March 26th, 2017

маски

"Фехтовальщик" реж. Клаус Хярё (финское кино в "Горизонте")

Картина уже стояла в афише и расписании фестиваля, когда пришла новость о смерти Лембита Ульфсака. Эпизодическая роль в "Фехтовальщике" - его практически последняя киноработа, наряду, что характерно, с говорухинским "Концом прекрасной эпохи": два абсолютно противоположных по жанру и по идеологическому посылу опуса, связанные, однако, и местом действия (Эстония) и, отчасти, временем, в том смысле, что и "Фехтовальщик", и "Конец прекрасной эпохи" обращены в эсесеровское прошлое, только у Говорухина - концу 1960-х, а у Хярё - к началу 1950.

Главный герой Эндель Неллис приезжает из Ленинграда в глухой эстонский городок Хаапсалу и не без труда устраивается на работу в местную школу физруком. В качестве внеклассной нагрузки вредный директор обязывает его вести спортивный кружок, но скудный инвентарь школа делит с военной базой и заниматься детям нечем. Тогда Эндель организует тренировки по фехтованию, нарезав палок из камыша. В секцию записывается чуть ли не вся школа, мальчики и девочки - делать-то все равно нечего. Дедушка одного из учеников, Яна (его как раз Лембит Ульфсак играет), вспомнив о временах своей студенческой юности в Лейпциге до войны, извлекает из старого сундука настоящий фехтовальный костюм. А вскоре стараниями ленинградского друга в школу прибывает посылка с подержанным, но хорошим, профессиональным инвентарем. Дирекция школы пытается прикрыть занятия "чуждым рабочей молодежи" спортом, но опять-таки дедушка Яна на собрании вспоминает, что сам Карл Маркс фехтовал в молодости, и родители учеников голосуют за фехтование. Занятия продолжаются, а вскоре из газет дети узнают, что в Ленинграде проводится всесоюзный юношеский фехтовальный турнир. Они очень хотят поехать - но Энделю в Ленинграде появляться нельзя, оттуда он сбежал не из любви к учительству в провинции.

"Фехтовальщик" претендует на некий образ эпохи, и отнюдь не прекрасной. Эстония (а фильм только номинально финский, фактически копродукция Финляндии-Германии-Эстонии представляет из себя эстонское кино, где персонажи в соответствии с реалиями времени нередко переходят на русский язык) оккупирована, у большинства учеников родители убиты или высланы захватчиками. Наступает черед и дедушки Яна - у персонажа Лембита Ульфсака давно на сей случай собран чемодан. Перспектива концлагеря маячит и перед Энделем - оттого он бежал из Ленинграда. В Хаапсале у Энделя сразу завязывается роман со скромной, любящей и верной девушкой, которой беглец без сомнений признается, в чем его беда: 18-летним его призвали в свою армию нацисты, после войны он сменил фамилию Келлер на девичью материнскую и под ней жил в Ленинграде, но русские и под новой фамилией не дают ему покоя. Тем не менее пафос картины в том, что Эндель, не способный разочаровать детей и лишить их последней надежды (все остальное русские у них уже отняли - свободу, страну, родителей), едет с ними в Ленинград, будто Януш Корчак, отправляющийся в газовую камеру.

Вот тут, при всем сочувствии пафосу картины, у меня, конечно, многое вызывает недоумение. Потому что даже если не знать, что реальный Эндель, сравнительно недавно, в 1993 году, умерший уже после восстановления независимости Эстонии (а об этом сообщают финальные титры) позднее основал спортклуб, из которого выросла эстонская фехтовальная команда-чемпион, делается неуютно от того, как жертвы оккупантов участвуют в организованной этими же оккупантами деятельности, стараясь как бы честную игру вести с врагами. Более того, ленинградский турнир, несмотря на портреты Сталина и толпы МГБшников, поджидающих Энделя у выхода, проходит весьма мирно, в обстановке "дружбы народов", так, с инвентарем нового поколения, необходимым для допуска турниру, эстонским братьям охотно, с энтузиазмом помогают армянские товарищи - это ли не СССРовский идеал?! Дородный подлый русский детина Романов из Москвы все-таки вынужден в честной борьбе уступить первенство эстонской девочке Марте, выпущенной на соревнования запасной после того, как Ян был Романовым травмирован и выбыл из строя.

Православные фашисты тоже снимают подобное кино и в промышленных количествах - но, скажем, в "Матче" Андрея Малюкова герой Сергея Безрукова и компания играют с нацистами, во-первых, от безвыходности (они заключенные, какой у них выбор), а во-вторых, не на жизнь, а на смерть. В "Фехтовальщике", при всех оккупантских ужасах, вопрос стоит все-таки не столь остро. И вообще первым делом объявившись в школе Эндель заявляет, что при фехтовании главное - "держать дистанцию". Вот это мудро, вот это правильно - так отчего же он сам не держит, с какого перепугу лезет в пасть дракону, срывая защитную маску? А если русский "дракон" не так страшен, да и Энделя вскоре отпускают восвояси, и вообще беда лишь от Сталина, а умер Сталин - и фехтуйте себе, эстонцы, на здоровье, становитесь чемпионами - ради чего тогда вообще обращаться к подобным сюжетам? Как-то все мелко, и лицемерно, и двусмысленно.

"Фехтовальщик" с этой точки зрения смотрится как некий последыш советского детского кино - на студии "Таллинфильм" такое тоже в свое время снимали (запомнилось оно мне с детства как очень унылое в сравнении, например, с белорусскими или даже среднеазиатскими киносказками). Его критический по отношению к имперскому мифу заряд распыляется в сентиментальном благодушии, радость за спортивные победы юных персонажей вытесняет скорбь и гнев по поводу оккупации и террора. Можно ли представить подобное в упомянутом "Матче"? Малюков, стало быть, свою задачу отработал четче и честнее. А финско-эстонская картина предлагает некий компромисс: мол, да, оккупировали, убивали, ссылали - но это было давно и неправда, зато уж в фехтовании мы впереди планеты всей. Характерно, что самый неприятный из видных персонажей фильма, директор школы, с первых минут мешающий Энделю тихо жить, выискивающий на него "компромат", отправляющий запросы-доносы в Ленинград и в соответствующие конторы, к концу оборачивается всего лишь несчастным конформистом: "Я просто делают то, чего от меня ждут" - говорит он Энделю на лестнице, предлагая уйти от гэбистов черным ходом, другое дело, что Эндель не оставляет детей без опеки и героически возвращается, отрезая себе пути отхода. Эстонская команда побеждает русских, и директор с трибуны первым, громко, вслух, по-эстонски приветствует своих учеников - тут предполагаемая "сложность" образа оборачивается отсутствием убедительной логики, надуманностью и откровенной фальшью. Как в случае с совсем уж тупо, дежурно, неинтересно поданной "романтической" линией.

Вообще довольно уязвимая, даже по европейским меркам (русским-то по фигу над чем с попкорном поржать) идея выдвинуть в "жертвы сталинизма" героя, как ни крути - по призыву ли, вынужденно, без особой охоты - служившего в вермахте. Тогда надо эту мысль развивать с пониманием того, что при всех преступлениях нацизма он явился в первую очередь злокачественной реакцией на русскую имперско-милитаристскую агрессию и преступными, безнравственными средствами все-таки пытался что-то противопоставить империи, которая, в отличие от нацистской, угрожает человеческой цивилизации доныне, только теперь с ядерной бомбой и ей уже совсем никакой альтернативы не видно. Вот и эстонские киношники против этой прямой и явной угрозы выходят, словно несмышленые дети, помахивая своими тростниковыми шпажками - зрелище не то чтоб омерзительное, но и ничуть не трогательное, а по совести, скорее жалкое. Тогда лучше им вместо подобных "тренировок" и "учений" опять заранее, как персонаж Ульфсака, собрать чемоданы.
маски

"Сплит" реж. М.Найт Шьямалан в "35 мм"

Столь "зрительского" фильма у Шьямалана не было, пожалуй, со времен "Шестого чувства", которым он прославился так, что на протяжении последующих долгих лет гнал лажу и все-таки продолжал получать заказы от студий. Однако сколь ни лажовыми были "Таинственный лес" или "Девушка из воды" - а как ни странно, со временем они задним числом начинают вызывать больший интерес, чем сразу после премьеры - в них непременно обнаруживалось своеобразие и стиля, и мировоззрения Шьямалана, со всеми присущими ему достоинствами и слабостями. "Сплит" таков, будто снять его мог какой угодно средней руки мастеровитый режиссер - смотрибельный второсортный психоаналитический триллер, концепция которого абсолютно вторична вплоть до того, что моментами буквально повторяет сюжет, например, "Идентификации" Джеймса Мэнголда.

Только ближе к концу Шьямалан все же позволяет себе несколько нестандартный для набора жанровых клише, каким оказался в итоге долгожданный "Сплит", разворот от психоанализа в мистику, а вернее - в сказку, потому что фантастика у Шьямалана не "мистического" в сегодняшнем попсовом понимании, но именно "сказочного" свойства (что проявлялось и прежде, особенно в "Девушке из воды"). А совсем уж к финальным титрам еще и выводит на экран Брюса Уиллиса. Но Брюс Уиллис здесь, конечно - элемент декоративный. Вот Джеймс МакЭвой получил возможность развернуться как актер на всю катушку, и на новом уровне продемонстрировать свои невероятные возможности перевоплощения, пусть вместо 23 персонажей ему дали сыграть всего 5, да и те больше смахивают на пародии из студенческого капустника.

По сюжету персонаж МакЭвоя страдает "синдромом множественной личности". То есть не просто пресловутым "раздвоением", а бери круче - "личностей" в его Кевин аж 23! Когда-то с Кевином жестоко обращалась мать - у него, то есть, было трудное детство, ну да это уж как водится. Так постепенно в нем образовались конкурирующие друг с другом ипостаси. Однако прогрессивная старушка Флетчер, добрый доктор-психоаналитик, опекающий Кевина, придерживается убеждения, что эти "личности" - в принципе разные люди, сосуществующие и временами вытесняющие друг друга из одного сознания и даже из одного тела, вплоть до того, что химия организма подвергается изменениям (одна из личностей страдает диабетом - другие нет; у одной аллергия на пчел - у других нет и т.д.).

Тем временем, пока старушка Флетчер на международных интернет-конференциях доказывает, что у пациентов с "синдромом множественной личности" наблюдается не ущербность, а преимущество, максимальная полноценность в сравнении с "нормальными" людьми, Кевин похищает с автостоянки у торгового центра трех девушек-подростков. Одна из них отмечала день рождения, другая - ее лучшая подруга, третью, Кейси, пригласили, потому что иначе она бы обиделась, а так-то желанной гостей не считали, странная она какая-то. Отец именинницы вызвался отвезти всех по домам, получил по голове и остался валяться у багажника, а за руль сел похититель, усыпил девчонок и проснулись они запертыми в подвале.

Ну вроде бы стандартная схема. Далее тоже не слишком оригинально - собственная личность Кевина давно подавлена "альтернативными", среди них есть хорошие, правильные, вроде модника-дизайнера Барри, с которым и предпочитает иметь дело доктор Флетчер. Но есть и злоумышляющие - как любитель голых девочек или чопорная злобная стерва. С помощью девятилетнего дебиловатого мальчишки, которому тоже среди 23 альтернатив нашлось место, злодеи овладели Кевином безраздельно и намерены выпустить на свободу совсем уж глубоко запрятанного в сложной структуре личности Зверя, Чудовище, Монстра, а похищенные девочки обречены зверю-людоеду в жертву.

Попытки узниц бежать, занимающие значительную часть картины - самое по-зрительски увлекательное, но и самое банальное, что в ней есть. Несколько неожиданным оказывается, что "монстр", которого Орда (как называет сам Кевин и его "добрые" ипостаси весь набор сосуществующих в нем "личин") выпускает наружу, существует в действительности, и как физическая реальность - если для перевоплощения в женщину или ребенка герой МакЭвоя просто переодевается, меняет повадки, голос, интонации, пластику и т.д., то проявление монстра связано с настоящей трансформацией тела, оно становится крупным, жилистым, неуязвимым для пуль (!), а это уже, в общем, другая история и другой жанр. Апофеозом "страшной сказки" становятся попытки "заклясть" зверя, с помощью "волшебного слова", каковым должно послужить настоящее полное имя героя, "вернуть" Кевина и "вытеснить" Чудовища. Но заклятье, которое перед смертью успела на бумажке написать доктор Флетчер, в устах Кейси долго не действует, Монстр его преодолевает. Впрочем, с жанрами у Шьямалана всегда были сложные отношения - тем и интересен - поэтому тоже удивляться нечему.

Первым делом Зверь, конечно, задавит в объятьях, руками переломав ей кости, добрую старушку Флетчер, зашедшую навестить Кевина, вернее, Барри в его подвале (как водится в сказках, старушка пошла в подвал к чудовищу одна и никого о том не предупредила; потому что сочувствовала Кевину и любила модника Барри, а он, в моменты, когда брал верх над Ордой, слал ей отчаянные сообщения, просьбы о встрече, и доктор до последнего надеялась, что монстр не проявится). Именинницу и ее подружку тоже ждет лютая смерть. А вот "странную" Кейси людоед не тронет - почувствует в ней родственную душу: она страдала много! И действительно, не зря же через весь фильм проходят флэшбеки, отсылающие к детству Кейси, которая рано потеряла отца и попала под опеку дядюшки, став жертвой насилия с его стороны.

В общем, одну девчонку спасут, неуязвимый Зверь сбежит, в теленовостях все разъяснят про Зверя, Орду и т.д., заодно уточнив, что случилось все это в зоопарке, и множественность личности Кевина была обусловлена его обитателями (такое ощущение, что авторскую версию фильма сократили раза в три, так много в прокатной версии осталось намеков и обрывочных мотивов, никуда не развивающихся). А новости слушает за барной стойкой тот самый Брюс Уиллис - и такой эпилог, словно роспись, как бы удостоверяет личность режиссера, а то будто и не Шьямалан все это выдал: завсегдатаи бара вспоминают похожую историю, случившуюся 15 лет назад с неким человеком по прозвищу Стекло... тут оборачивается к камере Брюс Уиллис - и все, идентификация подтверждена?

Меня, поскольку психоаналитический триллер, построенный на мотиве раздвоения личности, один из моих любимых киножанров, в "Сплите" смутило многое, от неуместной здесь сказочной фантастики с трансформацией героя на физическом, телесном, клеточном уровне, до сомнительной иронии последнего кадра. Но больше всего - история с доктором Флетчер и ее прогрессивным подходом к проблеме. Вообще у меня много вопросов к подобным "зоозащитникам", оберегающим неприкосновенность разного рода зверья, доказывающим их перед людьми преимущества и людскую перед зверьем ущербность (хотя, конечно, если отвлечься от моральной и вообще от практической стороны проблемы и взглянуть на нее абстрактно - много правды в подобном подходе). Старушка в фильме, по крайности, за свои заблуждения поплатилась, бабкин скелет затрещал в лапах монстра, вскормленного при ее непосредственном благодушном попустительстве - но это тоже элемент сказочный. В действительности как раз такие благонамеренные прогрессивные старушки живут в тепле и сытости долго, а зверье, которое они сочувственно защищают, рвет зубами на клочья мясо не столь хорошо устроившихся и оттого уязвимых. Вот этот логический перекос в "Сплите", по-моему, куда нагляднее недостатков драматургии и стиля демонстрирует ущербность мышления Шьямалана, то есть того типа мышления, который Шьямалан пытается транслировать.
маски

Максим Галкин "Один за всех" в ГКД

Напрасно ддФ увещевал меня, что программа будет та же, что в Крокусе, куда мы вместе ходили осенью:

http://users.livejournal.com/-arlekin-/3463519.html

Я же точно знаю: у кого другого, а у Максима "той же" программы быть не может: при стандартном наборе готовых шуток, реприз и просто старых анекдотов он их перетасовывает и каждый раз подает так, что это уже нечто новое, словно в калейдоскопе. Да и суть его юмора у не в отдельных номерах или приколах, а том самом спонтанном "потоке" живой речи, которую при всем желании невозможно повторить. В Кремле получилось еще "спонтаннее", чем в Крокусе, благо там предполагалась телеверсия для Первого канала, а тут камер, кроме технических, откуда изображение выводилось на экран для балконов, не было. С другой стороны - волнение артиста ощущалось гораздо явственнее, при том что Галкин на кремлевской сцене не дебютант, он и сам вспомнил первым делом, что с сольниками выступает здесь уже 15 лет, и я тоже прекрасно помню программу "Непоследний герой", как раз весной 2002-го представленную - мы тогда с ним много общались, и я выспрашивал у него для анонса все возможные подробности задуманного шоу, типа "а как Киркоров, у которого свои сольники в ГЗЦК "Россия" теми же вечерами (еще стоял ГЦКЗ) успеет к тебе, чтоб принять участие с парой номеров?" или "а что будут делать в твоем концерте Петросян со Степаненко?" Петросян, между прочим, в той программе выступал зажигательно. Однако теперь Галкин действительно "Один за всех", и даже в зале не видно групп вип-поддержки, а на сцене - вообще никого, кроме Максима. При этом если в Крокусе концерт длился около двух с половиной часов без перерыва, то в Кремле - аж три с половиной, включая 25-минутный антракт, то есть чистого времени - около трех часов, больше полутора - первое отделение, и почти полтора - второе; в сущности, для артиста это "самосожжение" - никто сейчас так на эстраде не работает! Моя мама, которая со мной не впервые была на Галкине, и то удивилась - раньше программы были короче (и еще "животик" у Галкина разглядела под костюмом, но вот что забавно: я, по ее словам, "жирный как свинья" - а у Галкина, значит, "животик"!)

Раньше, правда, и Галкин выступал с сольниками в Москве регулярно. Но предыдущий, осенний, был первым за несколько лет. Нынешний кремлевский - после небольшого перерыва. И опять-таки сам Максим со сцены замечает - надо в Москве выступать чаще. Что очень верно - это, помимо разных выгод, отличный профессиональный тренинг, вот и сравнивая осенний концерт с весенним, нетрудно заметить, насколько сейчас все прошло еще живее, еще острее. Не потому, что Кремль, и не потому, что без камер, а просто, видимо, раскрепостившись, Галкин на удивление много выдал юмора политического. Не сатиры, а именно юмора, и ничего особо "неблагонадежного" - но сам факт изумляет, поскольку политический юмор на сегодняшней русскоязычной эстраде отсутствует как жанр и как факт, никто кроме Галкина не может себе позволить ничего кроме вымученных издевок над американцами и европейцами. У Галкина один только шедевральный скетч "Путин на "Давай поженимся" чего стоит - в нем, разумеется, ничего нет "антипутинского" или, наоборот, "запутинского", но сам контекст за себя говорит, и это безумно смешно. Впрочем, "Давай поженимся" - тоже номер-заготовка и мне знаком по осеннему концерту (я вот не уследил, остался ли он в телеверсии для Первого канала, которую Эрнст не решился выпустить в новогодние дни и задвинул на конец января). Ну да и Путин сам по себе - фигня, Путина и продажные квнщики могут любовно изображать, что лишь подтверждает его статус; но Галкин с кремлевской сцены говорит про мироточащие бюсты и запрещенные шествия - а про это даже в федеральных новостях стараются промолчать. Зато снова возникла пародия на Ренату Литвинову - казалось бы, персонаж свое отработал, осенью Галкин даже не упоминал Литвинову, а тут она снова засветилась, зазвездилась - и пародия "Литвинова о пластических операциях" снова актуальна. Или почти десятилетней давности воспоминания про концерт Мадонны - уж казалось бы давно приелись, но в новом контексте по-новому срабатывают. Но вот шутить про Пугачеву, Орбакайте и других "своих" детей Максим перестал - значит, понял, что не работает и просто глупо; наличие ума и вкуса - для эстрадных юмористов исключительно редкое качество, и по телешоу судя я уж грешным делом подумал, что у Галкина оно атрофировалось, а нет, на месте.

При таком подходе, с другой стороны, самые незначительные вариации тех или иных реприз не всегда выходят одинаково удачными, к примеру, пассаж про Борю Моисеева в Америке прозвучал совершенно иначе, при малозаметных вроде бы различиях словесных и интонационных, но в варианте Крокуса - мило и добродушно, при этом безумно смешно, а в кремлевском - грубо, меня, признаться, резануло, совсем не развеселило. Но и такие минусы - неизбежное продолжение особенностей стиля Галкина: это и не "стендап" в чистом виде, но и не стандартный эстрадный концерт с воспроизведением готовых наработок, это непосредственное общение с публикой - но строго (это меня особенно подкупает) в режиме монолога, с минимальным интерактивом, касающемся преимущественно моментов с вручением цветов или совместным фотографированием - а Галкин на все происходящее в зале очень остро реагирует, "четвертой стены" для него не существует; но со зрителями не заигрывает, и в нынешнем концерте лишь раз обратился к залу с вопросом, вернее, предложил для пародии на манеру пародий Винокура задавать ему вопросы, чтобы в ответе спародировать пародиста (кстати, этого момента в Крокусе тоже не было).

А вообще контакт артиста с залом у Галкина выстраивается не за счет прямого общения, не на выходах непосредственно в зал (на моей памяти никогда он не спускался в партер со сцены), но за счет того, что артист живет в том же информационном потоке, что и его целевая аудитория; и не ради лучшего взаимопонимания с публикой, а просто - как в естественной для себя среде живет. Малышева и Малахов, Литвинова и Жириновский и т.д. вплоть до дважды изнасилованной Дианы Шурыгиной (отдельного пародийного номера она, понятно, не заслуживает - но делать вид, что среди прочих уродливых явлений окружающей нас действительности нет еще и такого чуда-юда Галкин не может, и это правильно) или вездесущего Валерия Гергиева (упоминаемого попутно в связи с тем, что новых концертных залов не строят никому, кроме него - но зато он "тоже постоянно и рыбачит, и молится" - заодно вспомнили про ГЦКЗ, где Максим состоялся как артист, способный провести на сцене один целый вечер) - этот поток Галкин через себя пропускает, его в своем сумбурном, нарочито сбивчивом монологе выдает, показывает в смешном виде - а ведь это и на самом деле смешно! Что не мешает ему иногда все-таки попереключать регистры и, скажем, в "Дубинушке" или "Как молоды мы были" от пародийной - на условного Шаляпина или конкретного Градского - стилистики перейти далее к исполнению "от первого лица", к высказыванию от себя лично - следить за этими метаморфозами необычайно увлекательно.

Хотя самое интересное в программах Галкина - не завершенные концертные номера, не народные афоризмы в духе "можно ли добавлять в рассол святую воду?", а репризы-"перебивки", где он обращается к личному шоуменскому опыту, к байкам-анекдотам на материале своих гастролей, корпоративов - очевидно, что там есть место гротеску, гиперболизация, но подлинные, реально имевшие место события, узнаваемые несмотря на какие-то умолчания или трансформации имен фигуры - это, помимо политического юмора, тот эстрадный эксклюзив, который предлагает сегодня только Галкин, аналогов не имеющий. Я бы только осветителю кремлевскому, работавшему на этом вечере, выколол бы глаза за ту иллюминацию, которую он творил - временами артиста на сцене разглядеть в цветомузыке было совершенно невозможно.