March 21st, 2017

маски

оркестр "MusicaAeterna", дир. Теодор Курентзис, сол. Дмитрий Синьковский в БЗК: Моцарт, Бетховен

Два мира - две системы. Два подряд концерта в Большом зале консерватории. Один - собственно консерваторский, приуроченый к дню рождения Святослава Рихтера, выступают профессор Михаил Воскресенский и его ученики, играют Баха, Шнитке, премьеру Курбатова. Следом за ним - Теодор Курентзис со своим пермским коллективом и Дмитрием Синьковским в качестве солиста-скрипача (на втором бисе еще и выступившем как контртенор), в программе Моцарт и Бетховен. На первом зал более-менее заполнен возрастной консерваторской аудиторией при минимальных ценах на билеты, на втором переполнен при ценах совершенно несуразных (до 20 000 продавали по номиналу, по чем перепродавали уже не следил). Кто не понимает, что такое настоящий, а не назывной и не показной аншлаг, хотя бы ради этого должен разок прийти на Курентзиса и посмотреть, как выглядит зал, при сравнительно небольшом числе вип-приглашенных проданный вчистую (по безумным, опять-таки, ценам) - когда тем, у кого нет "законного" места, реально негде сесть. Хорошо разрешают стоять - первое отделение я, поскромничав (свободные сиденья остаются всегда, мало ли по какой причине владелец заранее купленного билета, пусть и задорого, не может прийти; проблема в том, что при настоящем аншлаге на это сиденье конкурс образуется выше, чем на факультет международной журналистики МГИМО), честно подпирал стенку, а вернее запертую снаружи дверь в партер, все первое моцартовское отделение. На втором, и тоже не сразу, шлепнулся на освободившийся стул рядом с Наташей Зимяниной - Наташа сама ушла после первой части 3-й симфонии Бетховена, спешила на метро, и потом уже стало чуть легче. Но что характерно - уходивших "на метро" набралось считаные единицы (да и то: заплатив 10-20 тыщ за билет, не такси ли экономить?!), за время концерта ни разу - даже после часа ночи !!! - ни у кого не звонил мобильник; фотографировали на телефоны и планшеты активно, но опять же, отключив звук; в перерывах между частями произведений, конечно, хлопали (но на концерте, посвященном Рихтеру, точно так же хлопали...), а порой и в случайную паузу прямо внутри части - скорее от избытка чувств, чем по незнанию, но одно другому не мешает. В общем, Курентзис аккумулирует вокруг себя определенную энергию, создает поле, среду - специфическую, где собственно музыка оказывается если и главной, то вовсе не единственной составляющей. Его выступления - безусловно события, но не безусловно музыкальные в чистом виде. Это и интересно, и немножко смешно, и где-то противно - но необыкновенно увлекательно как опыт.

Если все-таки рационально отбросить контекст и сосредоточиться собственно на исполнении - то вопросов и сомнений останется не меньше, а больше. 25-я симфония Моцарта прозвучала в варианте, близком к кроссоверу. В своем роде - неплохо и даже здорово. Очень энергично, по-"рок-н-ролльному". С "забойной" первой частью, с салонно-манерной медленной второй - в чисто музыкальном аспекте неинтересно и бессмысленно, я бы сказал, но ничуть не занудно, живо, эффектно, завлекательно. Очень скептически я воспринял сыгранный Синьковским 4-й концерт Моцарта - в салонно-манерном духе, с показушно-"утонченными" нюансами - так невозможно, неприлично, по-моему. Импровизированная "ритм-секция" контрабасистов, в финале хлопающих ладонями плашмя по струнам, чтоб скрипачу сподручнее плясалось - дирижерское ноу-хау. Ну "парные танцы" дирижера с солистом - это уж как водится; Синьковский - сам себе дирижер, и временам словно стремился перехватить у Курентзиса инициативу в управлении оркестром. Вот уж действительно этому цирку не хватало для полноты картины цыган с ученым медведем. Второе отделение - несколько иного сорта, хотя бетховенская 3-я "Героическая" симфония в версии Курентзиса по настроению приблизилась к "Пасторальной", а по сути вышла "лихорадочной", по крайней мере первая часть, когда уж на что я отстраненно все воспринимаю, а дошел почти до трясучки в буквальном, физическом смысле. Курентзис придал Бетховену, с одной стороны, "моцартовской" (опять-таки как Курентзис понимает Моцарта) легкости, с другой - современной интонационной динамики. Но далее следует "траурный марш", и какие бы tenuto, diminuendo, pianissimo не вымучивал Курентзис из оркестра - лишь подчеркивал этим надуманность, нарочитость "трагизма". Ну не способен Курентзис мыслить "трагически" - может это и неплохо, зачем же себя и оркестр насиловать? Уж если, к примеру, Плетнев смотрит на мир, на жизнь, на человечество без иллюзий - так у него и всякая простенькая веселенькая музыка отсвечивает апокалиптическим откровением, возьмет да и невзначай разверзнется адской бездной. А у Курентзиса и Шестая симфония Малера (которую я прошлым летом в июльской духоте тоже слушал стоя у стенки) звучит как пионерский марш - ну так человек воспринимает действительность, это не плохо и не хорошо, это его уникальная особенность как художника. И тут вдруг во второй части 3-й симфонии Бетховена включается искусственный, наигранный, фальшивый "траур" - не убеждает ничуть, чем сильнее старания - тем меньше результата, при том что технически сыграно отменно. Конечно не сравнить с консерваторским коллективом Левина, где-то не дотягивающем до совершенства - но помимо того, что Левин у меня вызывает своей деятельностью (дирижерской, педагогической, организаторской) безоговорочный пиетет, его выступления во мне отзываются на совсем ином уровне еще и потому, что там нет ничего, кроме музыки, лучше или хуже сама музыка (Шнитке или Курбатов), лучше или хуже она исполнена, но это музыка и только музыка. У Курентзиса в довесок к музыке идет еще много всего. И речь не просто о "светской" составляющей с Евгением Мироновым в кепочке и Чулпан Хаматовой с ним под ручкой, непосредственно в "исполнении" тоже музыка идет "с примесью" - пафоса, наигрыша, самолюбования, демонстрации. Ну не может Курентзис сыграть "траур", он не понимает, не знает, что это, как это - зачем же "придумывать"? Сыграл бы как он чувствует - что, ему, пожалуй, удалось в случае с Шестой симфонией Малера, об исполнении которой много спорили, но она прозвучала, видимо, так, как Курентзис ее "слышит":

http://users.livejournal.com/-arlekin-/3387224.html

"Героическую" симфонию Бетховена, не берусь судить из каких соображений, Курентзис "придумывал", и это, при всех объективных достижениях оркестра и дирижера, было слишком очевидно, и в подчеркнуто-легком аллегро, и в "изысках" второй части, и в получившимся проходным, несмотря на технический блеск, скерцо. Вспомнилось, как недавно, в начале сезона, 3-ю симфонию Бетховена в редакции Малера исполнял Владимир Юровский с ГАСО, тоже небесспорно, но "лирично", личностно, почти интимно:

http://users.livejournal.com/-arlekin-/3440254.html

У Курентзиса - наоборот, все напоказ, на "витрину". Пожалуй, финал местами удался в том смысле, что Курентзис в нем позволил себе быть тем, кем является на самом деле - рок-звездой, а не академическим музыкантом: вульгарно, но захватывающе! А потому что искренне, от души.

И уж точно Курентзису не стоило, извиняясь за задержку с началом концерта (вместо 22.30 - в одиннадцать с копейками), перекладывать ответственность на коллег, заявляя ничтоже сумняшеся, что, мол, предыдущий концерт "затянулся". Как раз Левин и консерваторский оркестр время свое и чужое ценили и берегли, начали со стандартным десятиминутным "припуском", уложились в два часа - к моменту окончания их выступления со всеми овациями и поднесениями букетов Воскресенскому, Курбатову и остальным, еще не все музыканты Курентзиса доехали из аэропорта до консерватории, в этом Курентзис, к сожалению, начинает походить на Гергиева в его худшие периоды. Зато правило "мы позже начали, поэтому раньше закончим" для Курентзиса не существует. Двадцать минут второго ночи - самое время для биса, пол-партера после оваций уже разошлось, и Курентзис объявляет увертюру к "Свадьбе Фигаро", сделанное без микрофона объявление (Курентзис все-таки еще и с акцентом говорит) мало кому удается разобрать, но музыку оставшаяся часть публики узнает с первых тактов и начинает хлопать, как если бы Алла Пугачева после презентации нового альбома вышла с "Не отрекаются любя". Бисовый Моцарт проходит на ура, с искрами и брызгами, но полвторого ночи - самое время для следующего биса, и Курентзис напоминает, что через два дня у него следующий ночной концерт с музыкой Рамо (на который, кстати, дорогущие билеты еще не все распроданы), так что кстати получается сделать "переход" от одной программы к другой, тем более, Рамо предполагается исполнять "аутентично", а тут остается возможность сыграть на инструментах строя более современного; поэтому снова появляется на сцене Синьковский и как контртенор с оркестром Курентзиса поет барочную арию - знающие люди говорят (я к этому времени обалдел от происходящего уже настолько, что не чаял вернуться за кулисы и ебнуть обещанного мне перед началом коньяка) и пел-то он не Рамо, а вовсе даже Генделя, из "Роделинды" (чудесной, кстати, оперы - мне посчастливилось два раза ее послушать в Большом, пока не сняли). После такого уже и расходится неохота, да и некуда - у консерватории толпа, кто ждет такси (а какие такси, когда их вызвано примерно столько же, сколько было народу в зале, то есть пару тысяч, а с тех пор, как город стал ближе, на Никитской двухполосное движение), кто уже просто так стоит, дождик опять же закончился - вот такое создает Курентзис вокруг себя поле, и в этом определено есть свой стиль, своя эстетика, свой прикол.
маски

Шостакович и Сен-Санс в БЗК: РНО, дир. Михаил Плетнев, сол. Иван Почекин

Почему-то Плетнев с Шостаковичем слабо ассоциируется, а начинаешь вспоминать - именно Плетнев наиболее последовательно обращается к самым крупным и мрачным оркестровым произведениям Шостаковича: 14-я симфония, 10-я симфония, совсем недавно - редкая и феноменально, на уровне Откровения реализованная 4-я симфония:

http://users.livejournal.com/-arlekin-/3520762.html

Второй скрипичный концерт Шостаковича укладывается в ту же линию, хотя без Откровения на сей раз, пожалуй, обошлось. Иван Почекин играл старательно, точно, но, как мне показалось, не вполне уверенно и, по правде говоря, не слишком интересно. За "героя" в этой симфонический мистерии выступил скорее не солист, а оркестр, вместе с дирижером прошедший "долиной смертной тени" и "убоявшись зла" - ибо оставлен Господом. Нетрудно упрекнуть плетневскую версию концерта в отсутствии драматургического развития, ярко выраженных контрастов - но в некоторой кажущейся "монотонности" у Плетнева есть своя логика, и сугубо музыкальная, и, шире, мировоззренческая: когда перед глазами проходят посмертные видения, какое может быть развитие? Развитие - в жизни, а потом - лишь ощущение фатального тупика. Даже в финале, где вроде бы и переходы в мажор присутствуют, и темп хочешь-не хочешь задается относительно быстрый (по плетневским меркам, конечно), выхода не просматривается, и спады напряжения означают не умиротворение, но бессилие, а кульминации - не прорыв, но последний всплеск.

Откровение, однако, ожидало после антракта - хотя вроде Третья симфония Сен-Санса его ну совсем не предполагала: сладенький французский романтизм, достаточно популярная вещь, ярко-мелодичная, эффектная, "с органом" опять же. Но и у Сен-Санса орган не просто так, не только для пущей красоты звучания добавлен, а у Плетнева это и подавно гораздо больше, чем просто дополнительная краска в партитуре. Вслед за предельно беспросветным Шостаковичем (а для Плетнева смысловые "рифмы" между номинально самостоятельными номерами программы всегда важны не меньше, чем связи внутри каждого произведения) Сен-Санс воспринимался с некоторым облегчением, как некий "указатель" все на том же скорбном пути. Тем не менее и самые "духоподъемные" эпизоды симфонии лишь подчеркивали, что торжественный пафос произведения едва ли определяется победой жизни над смертью, человека над судьбой, индивидуального начала над безличной стихией. Чем пафоснее - при все-таки неизменно сдержанных, фирменных "плетневских" кульминациях (там, где другой дирижер выжал бы из оркестра всю мощь, МВ ее лишь обозначал и тут же "прибирал") звучала симфония, тем явственнее в ней, особенно в финальном "хорале", слышалось, что если это и торжество, то оно где-то высоко над людскими, земными горестями и радостями, его невозможно воспринимать на уровне простой человеческой эмоции, тут нечто совершенно иное. И орган (Константин Волостнов) в сочетании с роялем, пусть и в качестве "оркестровых" голосов, а не солирующих инструментов, придавал симфонии характер мистерии, почти мессы - без каких-либо, что примечательно, внешних атрибутов, без литературной программы, без вокальных партий, без, наконец, парамузыкальных (ныне столь модных) "примочек", исключительно за счет дирижерской интерпретации.