September 11th, 2016

маски

"Семейная жизнь" реж. Кен Лоуч, 1971

Кен Лоуч с годами не стал зажравшимся мерзавцем - он был таким всегда, и "Семейная жизнь" разве что стилистически чуть отличается от его позднейших, недавних опусов - в ней явственнее стилизация под документализм, чем в последних фильмах, откровенно "игровых" и "жанровых". Но и проблематика, и пафос, и сюжеты - за полвека карьеры, триумфальной карьеры, никаких подвижек, никакого развития: та же тупая, плоская, вульгарная социалка с левацко-пропагандистским душком.

Главная героиня Дженис (Сэнди Рэтклифф) была хорошей девочкой, потом трудным подростком, когда стала взрослой, часто меняла работу, но продолжала жить с родителями. В какой-то момент забеременела - мать настояла на аборте, после чего у Дженис малость поехала крыша. Родители отправили ее к психотерапевту, но тот для своей больницы оказался слишком оригинальным и продвинутым, молодого прогрессивного доктора уволили, а девицу начали пичкать препаратами и мучить электрошоком, от чего она, естественно, превратилась в настоящую психопатку. Вернули ее домой, сестра звала к себе - все бесполезно. Снова больница - оттуда она бежала к своему кудлатому бойфренду, ее изъяли с полицией и поместили обратно в спецучреждение, уже окончательно.

Речь у Лоуча, понятно, идет о капиталистическом обществе, в своем использовании карательной психиатрии беспощадном (в отличие от социалистического, надо так полагать?) в отношении к любому проявлению свободной воли, индивидуальности, права на личный выбор. Еще о тупых стариках (почему-то мамаша Дженис выглядит так, что годится дочери скорее в бабушки), косных консерваторах, ненавидящих молодежь за одну только ее молодость и вспоминающих, что, мол, "в наше время" нравы были чище, а семьи счастливее. Примечательно, что в семье тон задает именно женщина, мать двух дочерей, а отец - ей подпевает, но больше как безыдейный покорный подкаблучник. Сестра героини давно покинула семью, у нее муж, который не хочет знать родню, и вроде бы нормальные собственные дочери - что помешало Дженис последовать ее примеру и начать самостоятельную жизнь, непонятно, вероятно, в первую очередь капитализм, хотя с девушкой явно не все ладно с самого начала. Опять-таки капитализм, вероятнее всего, препятствует кудлатому бойфренду-хиппарю в его искреннем желании позаботиться о беременной подружке, а затем о пациентке психлечебницы - после небольшой потасовки с медиками и офицерами он позволяет им забрать у него Дженис.

Все это могло быть свидетельством времени, но у Лоуча все фильмы такие же тупые, плоские и пропагандистские - равно старые и свежие. С другой стороны, левацкий (если угодно - "бунтарский") пафос современники и соотечественники Лоуча порой выражали в ярких художественных формах, взять хотя бы снятый за три года до "Семейной жизни" Лоуча "If…" Линдсея Андерсона:

http://users.livejournal.com/-arlekin-/1896611.html

Тогда как у Лоуча - ни рыба ни мясо, плакат, но с невыносимой претензией на реализм, на достоверность эмоций.
маски

"Травиата" Дж.Верди, Пермь, реж.Роберт Уилсон, дир.Теодор Курентзис ("TheatreHD" в "Формуле кино")

То ли много Верди подряд, живьем и в записи, но слушать эту патоку оказалось невмоготу. Оркестр у Курентзиса, конечно, бодренький - но шарманка есть шарманка, а вокалисты - приличные, но не всегда безупречные, и в любом случае ничего особенного. "Особенной" здесь обещала быть постановка, хотя опять же - у Боба Уилсона давно разработан стилистический стандарт, который он более или менее механистично прилагает к разному материалу, как литературному, так и музыкальному. Если брать оперу - иногда уилсоновский канон подходит идеально, как в случае с "Мадам Баттерфляй", которую некоторое время назад можно было видеть, и даже регулярно, на сцене Большого (я успел дважды, при том что вот уж что нестерпимо было слушать! фонограмма казалась предпочтительнее!), иногда не годится совсем. "Травиата" - промежуточный вариант: элементы, которые Уилсон заимствовал у традиционного японского театра и французских мимов, переплавляя их в собственный, действительно неповторимый стиль, тут необязательны - но возможны и в достаточной степени уместны, чтобы нарочито искусственная "картинка" не раздражала. Правда, и концептуально, содержательно визуальное решение здесь, в отличие от той же "Мадам Баттерфляй", ничего по существу не дает. Но надо признать, "оформлен" спектакль с иголочки - просто это уже видено-перевидено: статуарные позы, скупые, но резкие жесты, алогичная и подчеркнуто условная пластика, отсутствие тактильного контакта между персонажами в мизансценах, лица в белилах, руки в перчатках, абстрактные конструкции, то спускающиеся с колосников, то "ползающие" из кулисы в кулису - и все это на фоне туго натянутого, искусно подсвеченного задника-экрана.

Велик соблазн увидеть в кукольных, марионеточных героях парижского "полусвета" таких ненатуральных, лишенных подлинного человеческого нутра "големов", из которых постепенно выявляются - или не выявляются - живые люди. Но этого в спектакле нет и быть не может, стилистика Уилсона задана раз и навсегда, и пресловутая "заледеневшая буря", о которой Уилсон толкует в интервью, его показывают в антракте (положа руку на сердце - с какого-то момента Уилсона становится интереснее слушать, чем смотреть, и его короткий спич перед прогоном "Сказок Пушкина" в свое время произвел большее, и всяко более приятное впечатление, нежели сами халтурные "Сказки...") не предполагает ни эмоциональной, ни тем более интеллектуальной динамики. Единственный момент - в последнем акте Надежда Павлова простоволосая и без перчаток: образ умирающий Виолетты весьма выразителен - нарисованная густым гримом маска страдания на еще живом лице, ниспадающее и струящееся по сцене шлейфом покрывало, выхваченная лучом света кисть руки... Однако и тут чистое визионерство, причем давно растиражированное. Впрочем, как раз отсутствие концептуальных драматургических задач в постановке Уилсона, сугубо "оформительская" функция постановщика многим импонирует, прежде всего противникам "режоперы", которым, вероятно, как они сами любят выражаться, Уилсон "не мешает". На мой же взгляд "не мешает" - худшая характеристика режиссуры. Если же сосредоточиться на "художественно-постановочных" достоинствах спектакля, то при такой точке зрения лично мне "мешает" Верди с его трубадурскими мотивчиками. И Уилсону, кажется, тоже мешал.
маски

"Новый американец" С.Довлатова-А.Марьямова в МХТ, реж. Петр Штейн

Годами, вернее, десятилетиями шел спектакль, с участием выдающихся артистов, вплоть до гениальной и обожаемой мной Натальи Максимовны Теняковой - а я так и не собрался его посмотреть, и уже думал, что сняли с репертуара, что не увижу, да и не сказать чтоб сильно печалился, но глядь - а "Новый американец" снова в афише! Правда, пока что один раз всего, и я не понял - то ли он снова пойдет, то ли это специальная акция в связи с юбилеем Довлатова, который, несмотря на вроде бы неблагоприятный культурно-идеологический контекст, отмечается достаточно широко. Проза Довлатова, фельетонная по природе, по языку, по ритму и энергии, напрашивается на то, чтоб звучать вслух, воспринимать ее глазами явно недостаточно. Вместе с тем в силу прежде всего композиционных особенностей довлатовские тексты плохо поддаются инсценировкам - их легче и предпочтительнее было бы, вероятно, читать с эстрады, а ставить на театральной сцене тяжело. По крайней мере навскидку вспоминаются лишь три - за все время с тех пор, как это стало возможным! - заметные попытки обращения московских театров к Довлатову. Последняя по времени, 2010 года - замечательный "Wonderland-80" Константина Богомолова в Табакерке - оказалась еще и единственным серьезным экспериментом не просто по воспроизведению готовых хохм старинными лицедейскими методами, но по содержательному осмыслению довлатовского мира, "заповедника" неких уродливых, в своем уродстве уникальных, фантастических, неправдоподобных и невероятных при всей обыденности абсурдных явлений жизни (советской, русской - как ни назови), для чего Довлатову понадобилась "прививка" из Льюиса Кэрролла:

http://users.livejournal.com/-arlekin-/1719955.html

Что характерно - "Wonderland-80" уже списан в архив, хотя страшно жаль, что спектакль не дожил хотя бы до нынешнего "праздника со слезами на глазах". Зато не исчезает из афиши и уже стоит в октябре "Заповедник" на сцене "Под крышей" театра им. Моссовета в постановке Михаила Зонненштраля, при том что я смотрел его десять лет назад и уже тогда спектакль, выпущенный в 1998 году, казался "вчерашним":

http://users.livejournal.com/-arlekin-/722437.html?nc=5

Премьера "Нового американца" состоялась еще раньше - в 1994-м! Петра Штейна (как и Михаила Зонненштраля) давно нет на свете, а постановка жива, и наконец-то я до нее доплелся. Конечно, сегодня, да еще с оглядкой на Богомолова, "Новый американец" не производит впечатления театра эстетически актуального, к тому же и Петр Штейн, будучи человеком талантливым, не лишенным вкуса и остроумия, работал преимущественно в антрепризном формате, и несмотря на огромное, для антрепризы 1990-х физически невозможное количество задействованных в "Новом американце" исполнителей, репертуарный спектакль малой сцены МХТ по духу и по стилю абсолютно "антрепризный". Начиная с инсценировки - драматург, имея дело с прозой Довлатова, сталкивается и с объективными проблемами, но кроме этого, Александр Марьямов создавал пьесу не "по Довлатову", а "про Довлатова", соединяя в одной конструкции фрагменты "Зоны" и "Заповедника", сочинений эмигрантского периода, выстраивая отдельные довлатовские афоризмы в каскадные монологи, перемежая сценки вставными музыкальными номерами под небольшой, но "живой" инструментальный ансамбль.

Главного героя играет Дмитрий Брусникин, и с его "писательской" внешностью (момент, когда его персонажу любимая женщина говорит, что он, дескать, не Хемингуэй, осознанно ироничен по отношению не только к писателю, но и к актеру) это очень интересно, хотя роль, при всей выигрышности, неблагодарная с той точки зрения, что "линия судьбы", которую ведет в спектакле Брусникин, "прошивает" - наметкой, на живую нитку - разнородные, самые "смачные" куски из прозаических сборников Довлатова. Выбранные места из Довлатова для композиции пьесы Марьямова - в лучшем случае тянут на скетчи, в худшем на анекдоты, но они смешные, в них заложены точные авторские наблюдения за ситуациями и характерами. Брусникину же предлагается на контрапункте включать "драму", чуть ли не "трагедию" автора, которого не понимали ни женщины, ни соотечественники, а потом - ни эмигрантская среда, ни опять-таки женщины... И порой "драматизм" в образе сквозного персонажа выглядит, особенно с дистанции, из дня сегодняшнего, надуманным, ну и, соответственно, наигранным.

Однако преимущества "антрепризного" подхода и "актерской" режиссуры Штейна в том, что исполнителям, особенно если речь идет о персонажах "внутренних" сюжетов, есть где развернуться во всей красе - а заняты в "Новом американце" артисты, большинство из которых на сцене МХТ в последние годы и в свежих постановках театра увидишь нечасто. Очень смешная Дарья Юрская - Аврора из "Заповедника". Искрометная Юлия Чебакова - работница АХЧ Лебедева из "Зоны". Нелепая, но по-своему трогательная майор Беляева-Кристина Бабушкина (в инсценировке Марьямова это женский образ, что уже само по себе любопытно). Впрочем, и "внешний" сюжет, связанный с биографией писателя - благодатный материал для актрис: жену Лену играет Наталья Рогожкина, которую я уже и не могу вспомнить когда и где отметил до этого (сериалы смотреть не успеваю), а первую любовь героя Тасю - Марина Брусникина, и ее я иначе как на поклонах да в музыкально-поэтических вечерах вообще не видел на сцене никогда! Превосходная, и что важно, абсолютно самодостаточная актерская работа - Брусникиной побольше бы играть! И поменьше ставить... К Олегу Тополянскому то же относится - здесь у него в эпизодах "Зоны" яркая роль замполита Хуриева, которая не теряется даже на фоне эксцентричных, убойных типажей заключенных, вынужденных кривляться в пьесе про Ленина: Гурин/Ленин - феерический Ростислав Лаврентьев (ну почему этому великолепному и во всех смыслах большому актеру не дают хода на основную сцену?! почему его "не видят" режиссеры первого ряда?!), Цуриков/Дзержинский - Евгений Киндинов, Чмыхалов/чекист Тимофей - Валерий Трошин.

Как ни странно, спектакль хорошо воспринимается благодаря актерам в первую очередь. Даже не текстам Довлатова - все-таки фельетон, пускай самый хлесткий, устаревает быстро. И не потому, что ушли в прошлое реалии - как раз за реалии можно не переживать, и это, между прочим, убедительно показал Богомолов в своем "Wonderland'е". Но сам принцип довлатовской стилистики - он же не на века, он привязан к своей эпохе. Как и режиссерский подход покойного Штейна. Поэтика прозы Довлатова 1970-х отлично "легла" на театральную эстетику 1990-х. Первая, "советская" часть спектакля, строится на контрастах комедийной эксцентрики "внутренних" сюжетов и лирического драматизма сюжета "внешнего", которые, правда, в "Зоне" сосуществуют параллельно, практически не пересекаются, а перемежаются механистически, по инерции; в "Заповеднике" же, наоборот, стремление вписать "внутренний" сюжет во "внешний" и представить Довлатова не просто автором, но персонажем "Заповедника", не вполне убеждает - формальной задаче инсценировщиков сопротивляются как материал, так и герой (кстати, неизбежно возвращаясь к Богомолову - он при работе над "Заповедником" шел в противоположном направлении и вместо того, чтобы приписывать герою черты характера и биографии автора, наоборот, по возможности "стирал" его индивидуальность, обобщал до образа универсального, почти лишенного личности: Борис Такой-то). После антракта "Новый американец" утрачивает внутреннюю цельность окончательно, шлягеры с Брайтон-бич в исполнении наряженной а ля рюс (сарафан, кокошник) Яны Давиденко и Артема Волобуева служат перебивками довольно унылой истории об издании Довлатовым и К "еврейской русскоязычной газеты" (пересыпанной натужными и уже далеко не всегда остроумными шуточками), а "лирический" сюжет о взаимоотношениях Сергея с Леной и Тасей, как ни хороша тут Марина Брусникина в роли Таси (и мне остается только воображать, какова была Наталья Тенякова!), в значительной степени теряется среди этих необязательных, по скетч-комовски агрессивных сценок. Ну и неизменно что в американской, что в советской части пьесы, что во внутреннем, что во внешнем сюжетах так много и однообразно говориться о пьянстве героя-автора (а ведь для Довлатова сам мотив нигде не служит структурообразующим элементом, в отличие, скажем, от Ерофеева), что, признаться, делается невмоготу.

Сценография Бориса Краснова также прямолинейна в своем "символизме" и навязчива адекватно настрою же самых пресловутых 1990-х - помимо деревянной "избы" на сцене (она служит декорацией как для эпизодов "Зоны" и "Заповедника", так и для интимных моментов из жизни Довлатова; а во втором акте становится номером калифорнийского отеля, куда к Сергею приходит Тася и где попутно бывший лагерный охранник встречает своего бывшего подопечного-зэка, переквалифицировавшегося по необходимости в официанты - персонаж Валерия Трошина) с примыкающим к ней проволочным забором задействованы верхние галереи, а на заднем плане обозначено нечто вроде разводного ленинградского моста. На нем в финале и заканчивает свой рассказ герой-повествователь, напоследок, дабы снизить пафос, замечая, что самым трагическим событием его жизни стала гибель Анны Карениной. Я, во-первых, не берусь судить о спектакле, посмотрев его спустя 22 года после премьеры, с огромным количеством актерских вводов, сделанных в том числе и без участия режиссера (вот недавно решил, пока оставалась возможность, еще раз пойти на "Головлевых" через 11 лет... - ну и все понятно), а во-вторых, имею в виду, что не только спектакль с годами менялся, ясное дело, что в середине 1990-х многое даже на уровне бытовых деталей звучало иначе, а про театральную эстетику и говорить нечего. И я в любом случае рад, что все-таки с непоправимым опозданием, а увидел "Нового американца", в нем и теперь немало моментов, которые не потеряли остроты (как содержательной, так и стилистической). Да только невозможно отделаться от мысли, что даже к "юбилею" не просто уважаемого покойника, а по-настоящему популярного, читаемого массовой публикой литератора "центровые" театры Москвы представляют спектакли по его книгам, одному из которых больше двадцати лет от роду, а другому чуть меньше.