September 26th, 2016

маски

"Hortus Musicus" в МЗК, дир. Андрес Мустонен: Пярт, Канчели и др.

Год назад впервые проходивший тогда фестиваль "Зеркало в зеркале" был приурочен к юбилею Пярта и монографическая программа, ему посвященная, в исполнении ансамбля "Хортус музикус" под управлением Андреса Мустонена оказалась одним из самых запоминающихся событий музыкального сезона:

http://users.livejournal.com/-arlekin-/3193664.html

"Хортус музикус" снова выступил в рамках "Зеркала в зеркале", но при высочайшем уровне исполнительской культуры и профессионального мастерства эстонских музыкантов концерт (хорошо еще дневной) программой своей под общей шапкой "Музыка третьего тысячелетия" разочаровал и во многом даже расстроил. Причем с самого начала, еще до того, как прозвучало какое-либо сочинение - Мустонен вдруг завел речь про "духовность", с такой частотой употребляя сие православными сделанное нецензурным в цивилизованном сообществе слово, что ввел бы своей велеречивостью в смущение и самого митрополита Иллариона.

А дальше заиграли Галину Григорьеву - это вообще кто?! То есть мне потом объяснили, что она "первая вдова" Эдисона Денисова, а теперь говорят, что какая-то другая Григорьева - ну пожалуйста, сколько угодно, композитором ее родство или отсутствие такового не делает, а музыкой сочиненную ею псевдомузыку и подавно: какое-то до непристойности примитивное "господипомилуй", переложенное для инструментального ансамбля. Впрочем, на "литургической основе" своего "действа", не желая называть его "концертом", настаивал опять-таки Мустонен... Как будто без него не хватает "литургичности", "духовности" и проч., надо еще из Эстонии импортировать!

В случае с опусом Галины Григорьевой интеллигентские потуги вписаться в фейковый "традиционализм" и тем более придать православию товарный вид трудно воспринимать всерьез, как бы ни старались гости из Европы - это еще хуже, чем концерты для балалайки с роялем в качестве альтернативы "бездуховности", которую судорожно втюхивают поборники изящно-тональных сюиток-поэмок и прочих калинок-малинок, там хоть ржака, а тут тоска.

"In memoriam" Пэтера Вяхи (посвящение Хелли Мустонен), вероятно, в силу задач и должна наводить грусть, но уклон в ориентализм в рамках минималистских форматов слишком уж приелся, но здесь хотя бы без православия, и то легче.

Главный раздел программы - все-таки Пярт с двумя ранними опусами. "An den Wassern zu Babel" 1976 года, посвященный непосредственно Мустонену, и "Sarah was ninety years old". Последний - вообще чуть ли не дебют Пярта, и Мустонен рассказывал, как после исполнения в Ленинграде им прямо в антракте было сказано местными, что это не музыка. По сегодняшним понятиям это еще какая "музыка" - но с сожалением приходится признать, что определенно не "третьего тысячелетия", вопреки исходной заявке. Композиция представляет собой чередование эпизодов ударных и вокальных. Два барабана (вернее, барабан и что-то вроде тамтама) задают ритм, сперва неизменный, состоящий из пяти ударов, но варьированных по тону, затем один из ударов как бы расщепляется, усложняя структуру, потом вместо двух ударов - три, все это дает больше и больше возможностей для вариативности. А в мужском вокальном дуэте голоса как будто сближаются своими партиями - и все это, видимо, иллюстрирует процесс умирания, а точнее, "рождения в смерть". Но боже мой, как же за 40 лет устарели подобные вещи - позавчерашний день! Я особенно болезненно ощущал несвежесть опусов раннего Пярта еще и потому, что несколько вечеров подряд переслушивал разные симфонические произведения Шнитке, который, как никто владевший принципами гармонии, а также отличавшийся редкостным для его и наших современников-академистов мелодическим даром, убедительно показал: мелодия - ложь, гармония - фальшь, искусительность благозвучия - от Лукавого.

"Утешителю Царю Небесныи" питерского автора Александра Кнайфеля дирижер объявил как... два произведения. Или в самом деле два? Я не заметил ни разницы, ни перехода, и вообще не заметил в этом наборе звуков произведения, хотя опять же - с гармонией полный порядок: музыка тональная, красивая, изящная, товарища Жданова могла бы вполне устроить, особенно если бы Кнайфель (наверняка воцерковленный композитор) назвал ее, к примеру, "Скорбь по жертвам царского режима".

Эстонские авторы Рэне Ээспере (трио Curriculum annorum - "Как годы прошли"... -посвящено участникам "Хортуса") и непосредственно музыкант ансамбля Тынис Кауман ("Стабат Матер") предлагают нечто симпатичное, декоративно-прикладное, и если б не претенциозные, отсылающие к многовековой традиции названия, простенько-иллюстративное. Такую "Стабат Матер", как у Каумана, играть бы в ресторанах для способствования пищеварению, в консерваторском зале уж больно жалко звучит. В сравнении хотя бы с Канчели - его Helesa (тоже посвящение Хелесе Мустонен) не бог весть что, но по крайней мере уровень композиторского мышления несколько иной, как и в случае с Пяртом, но в отличие от прочих авторов, особенно Григорьевой в качестве хедлайнера литургии.
маски

"Шостакович вместо сумбура" в "Геликон-опере", дир. Валерий Кирьянов

Заголовок-перевертыш несколько пугает - вроде как наизнанку, а все-таки воспроизводится штамп, и штамп премерзкий. Программа-то отличная, и исполнение вполне себе выдающееся, да и композиция придумана небезынтересная, по крайней мере на первое отделение: от "Антиформалистического райка" через Пассакалию "Леди Макбет Мценского уезда" к циклу "Из еврейской народной поэзии". Басы в "райке" - умеренно-ряженые, хотя Единицын-Сталин (Дмитрий Скориков) обозначен и гримом, и характерным жестом, и костюмом, Жданов-Двойкин и примкнувший к ним Шепилов-Тройкин более абстрактны, последний (Михаил Гужов) в рубахе с поддевкой и фрикативными "г" скорее уж приближен к Хрущеву, а хористы наряжены по образцу 1920-х годов, и красные чехлы на металлических (заимствованных из готового театрального обихода, конечно) стульях оттуда же, для 1940-х это уже анахронизм, те активисты в косынках и кожанках еще в конце 1930-х были перебиты подчистую, и отнюдь не бело-буржуями. В финальной экстатической пляске "раешный" хор скидывает обувку, и когда утонувшая вместе с ними площадка оркестровой ямы после Пассакалии всплывает снова на еврейский цикл, разбросанные бесхозные туфли вызывают уже совсем иную ассоциацию.

Положим, нагромождение обуви как примета массового убийства евреев - режиссерски ход не очень, мягко говоря, оригинальный, и слишком предсказуемый, но здесь он срабатывает еще и на иной мотив: от борьбы с формализмом в академической музыке до геноцида, концлагеря и печей один - буквально! - шаг. Правда, потом тенор Игорь Морозов в песне "брошенного отца" возьмет сапожный молоток и начнет поправлять каблуки, а сбежавшая к приставу юная еврейка бросается в папу обувкой - но это тоже, видимо, воспоминание о прошлом, утраченном, уничтоженном. Лариса Костюк и Анна Пегова уже в "Плаче об умершем младенце" задают такую трагическую высоту, что дальше "понижать градус" невозможно. Между тем последние три песни цикла посвящены счастливым еврейским колхозникам и поются от первого лица, как их на голубом глазу исполнять ("звезда горит над нашей головой" - читай, "звезды смерти стояли над нами") - непонятно, но и попытка привнести в эти номера трагическую интонацию, честно говоря, вызывают сомнения.

Хотя как сказать и смотря у кого... - значительная часть аудитории приплясывала на местах в такт "калинке-малинке" и рукоплескала в "Антиформалистическом райке" отнюдь не исполнителям (блестящие Соловьев, Скориков, Киселев, Гужов это заслужили), но... персонажам, воспринимая их не как глупцов и пошляков, а как знатоков и хранителей. И потом, на дороге к буфету, не переставала восхищаться гением Шостаковичем, который вон еще когда все верно сказал про этих псевдоавангардистов - что музыка должна быть народной, изящной; впрочем, попутно тонкие ценители отмечали, что Сталина трусливый композитор задел по злобе, дождавшись, пока тот умрет, и сам-то был небезгрешен по части формализма - "что-то первое отделение очень авангардное, но второе, наверное, будет более классическим".

Так и вышло, будто по заявкам слушателей: после антракта сценой на время завладел камерный хор Минина. К сожалению, "Десять поэм на стихи революционных поэтов" для хора а капелла прозвучали, в отличие от цикла "Из еврейской народной поэзии", фрагментарно - не все десять, но только три: "При встрече во время пересылки", "Казненным" (на тексты Гмырева) и "Девятое января" (на слова Коца), а впрочем, достаточно, чтобы понять характер данного опуса - по стилистике он настолько далек от настоящей, в "левом" ее понимании революционности, что замени "революционных" поэтов, скажем, "казацкими" (если допускать, что бывают какие-то в принципе "поэты" с эвфемистическими эпитетами, кроме собственно поэтов), то вирши типа "в ботве картошки схоронись, жидов вовеки берегись" лягут на музыку Шостаковича не менее органично, а мининский хор столь же проникновенно их пропоет, ведь идеология - тлен, а искусство - вечно!

В подтверждение тому вечер "сумбура вместе с музыкой" (Шостаковича отделять от сумбура эпохи - значит, убивать его окончательно, а он и при жизни был уничтожен как личность) увенчала превосходно исполненная вокально-симфоническая поэма "Казнь Степана Разина", где снова великолепно показал себя солист Дмитрий Скориков. Обращаются к "Казни Степана Разина" нечасто, а поэма, как ни странно, не фонтанирует пафосом (у Шостаковича в этом плане есть куда более показательные, преисполненные лживой помпезности образчики), по музыкальной драматургии очень динамичная, и даже текст Евтушенко меня почти не бесил (хотя скудоумие евтушенковское запредельно, по совести сказать). Стенька Разин в одном комплекте с замученными тяжелой неволей социал-демократами, евреями, Катериной Измайловой и самим композитором-формалистом - тот самый "сумбур" и есть, который не отрицать бы, но сперва осмыслить как следует.
маски

"Несколько женщин" реж. Келли Райхардт ("Амфест" в "Горизонте")

Если конкретно, то женщин всего три, по крайней мере три новеллы, в каждой из которых своя героиня; но есть фильм "3 женщины" Роберта Олтмена, и продюсеры наверняка знали об этом, пускай "несколько" для трех и многовато. Расхожее представление о том, что все мужики козлы, бабы дуры, а счастье в труде здесь последовательно трижды вывернуто наизнанку.

Героиня Лоры Дерн из первой новеллы - юрист по трудовому праву, ее за восемь месяцев замучил безнадежно тяжелый клиент, умелый плотник-золотые руки, который сам при заключении контракта взял вперед компенсацию, а теперь, свалившись со стропил на стройке, желает подать иск против фирмы, не имея на то законных оснований. Женщина-адвокат уже думает, что ее коллега-мужчина все плотнику объяснил, а тот возьми да и захвати в заложники охранника супермаркета, чернокожего увальня по кличке Здоровяк. Но это ради того, чтоб привлечь внимание адвокатши - когда плотник пытается бежать и просит его прикрыть, адвокатша сдает горе-террористы полиции.

Вторая часть - самая "глубокая" в том смысле, что тут все настолько глубоко запрятано в подтекст, что вовсе непонятно, о чем речь. Героиня Мишель Уильямс - леди-босс и главная в семье, муж у нее на посылках и потакает дочке-подростку, с которой мать слишком строга. Семья задумала построить дом в сельской местности, для чего у старожила готова приобрести кирпичи, из которых еще первыми поселенцами была построена деревенская школа. Абориген груду кирпичей готов и даром отдать, но что там получится с "домом" для такой семейки - большой вопрос.

Наконец, в третьей части женщин две: снова адвокатша (неожиданная, но не слишком убедительно продвигающаяся в амплуа актрисы "авторского кино" Кристен Стюарт), только теперь она ведет занятия по школьному праву для учителей, и дебелая батрачка-лошадница (Лили Гладстон), которая эти занятия начинает ни с того ни с сего посещать, хотя явно даже школу не закончила, но она и не ради школы, она ради преподавательницы ходит. А юристка живет далеко, устает в дороге - лошадница ее сопровождает в кафе, однажды даже подгонит коня, ну прямо рыцарь в доспехах. Только в один прекрасный день на месте преподавательницы возникнет никчемный мужик. Лошадница разыщет подругу, но что она сможет ей сказать? Придется вернуться на ферму, к коням и собачке.

Собачка пользовалась большим успехом у публики, особенно в эпизоде, где подкапывалась под крысиную нору. В остальном же не хочется воспринимать героинь третьей новеллы как не сложившуюся лесбийскую пару - а иного картина не предлагает. В основе сценария - рассказы некой Мэйл Мелой, и вероятно, хорошие, насколько можно судить по экранизации, писательница идет вслед за Джойс Кэрол Оутс, в том же направлении. Кино тоже как бы неплохое, но настаивает на присутствии за немногословными и малособытийными историями подтекстов - а никаких подтекстов, похоже, нет и в помине. К финалу истории проходят еще одним кругом. В эпилоге к первой адвокатша (Дерн) навещает "террориста" в тюрьме; вторая заканчивается пикником с гамбургерами (героине Уильямс, видимо, долго еще придется ждать постройки "настоящего каменного дома", да и прошли времена таких домов - во всех смыслах, буквальном и метафорическом), ну а в третьей можно видеть лошадницу на ферме и снова собачку, собачка, стало быть, тут лучшая.
маски

"Рожденный для грусти" реж. Роберт Будро ("Амфест" в "Горизонте")

До нынешнего Амфеста я слыхом не слыхал ни про Майзла Дэвиса, ни про Чета Бейкера - а они, оказывается, величайшие джазовые трубачи, ну надо же! "В погоне за Майзлом" придуман явно поинтереснее, оригинальнее по замыслу:

http://users.livejournal.com/-arlekin-/3431630.html

Зато "Рожденный для грусти" аккуратнее сделан, да и на Итана Хоука приятнее смотреть, чем на любого черного артиста, кроме того, увидев накануне "В погоне за Майзлом", я как бы уже немного вошел в курс дела. Только не понял, кто же из двоих прототипов реально круче, потому что из "В погоне за Майлзлом" следует, что Дэвис, а в "Рожденном для грусти" тот же самый Дэвис (но эпизодическую роль играет, конечно, другой актер, не Дон Чидл) признает первенство за Бейкером и аплодирует ему. Впрочем, к джазу, блюзу, соулу и проч. я равнодушен, мне и сейчас без разницы, кто из них лучше трубил, тем более, что обе картины одинаково убедительны в другом: наркомания рокеров, хиппарей, панков - детский лепет по сравнению с тем, как нюхали и торчали джазисты. Дэвис в посвященной ему картине предпочитает все же кокаин, тогда как Бейкер сидит по взрослому на героине, и не колоться не может, по ходу упоминая еще и Билли Холлидей.

Собственно, сюжет "Рожденного для грусти" по большому счету весь построен на безнадежной попытке героинового наркомана слезть с иглы, а остальное - детали. В частности, вызволенный из тюрьмы, условно-досрочно вышедший на испытательный срок Бейкер должен играть самого себя в голливудском фильме, а в роли его бывшей жены (не в пример "Рожденному для грусти" флэшбеки с экс-супругой коротки и стилизованы под черно-белую ленту) снимается актрисулька-негритянка, которая и становится его новой пассией. Да не просто так, а великой любовью, ради которой Бейкер после того, как ему в драке с наркодилерами повыбивали зубы и челюсть повредили, не спешит вернуться к героину, но послушно переходит на метадон, одновременно возобновляя репетиции и превозмогая боль, буквально сквозь зубы (искусственные) дуя в трубу. Родители Бейкера смотрят на перспективы его романа, не говоря уже про женитьбу, скептически, родители девушки-актрисы и подавно, но бабенка верит в любимого, к тому же она беременна.

А Бейкер, ценой титанических усилий, в том числе и ее, а не только своих убедив в собственной дееспособности старых друзей, летит в Нью-Йорк на выступление перед важными людьми (включая как раз Майлза Дэвиса), но не может выйти на сцену и играть без укола. Беременная невеста, вместо важного кастинга прибывшая к жениху на концерт, видя жениха под кайфом, разрывает помолвку, символически снимая с цепочки причиндал для трубы, использованный Бейкером вместо обручального кольца, а Бейкер имеет успех, получает приглашение в Европу, откуда уже не вернется, и не отказавшись от героина, преблагополучнейшим образом проживет там до 1988 года, умерев в Амстердаме. Примечательно, что о судьбе чернокожей-невесты актрисы (ее сыграла Кармен Эджого) ничего не сообщается - видать, кастинги не помогли и расставание с конченым наркоманом тоже не спасло девушку от провала, карьера ее не задалась, не в пример сколовшемуся, но продолжавшему творческую жизнь музыканту. И если насчет джаза и блюза бабушка на двое сказала, то кокаиновая и героиновая зависимость, как можно понять из подобных фильмов - точно не повод для грусти.