March 25th, 2017

маски

"По ту сторону занавеса" ("Три сестры" А.Чехова), Александринский театр, реж. Андрий Жолдак

Даже от не менее грандиозных и пронзительных в своем роде кулябинских "Трех сестер" не остается ощущения настолько фатального, в масштабах космоса и вселенной, отсутствия счастья и невозможности любви, даром что у Кулябина чеховские персонажи общаются жестами, а у Жолдака все-таки словами, хоть и обрывочными. В 4015-м году в далекой галактике проводится эксперимент по реинкарнации, восстановлению мозга сестер Прозоровых, умерших в 1900-м. Процедура займет, может, и не один век, но через двести, триста лет, когда удается закачать в память сестер текст пьесы Чехова, обрывочные воспоминания обретают плоть (так что "воскрешенным" снова захочется "в Москву, в Москву", но до Москвы теперь - миллионы световых лет). И не только непосредственно из пьесы взятые, а начиная с родителей Прозоровых. Мать кричит "Домой!", всплывает и образ отца в варшавской богадельне с картонной короной на голове - Маша припоминает, что папа смотрел на нее, будто раздевал, и эти инцестуальные мотивы возникнут вновь, поскольку Вершинин четко ассоциируется у нее с отцом.

Вообще внимания каждой из трех сестер уделено не поровну. Больше всех - именно Маше (Елена Вожакина), и ее "треугольник" с Вершининым и Кулыгиным занимает в постановке особое место. Кульминацией в развитии этой "фигуры" становится эпизод, где после свидания с Вершининым наблюдавший любовников муж пытается изнасиловать Машу, приговаривая "люблю тебя, жену мою", и потом Маше придется неловко, на глазах у всех, подмываться над тазом. Вершинин (Игорь Волков) здесь - персонаж откровенно фарсовый, и подобно маскам комедии дель арте позволяет себе "импровизации" на тему "мы страдали, мы работали, вот четыре часа для вас наработали", обещает и другие спектакли, еще длиннее, про мамашу Кураж, потому что "главное, чтоб был кураж". А чего стоит сценка, обозначенная как "жена Вершинина готовится к шантажу"! Или событие, "которое могло быть, но не было" - Кулыгин (Виталий Коваленко) в сценке их свадьбы с Машей убивает Наташу. Развязка этой линии - фрагмент "бегство Вершинина", когда исполнитель роли, актер Волков, отклеивая накладные усы, скороговоркой, чтоб отделаться, увещевает Машу: "ты не забывай, ты пиши - в Варшаву, в Читу...", и мог бы добавить "на деревню дедушке", тоже ведь чеховское.

Линия Ирины (Олеся Соколова) прочерчена пунктиром, и здесь "треугольник" иного рода: Тузенбах и Соленый - оба юные, первый (Иван Ефремов) простоват, второй (Александр Шинкарев) по контрасту с ним утонченный, манерный, похожий на лондонского денди-эстета, на уайльдовского Дориана Грея (кстати, если Прозоровы умерли по Жолдаку в 1900-м, когда Чехов завершал "Трех сестер" - то, стало быть, в один год с Оскаром Уайльдом). Вторым по значимости после насилия супруга над Машей лично для меня моментом действа стал эпизод, помеченный титрами "убийство Соленым Тузенбаха в долине белых ландышей". Ольги из трех сестер в спектакле меньше всего, хотя энергетика Елены Калининой в этой роли такова, что когда ее героиня практикует телекинез и старается сдвинуть скамеечку для ног без контакта рук с предметом - кажется, что не получилось случайно и обязательно выйдет в следующий раз. Зато Наташа (та же Елена Калинина) "похожа на Ольгу" и в первом акте появляется наряженной как кабаретная танцовщица, собираясь прокатиться с Протопоповым на четверть часика. Кулыгин, который увещевал Наташу "не трахаться на стороне", ближе к концу процедуры сам начинает говорить Наташиными репликами.

Конечно, футуристическо-киберпанковский антураж (капсулы, боксы... препарированный мозг с датчиами в стеклянном "аквариуме", который можно подробно рассмотреть прежде, чем начнется "реставрация") и рамочный сюжет (операции над мозгом мертвых сестер) у Жолдака - театрально-игровой и разрабатывается им уже давно. Причем прошлогодние "Жолдак дримз" по Гольдони, и даже, может быть, антрепризная "Мадам Бовари", в целом такой Жолдак-лайт, на этом же направлении, пожалуй, заходили дальше и с этой точки зрения, как "фэнтези", смотрелись веселее. Расщепляя на атомы "Трех сестер" Чехова, Жолдак меньше внимания уделяет собственно "процедурным вопросам", здесь у него, особенно во втором действии, несмотря на то, что герои произносят чужие реплики, эпизоды следуют в произвольном порядке, смещаются и совмещаются временные планы (во втором действии появляется Чебутыкин-Семен Сытник, мать сестер дарит ему, своему любовнику, часы, которые он сразу разбивает - "такая дорогая вещь"...) и в происходящем с трудом угадывается даже на уровне отдельных сценок содержание первоисточника, упор сделан, как ни странно, все-таки на "внутренний", а не "внешний" сюжет. И поразительно, что чем больше энергии при распаде материала высвобождается, тем точнее оказывается передано состояние героинь Чехова, тем пронзительнее, на физическом уровне буквально, переживаешь как свою их боль. Которая стала бы совсем невыносимой, если б режиссер с артистами не напомнил "под занавес", что эксперимент все-таки художественный, а не биотехнологический: участники спектакля на поклонах обращаются к зеркалу, где отражаются зрительские ряды - и все вместе оказываются обитателями театрального "зазеркалья".

Публика сидит на сцене (в нашем случае это сцена МХТ), благодаря видеоинсталляции "зал" театра превращается то в волнующееся море, то в густой лес, на фоне этих пейзажей, с выдвигающимся из-за кулис нарочито театральным, почти "игрушечным", "кукольным" домиком, между двумя округлыми зеркалами справа и слева от сцены, разыгрывается - реконструируется - "память" сестер. И из стертых было, исчезнувших вместе с их органическими "носителями", с телами героинь, но искусственно восстановленных воспоминаний, обрывочных, но складывающихся постепенно во все более внятную историю, становится ясно, что невозможно с такой памятью существовать, что это ощущение отсутствия счастья невыносимо, убийственно: "надо жить" несовместимо с "если бы знать". У края сцены, там, где раскинулись над закрытыми чехлами рядами кресел виртуальные черно-белые леса и моря, сестры, уже снова 10-12-14-летние и забывшие, кто из них Ольга, а кто Ирина, падают под фонограммными "выстрелами". Эксперимент заканчивается, счастья нет, его не было и у предыдущих поколений, не будет ни через двести-триста, ни через две тысячи лет. А через двести тысяч лет, как сказал герой другой пьесы Чехова, ничего не будет.
маски

"По ту сторону занавеса" по "Трем сестрам" А.Чехова, Александринский театр, реж. Андрий Жолдак

Даже от не менее грандиозных и пронзительных в своем роде кулябинских "Трех сестер" не остается ощущения настолько фатального, в масштабах космоса и вселенной, отсутствия счастья и невозможности любви, даром что у Кулябина чеховские персонажи общаются жестами, а у Жолдака все-таки словами, хоть и обрывочными. В 4015-м году в далекой галактике проводится эксперимент по реинкарнации, восстановлению мозга сестер Прозоровых, умерших в 1900-м. Процедура займет, может, и не один век, но через двести, триста лет, когда удается закачать в память сестер текст пьесы Чехова, обрывочные воспоминания обретают плоть (так что "воскрешенным" снова захочется "в Москву, в Москву", но до Москвы теперь - миллионы световых лет). И не только непосредственно из пьесы взятые, а начиная с родителей Прозоровых. Мать кричит "Домой!", всплывает и образ отца в варшавской богадельне с картонной короной на голове - Маша припоминает, что папа смотрел на нее, будто раздевал, и эти инцестуальные мотивы возникнут вновь, поскольку Вершинин четко ассоциируется у нее с отцом.

Вообще внимания каждой из трех сестер уделено не поровну. Больше всех - именно Маше (Елена Вожакина), и ее "треугольник" с Вершининым и Кулыгиным занимает в постановке особое место. Кульминацией в развитии этой "фигуры" становится эпизод, где после свидания с Вершининым наблюдавший любовников муж пытается изнасиловать Машу, приговаривая "люблю тебя, жену мою", и потом Маше придется неловко, на глазах у всех, подмываться над тазом. Вершинин (Игорь Волков) здесь - персонаж откровенно фарсовый, и подобно маскам комедии дель арте позволяет себе "импровизации" на тему "мы страдали, мы работали, вот четыре часа для вас наработали", обещает и другие спектакли, еще длиннее, про мамашу Кураж, потому что "главное, чтоб был кураж". А чего стоит сценка, обозначенная как "жена Вершинина готовится к шантажу"! Или событие, "которое могло быть, но не было" - Кулыгин (Виталий Коваленко) в сценке их свадьбы с Машей убивает Наташу. Развязка этой линии - фрагмент "бегство Вершинина", когда исполнитель роли, актер Волков, отклеивая накладные усы, скороговоркой, чтоб отделаться, увещевает Машу: "ты не забывай, ты пиши - в Варшаву, в Читу...", и мог бы добавить "на деревню дедушке", тоже ведь чеховское.

Линия Ирины (Олеся Соколова) прочерчена пунктиром, и здесь "треугольник" иного рода: Тузенбах и Соленый - оба юные, первый (Иван Ефремов) простоват, второй (Александр Шинкарев) по контрасту с ним утонченный, манерный, похожий на лондонского денди-эстета, на уальдовского Дориана Грея (кстати, если Прозоровы умерли по Жолдаку в 1900-м, когда Чехов завершал "Трех сестер" - то, стало быть, в один год с Оскаром Уайльдом). Вторым по значимости после насилия супруга над Машей лично для меня моментом действа стал эпизод, помеченный титрами "убийство Соленым Тузенбаха в долине белых ландышей". Ольги из трех сестер в спектакле меньше всего, хотя энергетика Елены Калининой в этой роли такова, что когда ее героиня практикует телекинез и старается сдвинуть скамеечку для ног без контакта рук с предметом - кажется, что не получилось случайно и обязательно выйдет в следующий раз. Зато Наташа (та же Елена Калинина) "похожа на Ольгу" и в первом акте появляется наряженной как кабаретная танцовщица, собираясь прокатиться с Протопоповым на четверть часика. Кулыгин, который увещевал Наташу "не трахаться на стороне", ближе к концу процедуры сам начинает говорить Наташиными репликами.

Конечно, футуристическо-киберпанковский антураж (капсулы, боксы... препарированный мозг с датчиками в стеклянном "аквариуме", который можно подробно рассмотреть прежде, чем начнется "реставрация") и рамочный сюжет (операции над мозгом мертвых сестер) у Жолдака - театрально-игровой и разрабатывается им уже давно. Причем прошлогодние "Жолдак дримз" по Гольдони, и даже, может быть, антрепризная "Мадам Бовари", в целом такой Жолдак-лайт, на этом же направлении, пожалуй, заходили дальше и с этой точки зрения, как "фэнтези", смотрелись веселее. Расщепляя на атомы "Трех сестер" Чехова, Жолдак меньше внимания уделяет собственно "процедурным вопросам", здесь у него, особенно во втором действии, несмотря на то, что герои произносят чужие реплики, эпизоды следуют в произвольном порядке, смещаются и совмещаются временные планы (во втором действии появляется Чебутыкин-Семен Сытник, мать сестер дарит ему, своему любовнику, часы, которые он сразу разбивает - "такая дорогая вещь"...) и в происходящем с трудом угадывается даже на уровне отдельных сценок содержание первоисточника, упор сделан, как ни странно, все-таки на "внутренний", а не "внешний" сюжет. И поразительно, что чем больше энергии при распаде материала высвобождается, тем точнее оказывается передано состояние героинь Чехова, тем пронзительнее, на физическом уровне буквально, переживаешь как свою их боль. Которая стала бы совсем невыносимой, если б режиссер с артистами не напомнил "под занавес", что эксперимент все-таки художественный, а не биотехнологический: участники спектакля на поклонах обращаются к зеркалу, где отражаются зрительские ряды - и все вместе оказываются обитателями театрального "зазеркалья".

Публика сидит на сцене (в нашем случае это сцена МХТ), благодаря видеоинсталляции "зал" театра превращается то в волнующееся море, то в густой лес, на фоне этих пейзажей, с выдвигающимся из-за кулис нарочито театральным, почти "игрушечным", "кукольным" домиком, между двумя округлыми зеркалами справа и слева от сцены, разыгрывается - реконструируется - "память" сестер. И из стертых было, исчезнувших вместе с их органическими "носителями", с телами героинь, но искусственно восстановленных воспоминаний, обрывочных, но складывающихся постепенно во все более внятную историю, становится ясно, что невозможно с такой памятью существовать, что это ощущение отсутствия счастья невыносимо, убийственно: "надо жить" несовместимо с "если бы знать". У края сцены, там, где раскинулись над закрытыми чехлами рядами кресел виртуальные черно-белые леса и моря, сестры, уже снова 10-12-14-летние и забывшие, кто из них Ольга, а кто Ирина, падают под фонограммными "выстрелами". Эксперимент заканчивается, счастья нет, его не было и у предыдущих поколений, не будет ни через двести-триста, ни через две тысячи лет. А через двести тысяч лет, как сказал герой другой пьесы Чехова, ничего не будет.