January 20th, 2017

маски

человек не может не дышать: "Все кончено" Э.Олби в МТЮЗе, реж. Кама Гинкас

Шутка "куда девалось солнышко? оно, конечно, умерло!" может и не имеет прямого отношения к детскому спектаклю, выпущенному Гинкасом по сказке собственного сочинения минувшей осенью в пространстве "флигеля" (тем более что я туда так до сих пор и не дошел, судить не берусь), но его творчество в целом она характеризует, пусть и в иронической формулировке, довольно точно. Кажется, после "Дамы с собачкой" - то есть за полтора десятка лет - у Гинкаса не было спектаклей без "летального исхода", за исключением "Кто боится Вирджинии Вулф?", где никто не умирал, если не считать, правда, гибели сына героев (но воображаемого, придуманного) и родителей Джорджа (что опять-таки было давно и неправда). Некую "незавершенность" сюжета восполняет новая постановка Гинкаса по Олби, которую легко воспринять как своего рода "сиквел", хотя сюжетно пьесы "Кто боится Вирджинии Вулф?" (1961-62) и "Все кончено" (1971) не связаны никак.

"Все кончено" когда-то шла в советском МХАТе 1970-х с участием "легендарных стариков", есть запись 1980 года, где персонажами Олби можно видеть Марка Исааковича Прудкина, Ангелину Иосифовну Степанову, Марию Ивановну Бабанову, Михаила Пантелеймоновича Болдумана и др. Но про Степановну с Бабановной в связи с премьерой Гинкаса спокойнее, ей-богу, не вспоминать (помимо прочего использовались разные переводы: в МХАТе - Треневой, в МТЮЗе - Демуровой), а вот от ассоциаций с "Вирджинией Вулф" не уйти. Премьера "Кто боится Вирджинии Вулф?" состоялась больше двух лет назад, но я пересматривал спектакль - в четвертый раз уже - сравнительно недавно, в начале осени, и аккурат накануне умер автор пьесы:

http://users.livejournal.com/-arlekin-/3427458.html

У героев "Кто боится Вирджинии Вулф?" не было - и "не могло быть" (уж почему, о том можно толковать отдельно) детей. У героя "Все кончено, который умирает, есть сын и дочь, а помимо жены еще и любовница. При этом роль жены опять досталась Ольге Демидовой, а вот ее партнер по "Вирджинии Вулф" Игорь Гордин в спектакле не занят вовсе, и учитывая статус Гордина в программных постановках Гинкаса, отсутствие актера - факт почти столь же знаковый, как и его присутствие. Не говоря уже о том, что "Все кончено" вписался в ровно то же пространство, что и "Вирджиния Вулф" - буквально: то же фойе, те же розовые стены и зеленые портьеры, те же кожаные кресла и диваны, чуть иначе расставленные, и даже черно-белая абстракция на правой - от лестницы - стене обнаруживается на прежнем, привычном месте, под лампой-подсветкой. Разве что пьют здесь не виски со льдом, а кофе из термоса, поэтому барная стойка отсутствует, зато в центре пространства размещается большой квадратный стол, больше похожий, впрочем, на музейную витрину за счет углубления в столешнице, покрытой оргстеклом. Музыкальное сопровождение снова сведено к минимуму, несколько раз включается фонограмма 18-й сонаты Шуберта - и все.

Доходящий до аскетизма минимализм проявляется не только в оформлении, но и в способе актерского существования, и в этом направлении мэтр Гинкас с его классической школой режиссуры и полувековым опытом где-то парадоксально сближается стилистически с самыми радикальными новейшими формами т.н. "пост-драматического" театра. А за счет еще и тождественности проблематики, и и даже внешних сюжетных параллелей "Все кончено" Гинкаса обнаруживает сходство, к примеру, с "Юбилеем ювелира" Богомолова -

http://users.livejournal.com/-arlekin-/3040183.html
http://users.livejournal.com/-arlekin-/3040493.html

- вплоть до того, что там и тут непременно какая-нибудь глухая старая свинья, улучив наиболее проникновенный, тишайший момент, зашипит из пятого ряда: "Я не слышу ничего!" И пускай Кама Миронович сколько угодно думает, что Богомолов - это не театр, общего между ними - именно между этими двумя - гораздо больше, чем оба, вероятно, полагают. Только у Гинкаса внешняя отточенная, почти до "стерильности" форма все-таки наполняется, помимо рационального, концептуального, патологоанатомического понимания природы человека, еще и эмоциональным, психологическим содержанием, не ограничиваясь постановкой вопроса, обозначением темы, решением ее через внешние, знаковые детали. И все-таки вопросы - одни и те же, универсальные.

Человек смертен, и смерть рядом, она рядом всегда, вне связи с возрастом и здоровьем - это ведь не секрет, а общеизвестная истина, не так ли? Почему же невозможно к смерти подготовиться, как получается, что она оказывается неожиданной? Рядом с умирающим в пьесе Олби собрались близкие - жена, давно оставленная нынешним без пяти минут покойником ради любовницы, эта самая любовница, взрослые сын и дочь, друг-адвокат, он же любовник брошенной жены, семейный врач, пользовавший еще родителей умирающего... Долго-долго они ждут смерти того, кто находится за стенкой, пугаются при вестях о временной остановки сердца, как будто и надеются на лучший исход, попутно выясняя отношения друг с другом в настоящем и в прошлом, а объявит врач "все кончено" - и пьеса даже не завершается, но обрывается внезапно.

Дочь в панике от того, что у отцовского смертного одра помимо ее матери присутствует женщина, которая его от нее увела - но "она нам своя", объясняет жена. Ее любовник-адвокат тоже на месте и при деле - ради этой связи он бросил свою жену, та спилась и сошла с ума. Любовница похоронила двух собственных мужей... - вообще смертей в пьесе много, начиная с того, что сиделка - а она тут самая посторонняя, и та чувствует себя как дома - вспоминает аж про "Титаник". Ну положим "Титаник" - образ хрестоматийный, считай мифологический; но в пьесе Олби, и как раз в тексте роли Сиделки, встречаются еще реалии, привязывающие действие к конкретному историческому периоду - упоминаются, например, Кеннеди, хотя и фамилия Кеннеди каждому да что-то говорит нынче, вот с Мартином Лютером Кингом уже сложнее, с папой Иоанном Двадцать Третьим и подавно - однако Гинкас, сделавший порядочно купюр в "Кто боится Вирджинии Вулф?", касающихся сходной конкретики (культурной, географической, исторической), в тексте "Все кончено" такого рода детали не трогает, оставляет. Пьеса и с ними слишком схематична, она в чем-то схожа с символистскими драмами начала 20-го века (упоминание Метерлинка в первых строках дает подсказку), в чем-то с французским абсурдом середины века - Гинкасу абсурд ближе символизма, и беспросветно-мрачное, в чтении попросту муторное сочинение Олби у него местами больше смахивает на комедию, как и "Вирджиния Вулф").

То есть схематизм образов, ущербность драматургии режиссер эксплуатирует как осмысленный стилистический прием (я не считаю, что такой подход предполагался автором). Другое дело, что не всем актерам с легкостью удается удерживать свою энергию в жестком графичном рисунке, предложенном режиссером. Сложнее остальных - исполнителям мужских возрастных персонажей, Игорю Ясуловичу-Врачу и особенно Валерию Баринову-Другу, Баринову так и вовсе негде развернутся, и его многоцветная палитра постоянно просвечивает через режиссерский черно-белый фильтр. Молодым проще в том плане, что их персонажи и по сюжету пьесы, и по замыслу постановщика явно меньше скованы, так что нервный сын "хипстерского", как сказали бы сегодня, типажа (Илья Смирнов, в альтернативном составе - Арсений Кудряшов) и склонная к эскападам дочка (Анна Ежова, в очередь - София Сливина) в естественном проявлении эмоций не стесняются. А когда дочь в финале первого акта впустит скопившихся у дома фоторепортеров ("покойник" - человек богатый, знаменитый, даром что и безымянный, как все действующие лица пьесы), относительная монотонность интонаций и статика мизансцен вдруг взорвутся, само пространство разомкнется, трансформируется - придут в движение боковые зрительские трибуны (где я обычно сижу на "Вирджинии Вулф", но на премьере "Все кончено" мое место оказалось по центру "стационарного" первого ряда), поедут вместе с сидящими на них, ворвутся, как черти, репортеры-массовка с аппаратами - однако спустя четвертьчасовой перерыв к началу второго акта снова и предметы на месте, и персонажи, и течение времени ожидания конца восстановлено.

Главная, а с годами может быть и единственная актуальная для Гинкаса тема - предел, поставленный человеку, наложенный на него обществом, природой, Богом, собственными комплексами. Гинкас говорил, отталкиваясь от воспоминаний детства в Вильнюсском гетто, что пределы он осознал очень рано - и очень жесткие: "Геке не разрешает" (Геке - начальник гетто):

http://users.livejournal.com/-arlekin-/3305848.html

А экзистенциальное назначение человека - пределы преодолевать. Но смерть - единственный предел, с которым человек ничего не может поделать, и до сих пор. Даже пол современные технологии помогают менять, даже возраст если уж не уменьшать, то внешне скрадывать; можно отказаться от семьи, сменить гражданство и место жительства, отречься от нации - сколько мы видим, к примеру, перешедших из комсомольцев в православие евреев, воцерковляющихся, записывающихся в казаки, причем, как водится, сразу в есаулы, и поучающих всех вокруг, сколь велика Россия, до чего же прекрасно быть русским и что никак нельзя было бы выжить без Сталина?! Однако умирать придется и им - они словно забыли про это, но Геке про них не забыл. И вот в спектакле "Все кончено" около трех часов кряду ведутся беседы о смерти в ближайшем присутствии потенциального мертвеца - а единственным вопросом, имеющим практическое значение, остается "черви или огонь?" - похороны или кремация? Остальное - лишь слова, на несколько часов оттягивающие секунду, когда врач выйдет и скажет: "все. кончено."

Я для себя отметил сходство на уровне ряда внешних признаков спектаклей Гинкаса (не всех, но этого в частности, если не в первую очередь, наряду с "Вирджинией Вулф") с принципами т.н. "постдраматического театра", но внешние совпадения можно оставить в стороне, а есть смысл, по-моему, зацепиться за само понятие, какое значение в него не вкладывай. Применительно к драме любят говорить о "жизни человеческого духа" на сцене, но Гинкас в своих спектаклях чаще являет "смерть человеческого духа", когда все конечно давно, прежде, чем началось - да и было ли? Его театр не просто "постдраматический", а какой-то "пост-трагический", трагедия у него нередко травестируется, подменяется или по меньшей мере сопровождается, на контрапункте, фарсом (впрочем, это еще от Шекспира повелось, и неслучайно же одним из важнейших, выношенных замыслов Гинкаса последних лет был спектакль "Шуты Шекспировы", увы, мало кем оцененный и быстро сошедший с репертуара). Но спустившийся с котурнов трагический герой все же обыкновенно представлен на сцене во плоти, будь то Медея, обе К.И. (достоевская и лесковская), декабристы, Роберто Зукко и т.д. Исключение до сих пор составлял Пушкин, в композиции "Пушкин. Дуэль. Смерть" как персонаж отсутствующий, существующий в разговорах близких (куда девалось солнышко русской поэзии?), так и в нынешней премьере по Олби настоящий "главный герой" умирает за стенкой, невидимый не только публикой, но и родней, которую к нему не допускают врач с сиделкой. И в сущности, при всем, казалось бы, трагическом напряжении ситуация довольно-таки нелепая - этому абсурду (жена тем временем задушевно откровенничает с любовницей, дочка впускает в дом к умирающему отцу фотографов с улицы) Гинкас не старается добавить бытовой достоверности, наоборот, заостряет его, подчеркивает условность, комический оттенок многих диалогов за счет резкой, сухой, отстраненной игры актеров (это тоже идет от "Вирджинии Вулф").

Наиболее отчетливо и последовательно задача, стоящая перед актерами, воплощается в двух главных женских ролях. Вернее, стоит сказать - в трех, потому что образ сиделки не менее важен - Виктория Верберг, особенно когда появляется с сигареткой (это в доме умирающего - кроме нее никто себе не позволяет, а она заодно намекает, что и выпить не грех), служит для всего актерского ансамбля своеобразным камертоном цинизма, бесстрастности, принятия как свершившегося факта пока еще только ожидаемой смерти (причем в советском мхатовском спектакле присутствовал социальный оттенок - мол, буржуи порочны и бесчувственны, но лицемерны и сентиментальны, а женщина из народа - она ж настоящая... У Гинкаса она тоже "настоящая", но совсем в ином, противоположном качестве - в ней общечеловеческое бесчувствие за счет того, что умирающий пациент ей чужой, посторонний, доходит до проявлений абсолютных, а "родственники" как бы где-то что-то еще переживают болезненно). И все-таки не будет большим преувеличением сказать, что "партитура" спектакля в первую очередь выстраивается вокруг дуэта Ольги Демидовой-Жены и Оксаны Лагутиной-Любовницы.

Ревность, обида - последнее, чем определяются их отношения: героиня Ольги Демидовой скорее ревнует мужа к детям, чем к любовнице. Смерть одного мужчины двух женщин еще больше объединяет. И оглядываясь на "Кто боится Вирджинии Вулф?", возникает подозрение - а не осознала ли запоздало жена, что теряет безвозвратно, лишь когда потеря - уже считай свершившийся факт? Если Ольга Демидова значительными ролями не обделена, то для Оксаны Лагутиной роль Любовницы - первая за почти двадцать лет работа такого масштаба, глубины и сложности после Счастливого Принца. Первый развернутый монолог, после короткого обмена репликами (а у Гинкаса еще и после долгого бессловесного, пантомимического пролога) в пьесе произносит Любовница, отталкиваясь от вопроса Жены, открывающего действие - "Он не дышит?":

"Конечно, я вас понимаю. Жена имеет право спрашивать, ведь это не потому, что вам не терпится. Я просто возражаю против этой формулировки. Помнится, мы как-то говорили с ним об этом, хотя почему - не знаю. Впрочем, постойте, дайте вспомнить... Мы обедали у меня, и он вдруг положил вилку... О чем же мы говорили? Кажется, о Метерлинке и об этой истории с плагиатом. Мы все это обсудили и как раз принялись за салат, и вдруг он мне сказал: "Не понимаю, как можно про человека говорить: "Он больше не дышал". Я спросила почему, в основном мне хотелось знать, что его навело на такую мысль. А он мне ответил, что глагол здесь не подходит... не соответствует, как ему кажется, идее... НЕБЫТИЯ. Ведь если человек не дышит... он уже... не человек. Он сказал, что, конечно, его возражения - пустая придирка: лингвисты подняли бы его на смех, но что ЧЕЛОВЕК может УМИРАТЬ или УМЕРЕТЬ... но не может... не... ДЫШАТЬ".

В 1999-м "Счастливый принц", которого я тоже за прошлый год дважды пересматривал, вышел с жанровым подзаголовком "притча о любви": Принц и Ласточка погибают, их конец не замечен праздной толпой, но силой любви им все-таки за краем удается преодолеть смерть и волей режиссера даже соединиться, воспарив над землей и ползающими по ней уродцами - правда, второго подобного случая я у Гинкаса не встречал. Вот и здесь - как обычно:
- Кто-нибудь меня любит?
- А ты кого-нибудь любишь?

Никто.
Никого.

Во всяком случае не в той достаточной, необходимой степени, которую можно было бы противопоставить смерти... Каждый раз после спектакля Гинкаса надо заново учиться дышать.
маски

"Вы все меня бесите" реж. Олег Фомин

При таком броском, завлекательном и буквально за душу - если не за горло - берущем названии сериала было бы странно, если б я не обратил внимание, не захотел бы посмотреть... - да некогда мне следить за сериалами, они в мой режим не вписываются. А этот вдруг неожиданно вписался - в ночном эфире СТС показали нон-стоп целый блок, и я увидел пять серий подряд. Попал случайно, но выключать не стал, глядел с любопытством, хотя и без восторга.

Не совсем понял природу жанра: это не "ситком", однозначно - даже по формальным признакам такового, вернее, по их отсутствию; но это и не "драмеди", поскольку сквозного развития сюжета, системы, в которой логически и причинно-следственно были бы связаны события разных серий, нету также. Сериал, очевидно, комедийный - хотя по-настоящему смешных, ударных моментов не слишком много, недостаточно. Однако всерьез героев и их переживания тоже воспринимать невозможно, настолько они условные и, пусть и не в худшем смысле, шаблонные.

Кроме того, хотя каждая серия имеет свой более-менее завершенный в рамках заданного эфирной сеткой хронометража микро-сюжет, смотреть по отдельности серию или даже блок затруднительно. Я попал не на самое начало и только к третьей из серий блока кое-как разобрался в отношениях четырех центральных персонажей, что-то понял про их статус личный и профессиональный - значит, предполагается, что за сериалом предполагается следить от начала до конца, смотреть усидчиво, типа как недавнюю импортную "Войну и мир" (которую я с грехом пополам тоже попытался увидеть в записи, но технически не совсем справился), однако ж "Вы все меня бесите" - мягко говоря, не "Война и мир" (даже), и мне трудно представить, что кто-то его будет качать и смотреть подряд, а для сериального сугубо телевизионного, эфирного формата общая драматургическая концепция и недостаточно внятная, и не особенно-то оригинальная.

Насколько я понял, одна пара - это журналистка и ее начальник, которые когда-то встречались, но расстались, и он ее по-прежнему любит, а она его ну как минимум вожделеет, но амбиции и обиды препятствуют их счастливому воссоединению. Вторая пара - владелец квартиры и снимающая у него комнату девушка, тут я, не зная предыстории, еще больше запутался, похоже, что парень влюблен, а девушка то ли не замечает его подлинного интереса, то ли делает вид. При этом все четверо - лучшие друзья, ну или по крайней мере обе девушки - лучшие подруги.

Микро-сюжеты при этом иной раз забавные, из пяти меня по-настоящему увлекли два - с конкурсным тренингом продавцов и с третьей свадьбой дебелой журналисткиной крестной. Правда, второй сюжет чем-то до неприличия смахивает на "Горько!" Крыжовникова - не столько характерами и фабулой, сколько общим настроем, а также кастингом - ну, видимо, нету других актеров (или это так и задумано?) Тогда как в серии про уличный маркетинг "наставника" играет Алексей Юдников - и это уже немножко что-то более свежее на общем фоне.

Из четырех главных актеров меньше других я знаю Юлию Топольницкую (ее героиня - вечно безработная квартиросъемщица, типаж "девушка в поиске"), остальные - словно комедия дель арте по предсказуемости набора: Ходченкова, Федоров, Паль. Причем как раз Паль в несколько менее привычном амплуа выступает - его персонаж-пролетарий (водила) тоже до тупости прост снаружи и душевен изнутри, но менее обычного (в сравнении с тем же "Горько!", с "Тряпичным союзом" или с криминальными комедиями) агрессивен. Петр Федоров - наоборот, эксплуатирует все, что наработал за 13 лет профессиональной деятельности: как покорял публику в дипломном спектакле по Тургеневу, снимая маечку, так и сейчас сверкает торсом - но надо признать, эффектно, и если кроме шуток, запас таланта у Федорова таков, что растрачивая его безрассудно, он до сих пор еще не вышел в тираж - однако пора бы уже и поберечься, наверное... Почему-то Петр Федоров выглядит здесь чересчур молодо для своих лет, словно ему мордашку отшкурили на шлифовальном станке - а может так и есть, техника-то вон до чего дошла. То же касается и Ходченковой, но она в роли журналистки, принципиальной и неприступной на вид, а в душе простой бабы, которой только мужика и подавай (да не любого, а вот этого, который Федоров - это ж она только из вредности бабской дает ему от ворот поворот, а он терпеливо сносит ее бабские закидоны, воспринимает их иронично порой, но иногда и на поводу идет) приятно удивляет: когда-то обиженный на актрису Говорухин, полагая, что именно он в ней открыл "звезду" - уж не знаю всей подоплеки этого "открытия" - утверждал, что точно так же ее и "закроет", что не быть ей с людьми, а поди ж ты, Ходченкова не только медийно раскрутилась, но и заметно выросла как профессионал не в пример тому, что демонстрировала в говорухинском убожестве. В сериале ее роль и номинально главная, и по факту - лучшая актерская работа, в сущности, единственный полноценный характер.

Во второстепенных ролях и эпизодах приглашенные мэтры позорно халтурят на фоне честно отрабатывающих задание молодых звезд. Совсем бледный получился у Игоря Золотовицкого беглый журналисткин папаша, главный начальник в конторе, Николай Фоменко, и вовсе никакой... Но строй сериала держится не на них, а центровой "квартет" в целом не подводит. И главное достоинство проекта, как мне показалось - мАстерская режиссура Олега Фомина. А также монтаж (имя женщины-монтажера мелькнуло в титрах быстро, не успел зафиксировать), но тут есть что и из чего монтировать. Фомин, снявший лучшую (да, в общем-то, единственную приличную) русскоязычную сатирическую комедию "День выборов", в случае с "Вы все меня бесите" имеет дело с куда менее выигрышным и качественным материалом, ну как минимум неровным - сериал же, на одном градусе десятки серий не могут быть выстроены. Но для каждого эпизода он предлагает какой-то неброский, но неожиданный постановочный ход; его искусству мизансценирования и некоторые театральные режиссеры могли бы поучиться; актеры понимают задачу; все заранее придумано, осмыслено - я, признаться, даже больше на режиссерскую виртуозность любовался, чем за сюжетом следил, с этим-то заранее все ясно, пусть и непонятно (не видя первых серий) изначально что к чему.