое-то мифологическое существо, что-то вроде легендарного первопредка человечества, бык-космос, рогатая махина (причем левый рог выписан как геометрическая абстракция, а правый в "наивной" манере), с правильными черными зрачками глаз.

В зале главного здания уже представлены, но по чуть-чуть, "гранды" живописи, знаковые для выставки имена, но не самыми интересными даже в рамках экспозиции "Сокровища Нукуса" работами. Только из аннотаций к основной части в "личных коллекциях" можно узнать, например, что героиня полотна Фалька "На фоне сюзане" (1943) была найдена художником на базаре. Скромная монотипия Александра Шевченко "Дагестанка в черном платке" (1931) лишь предвещает роскошные полотна, разместившиеся через переулок. Виктор Уфимцев ("Казашка", 1926; "Батум", 1929; "К поезду", 1927; "В юрте", 1928), Алексей Рыбников ("Северное сияние", 1914, очень заметно еще влияние Ларионова), казах по национальности, но уроженец Ташкента Урал Тансыкбаев (экспрессивные "Багряная осень", 1931; "Портрет Узбека", 1934; "Дорога", 1935; "Дворик", 1930е), Николай Карахан ("Выход на работу", 1934), "Комсомольская бригада" Татевосяна, А.Волков (яркий, но вполне соцреалистический "Выход бригады в поле" 1932-34 - и абстрактная "Арба" 1924, "Караван" 1926; гуашь "На сцене", 1932-33) - еще более крупные и интересные их вещи в большом количестве представлены на основной выставке в "личных коллекциях". Есть и исключения - Алексей Исупов с "Восточным кафе" (1914-21), в 1920-е уехавший в Италию - это раритет. Или Усто Мумин (Александр Николаев), знакомый мне как персонаж спектакля "Радение с гранатом" театра "Ильхом" -

http://users.livejournal.com/-arlekin-/1392743.html

- именно в зале-"прологе" есть несколько его портретов мальчиков (конечно, мальчиков, кого ж еще!).

В археологическом разделе, открывающем основную часть выставки, помимо находок можно увидеть несколько пейзажей самого Савицкого, чье имя носит музей Нукуса - зарисовки с раскопок. И тут же находки - зороастрийские и раннемусульманские предметы культа, керамика Хорезма 9-11 вв., есть и совсем древние горшки - 4-3 вв.до н.э. Изумительная вещь - расписной алебастровый оссуарий с изображениями человеческих фигур, истязающих себя в знак скорби по умершим, 7-8 вв. Хотя археология меня волнует в минимальной степени - мимо не пройдешь. Но все-таки я поспешил в залы авангарда.

Неудивительно, что нукусская выставка по именам отчасти пересекается с проектом "До востребования-2" в Еврейском музее, тем явственнее при сравнении, что из одного только Нукуса шедевров приехало больше, чем удалось собрать по множеству областных центров РФ. Ну и необязательно шедевров - пусть художники второго, третьего ряда, для понимания эпохи, искусства 1920-30-х годов они тоже по-своему важны. Например, Алиса Порет - их совместный с Глебовой "Дом в разрезе" из Ярославля сейчас гостит в Еврейском музее:

http://users.livejournal.com/-arlekin-/3562488.html

А в личных коллекциях ГМИИ из Нукуса показывают ее вещицу "Девка-чернавка" 1927 года. Здесь же и увлекший меня на выставке "До востребования-2" Валентин Юстицкий, пусть и со скромной гуашью "Саратовская композиция" (1927) с тремя полуабстрактными фигурами вокруг стола. Яркие вещи Василия Рождественского - они и в археологии для дополнения антуража висят ("Убайда", 1926). С другой стороны, совершенно чудесные, утонченные графические листы Михаила Соколова "Сидящая обнаженная" и "Дама в черной шляпе", созданные уже в 1940-е годы, когда после лагеря автор доживал в Рыбинске, преподавая в изостудии дома пионеров - и это еще повезло, что доживал! Здесь же пример еще большего по меркам тех лет "везения" - Людмила Бакулина и ее любопытная "Пристань в Батуми" 1930: с середины 1930-х художница перестала заниматься искусством, зато до 1980 года дотянула.

Тридцать лет проживший (правда, умерший по болезни, ненасильственно) Юрий Щукин - замечательный художник, сразу обращает на себя внимание его "Женский портрет на полосатом фоне", чуть менее броская, но тоже интересная вещь "Уличная сценка. Скандал". Чекрыгин, до персональной выставки которого я не успеваю дойти на Крымский вал - тут всего один лист (художник прожил 25 лет, погиб, попав под поезд). Заразившаяся скарлатиной и рано умершая Любовь Попова - но благодаря своим абстракциям и театральным работам плотно оставшаяся в истории авангарда, здесь целая серия ее построений. Мой любимый Александр Шевченко и его скромные листочки - акварельная "Прогулка в лесу" и гуашь "Женщина с веером", но далее в залах прекрасные крупные его полотна. Главное же для меня имя открытие в этом не самом видном закутке - Соломон Никритин. То есть впервые я его "открыл" для себя на выставке из коллекции Костаки в ГТГ на Крымском:

http://users.livejournal.com/-arlekin-/2970017.html

Здесь Никритина на удивление много, включая "Автопортрет", композицию "Разрушение", "Женщину, сидящую со скрещенными руками" (1930), изумительно-поэтичный женский портрет (1920-30-х). Петр Соколов, Георгий Ечеистов, Антонина Софронова, Лев Жегин (Шехтель), Сергей Луппов... Некоторые от "авангарда" 1920х пришли к романтизированному, поэтизированному "реализму", что можно наблюдать далее. Например, Софронова и ее по-своему прекрасные "Портрет девушки в черном" и "Девушка в халате" (обе 1930). Хороши пейзажи Бориса Рыбченкова - "Первый снег (1933), "Зимний день. Окраина" (1930-е).

Роскошь второго этажа - боковой зал, куда мало кто доходит, а там "Натурщица с зеркалом" Осмеркина (1923-24), "Натюрморт с жбаном" и "Две молодые женщины" (1910) Фалька, "Натюрморт с розовым чайником" Куприна (1921), "Узбек" Рождественского (1926), отличные пейзажи Алексея Моргунова, причем московские; и Шевченко в лучших своих проявлениях - "Портрет жены" (1900е), "Баба с ведрами" (1914, уже с чертами кубизма). Далее Шевченко представлен более поздними пейзажными полотнами 1930х годов "Южный город", "Дагестанский пейзаж", "Окраина Москвы". Снова Соломон Никритин, но уже крупная и потрясающая картина "Портрет девушки в красном" (1935). Две превосходные вещи Климента Редько "Овернские крестьяне" (1935) и "Материнство" (1928). Полотна на трудовые темы, не спасшие автора от гонений "за формализм" - рыбаки и моряки Бориса Голополосова. И совершенно уникальный "Автопортрет" графа Владимира Комаровского, многажды арестованного за "контрреволюцию" и наконец расстрелянного в 1937-м. А также Николай Тарасов, Алексей Рыбников, Иван Кудряшов, Нина Кашина.

Не всегда, к сожалению, понятно логика размещения экспонатов на выставке - такое чувство, что кураторы пытались соединить принцип стилистического единства, хронологию, тематику и до кучи отделить авторов связанных напрямую с Узбекистаном от тех, чьи работы просто оказались в каракалпакском музее собирательскими усилиями Савицкого. В итоге некоторый сумбур присутствует, что сказывается на концептуальности экспозиции, но качества привезенных произведений не снижает. Третий этаж, как я понимаю, в большей степени отдан живописцам, творившим на территории Узбекской ССР, и тут снова после "пролога" встречаешь уже знакомых Карахана, Уфимцева, Тансыкбаева. Тут же опять и Юрий Щукин - его невзрачный "Пограничный колхоз" преисполнен невероятного ощущения потерянности и тоски. Михаил Курзин, позднее отправленный на поселение в Бухару, в молодости правоверно рисовал гротесковые аллегории ("Капитал" - буржуй с беззубой дамочкой), серию "Героический театр" из Пекина (1922). Запоминается "Голова басмача" Алексея Подковырова (1920-30-е). Останавливается взгляд на "Бухарских (розовых) женщинах" Елены Коровай, 1931-32 (в основном Елена Людвиговна занималась оформлением спектаклей по театрам Узбекистана), ну и куда без Фалька - "На площади в Самарканде", 1943. Мне понадобилось два захода (зал в главном здании я начинал смотреть еще на пресс-показе, в личные коллекции добрался уже отдельно в другой день), чтоб просто ознакомиться с "Сокровищами Нукуса", и все равно не хватило времени, хотелось пробыть на выставке еще дольше.
"Бык" Василия Лысенко

"Дагестанка в черном платке" Александра Шевченко

"Комсомольская бригада" Оганеса Татевосяна