May 18th, 2016

маски

"Река Конго. Искусство центральной Африки" из собрания Музея на набережной Бранли в ГМИИ

Музей на набережной Бранли - наверное, единственный из крупных парижских музеев, где я не побывал, причем отчасти сознательно его пропустил: ну то есть когда я впервые попал в Париж, его и в проекте еще не существовало, он открылся значительно позже; а в последний раз я, глянув на занимаемую им постройку с противоположного берега Сены, я решил, что незачем тратить силы и двинулся от Дворца Токио прямиком к Дому Инвалидов. И вот часть коллекции с Бранли приехала в Москву - вероятно, не слишком обширная и значительная, но, с другой стороны, в подобных музеях мимо целых витрин и разделов проскакиваешь мимо, едва успевая бросить "панорамирующий" взгляд, а тут, с доставкой на дом, можно и повнимательнее разглядеть отдельные вещи.

Посмотреть, в принципе, есть на что. Ареал, охваченный выставкой - бассейн Конго, включающий территории нынешнего Габона, республики Конго (бывший Заир) и Демократической республики Конго. Открывающий раздел - маски в форме сердца, ну и вообще маски, занятные, я бы даже сказал, прикольные. Например, маска-шлем с рогатым животным на кумполе, или четырехликие маски, надо полагать, весьма практичные, потому что не позволяют при их использовании по прямому назначению понять, каким боком она к тебе на самом деле повернута. Далее следует раздел "женских образов" - острогрудые статуэтки, ритуального преимущественно характера, довольно разнообразные при том. Однако практически все экспонаты относятся к концу 19-20 века. И хотя третий раздел посвящен "пути к абстракции", то есть влиянию этнической африканской архаики на европейский авангард (выставлены две гуаши Матисса из собственной коллекции ГМИИ, а в экспликации помянуты Гоген, Дерен, само собой, Пикассо и даже Клее), и наглядно продемонстрировано, что от архаики до авангарда один шаг, возникают вопросы. Скажем, насколько в конце 19-20 века уклад племенной жизни коренных африканцев оставался незатронутым колонизаторами?

Не думать про это невозможно, поскольку среди статуэток в витринах есть фигурки в одежках на пуговичках и даже одна в шляпе-котелке, чисто английском и никак не "архаичном". То есть это в самом деле ритуальная скульптура (не конкретно в котелке, эта, понятно, не ритуальная - но остальные), подлинные и использовавшиеся изначально в обрядовом обиходе реликварии, обереги и проч., или же сувенирная стилизация в расчете на белых "туристов" (туристов пусть и не в современном, конечно, понимании, но просто заезжих заинтересованных "прогрессивных" европейцев)? Типа "хохлома"?! Кстати, на вернисаже дарили деревянный "африканский" медальончик-значок - этот уж точно сувенирный, но что характерно, прямо в контексте экспозиции, а не в музейном киоске, на продажу выставлены и бусы, и миниатюрные маски - которые по качеству мало чем отличаются от весьма (что подозрительно) искусно сработанных вещей на экспозиции.

Сувениры произведены сегодня и не факт что непосредственно в Африке, это, допустим, существенно отличает их от экспонатов - но хотя едва ли голожопые обитатели центрально-африканских деревень были в курсе свежих эстетических веяний Парижа и Мюнхена, а все ж таки деревянные и раскрашенные, иногда с перьями, статуэтки начала 20-го века (то есть зачастую по факту "младшие современники" произведений Пикассо и Модильяни!), реже металлические, еще реже резной кости, поделки в действительности легче принять за свидетельство влияния колонизаторской культуры на африканцев, чем в полотнах Пикассо и рисунках Клее усмотреть "ученичество" великих художников по отношению к рукастым дикарям (даже если сами великие художники сколь угодно готовы были "учиться" и считать себя "учениками" т.н. "коренных народов Африки и Океании", сидя в своих мастерских на Монпарнасе - а артефакты из Африки и Океании в ту эпоху без разбора называли "негритянской скульптурой").

Вообще Музей на набережной Бранли специализируется на культуре т.н. "неевропейских цивилизаций", что идеологически безапелляционно подразумевает существование каких-либо альтернативных "цивилизаций" помимо европейской (иудео-христианской, евро-антлантической). Однако даже сформированная на основе данной идейной "мультицивилизационной" платформы экспозиция скорее убеждает в противоположном. Что, впрочем, не отменяет ни объективной культурной ценности, ни обывательского интереса к африканским саркофагам, реликвариям, оберегам вне зависимости от того, созданы они природными людоедами и эксплуатировались в ритуальной практике, или же изготовлены на заказ местными умельцами-стилизаторами и приобретены коллекционерами сто лет назад в сувенирных лавках наподобие сегодняшних, только по более сходной цене. Может, через сто лет медальончики, ныне любезно приложенные кураторами к пресс-релизу выставки, тоже за магические артефакты сойдут. Особенно если учесть, что православные и мусульмане по части язычества и людоедства любым африканцам готовы дать фору.
маски

"Голограмма для короля" реж. Том Тыквер в "35 мм"

В мультике Хитрука "Фильм! Фильм! Фильм!" есть момент, когда на уже отснятый киноматериал начальство ставит штамп "слишком мрачно!", и после секундного замешательства создатели картины переворачивают гроб с покойником, превращая его в свадебный стол, а погибший было жених садится пировать с невестой и гостями. Вот примерно то же самое происходит в "Голограмме для короля", про которую я, позволяя себе процитировать запомнившееся мне однажды выражение Армена Медведева, сказал бы, что начинал я смотреть с гораздо большим интересом, чем закончил. Примерно час кино кажется отличной, ну то есть ничего революционного не открывающей в плане художественной формы, но ловко сделанной и весьма неглупой сатирической комедией. Причем, что приятно, в кои-то веки "прогрессивный" кинорежиссер изобличает не просто транснациональный корпоративный капитализм (Тыквер уже делал это в "Интернэшнл" и облажался), но прежде всего цивилизационную несовместимость западного сознания с восточными реалиями.

Не самый мой любимый актер Том Хэнкс здесь, как и в "Шпионском мосте", не удивление точен и уместен - я просто свежим взглядом смотрю на него и начинаю заново, как когда-то в детстве на фильме "Большой", восхищаться; и оттого еще больше жалко, что чем дальше, тем больше Хэнкс выступает в амплуа клоуна-неудачника, постоянно падающего со стула, минимум три раза за фильм. Его герой Алан Клэй - почти обанкротившийся менеджер по продажам из Бостона. Когда-то он был одним из руководителей фирмы, делающей великолепные велосипеды, но из экономии вывел производство в Китай, китайцы наладили конвейер дешевой и посредственной продукции, заполонили рынок, бренд себя изжил, а сотни американских рабочих остались без зарплаты, чего Клэю не может простить даже родной отец. За что на Клэя взъелась жена - неизвестно, но бывшая супруга терзает его непрестанно, попрекая, что продавец, чьи дела идут в последнее время неважно, оказался неспособен оплатить колледж для их общей дочери, хотя сама девушка, надо отдать ей должное, относится к проблемам отца с пониманием и нашла подработку в качестве официантки. Для Клэя последней надеждой поправить личный и семейный бюджет представляется совместный проект с королевским кланом будто бы дружественной Западу и американцам в особенности Саудовской Аравии - разработанные электронные технологии позволяют проводить видео-конференции с использованием голограмм, в чем саудиты должны быть крайне заинтересованы, во всяком случае, Клэй обещал это фирме-производителю. Некогда сумев дебильным анекдотом рассмешить в туалете над рукомойником саудовского принца, Клэй блефует, козыряя связями с королевским выводком, выгрызает себе этот проект и отправляется в Саудовскую Аравию заключать контракт, воображает себя новым Лоуренсом Аравийским. Но на месте он находит фешенебельные отели, вырастающие среди трущоб, потемкинские деревни в пустыне; спорткары не потеснили верблюдов; сотрудники Клэя сидят в шатре без интернета, без еды, а порой и без кондиционера; недостроенные ободранными неграми-гастарбайтерами и безответными наемными филиппинцами небоскребы в песках никому не нужны и продать в них уже готовые площади невозможно; громадье планов и внешняя вежливость гостеприимных хозяев сопутствует тотальной безответственности; алкоголь официально запрещен, а неофициально только и остается, что напиваться до беспамятства; дорога в Мекку немусульманину и подавно закрыт, но не объезжать же круголя - поэтому можно обмотаться тюрбаном и изобразить смурной вид, никто не заметит подмены. К тому же Клэй обнаруживает на спине шишку, спьяну пытается сам проткнуть ее ножиком, но вынужден обратиться за медпомощью, и так знакомится с пребывающей в мучительном процессе развода арабской женщиной-доктором.

До встречи американца с местной врачихой в фильме все развивается как по маслу, и азиатчина прет с экрана мощно, а режиссер только и успевает высмеивать дикарское двуличие, лживость, трусость пополам с отчаянной, зверской, безоглядной отвагой (ведь жизнь для них так или иначе - копейка), и главное - все эти старания пустить кому-то, непонятно только кому и зачем, пыль глаза, вплоть до того, что в будущем "городе солнца" на берегу аравийского моря живыми мертвецами стоят вдоль дорог без дела экскаваторы, зато рабочие подметают... песок по обочине дороги, проходящей через пустыню. Чтоб у героя и у зрителя тоже не осталось иллюзий, Клэю в напарники придан разбитной и малость придурковатый, но не лишенный обаяния (иначе ему и поверить было б трудно) местный водила, который не может на пять минут оставить машину без присмотра, не отсоединив двигатель - боится, что богатый муж девушки, которая с ним флиртует посредством смс, подложит бомбу и взорвет обидчика, покусившегося на его семейную честь, а террористы... ну что террористы - мирный семьянин, оказывается, страшнее террориста. Моментально сходясь с приезжим, водила тут же приглашает Клэя в свою родную деревню, где американца из-за его неудачной шутки сперва принимают за агента ЦРУ, но потом, разобравшись ("если б он был агентом ЦРУ - разве бы он признался первому встречному, что он агент ЦРУ?"), берут с собой стрелять волков, однако настоящий американец, потомственный стрелок, Клэй сознательно упускает возможность прикончить хищника, пока братья-мусульмане заняты намазом.

Вот так и Тыквер сознательно (в том нет сомнений) отказывается от чистоты жанра сатирической комедии в пользу какого-то скверного подобия "Отеля Мэриголд, лучшего из экзотических". Герой последовательно отвергает домогательства на все услуги готовой датчанки - а помимо Клэя среди песков по отелям и посольствам зависают десятки приезжих спецов со всего мира, рассчитывающих на контракт: арабы же динамят их месяцами, а то и годами, и те от избытка нерастраченной энергии живут, как замечает все та же неудовлетворенная датчанка, "словно подростки, скрывающиеся от родителей". Кругом правоверные мусульмане, но на территориях, пользующихся дипломатическим иммунитетом, рекой льется алкоголь, барханами рассыпается кокаин, и, по желанию, предлагается беспорядочный секс прямо недалеко отходя от танцпола. Клэю же секс возле танцпола неинтересен, зато его очень беспокоит шишка, оказавшаяся, по счастью, доброкачественной опухолью. Настолько доброкачественной, что с риском для собственной репутации порядочной мусульманской женщины храбрая докторша ее не только удалила, но и вместо вырезанной кисты сама вошла в жизнь утомленного американца. Да так глубоко, что просрав контракт китайцам, предложившим сделать все то же самое дешевле и скорее, Клэй не вернулся в Бостон, остался в Саудовской Аравии, занявшись продажами никчемных площадей в недостроенных небоскребов будущих аравийских мегаполисов. Благо у докторши - а она явно богатая и родовитая (иначе б как получила медицинское образование?) неплохой особняк прямо на морском берегу, где они с Клэем могут совершенно безнаказанно плавать, если только женщина не забудет надеть мужские плавки, натянуть на голову маску и снять верхнюю часть купальника, чтоб увидевший их ненароком со стороны не подумал, будто это оскорбляющая исламскую нравственность любовная пара, но принял бы их за двух мужчин и успокоился в своих верующих чувствах.

Сам факт, что китайцы и тут обходят героя в бизнесе, режиссеру кажется настолько предсказуемым и естественным, что скорее умиляет, чем вызывает смех. А ведь это все серьезно на самом деле - и китайская экономическая экспансия, и такая нелепая, доходящая до идиотизма, но столь активная деятельность арабов-мусульман во внешнем подражании западному образу жизни (с работой на опережение!) при сохранении самых дичайших и архаичных обычаев, законов, воззрений. И первая половина картины - чуть ли не кафкианская фантасмагория, уморительно смешная, при этом избегающая нарочитого гротеска а ля Саша "Барон" Коэн, но необычайно убедительная, достоверная в бытовых деталях и психологических нюансах: сам не бывал в Саудовской Аравии, разумеется, но взять хотя бы мой небольшой азербайджанский опыт, да хотя бы и нашу московскую повседневность, немногим менее "азиатскую" - многое схвачено на редкость точно! Прежде всего - тотальное, на всех социальных уровнях, лицемерие, желание запудрить посторонним мозг, скрыть за показной роскошью неизбывное убожество. А еще по всей социальной вертикали связывающее последнего нищего с хозяевами ресурсов непременное презрение к тем, кому пытаются подражать. Название фильма, снятого по книге Дэйва Эггерса (и редкий случай - переданное в русскоязычной версии без искажений) абсолютно точно описывает суть происходящего: эффект сотрудничества Запада и Востока, цивилизованных технарей и дикарей с их бессчетными нефтедолларами - не более чем виртуальная иллюзия, голографический морок, в действительности же идет основанная на обмане (ну взаимном, разумеется, но со стороны дикарей более дальновидном) бесконечная война, которая в любом момент для цивилизации, ради сиюминутной корысти безответственно расточающей последние (интеллектуальные, технические, да и моральные) ресурсы может закончиться крахом. Однако вместо катастрофического, апокалиптического вывода, который прям-таки напрашивается из всего, что уже показано поначалу в фильме, из заявленной было сатиры вылупляется примитивная, безвкусная мелодрама, сдобренная наплевательским отношением к будущему человечества. И что характерно, идиотическая сопливая "толерантность", как водится в подобных случаях, лишь прикрывает расистские клише вроде того, что западный мужчина, стоит лишь ему оказаться в диких местах, сразу становится объектом вожделения стосковавшихся по белому господину туземок.
маски

"Поющие под дождем" в "Пушкинском"

Наконец-то, под закрытие проекта, дошел и посмотрел - хотя многого не ждал и сильно не разочарован. К тому же на сайте честно предупреждают, что сидящих в первых рядах могут облить водой со сцены - хотя это всего лишь вода, а не клюквенный сок, как в последней "варварской" премьере "Табакерки", после которой у меня куртка не отстирывается. Мюзикл знаком по в свое время очень популярному фильму, и хотя вокальных номеров относительно немного, музыка, по-моему, симпатичная. Сюжет - ну классический сюжет, в меру занимательный, хотя и не "Раба любви", конечно: Голливуд на сломе эпох немого и звукового кино, звезды Дон Локвуд и Лина Ламонт изображают на публике любовную пару, но Локвуд встречает талантливую драматическую актрису Кэти Селден, которая очень кстати подвернулась под руку и при переходе кино на звук, потому что Лина - кривляка с мерзким голосом - в новую технологию совсем не вписывается. Нехитрая интрига, еще менее изощренное ее разоблачение - и все счастливы, танцуют и поют. Во втором действии, правда, спектакль окончательно превращается в дивертисмент, причем скорее танцевальный, чем песенный. Каждый персонаж отдельно вроде бы неплох, и главные герои, и второстепенные колоритные типажи - обязательная в истории про ретро-Голливуд светская хроникерша Дора (Татьяна Лазарева), кинорежиссер (Михаил Шац), я только не понял, Стоцкая ли в нашем составе играла Лину Ламонт или ее кто-то заменял, в этом карикатурном образе трудно и с первых рядов вычислить исполнительницу, но так или иначе - Лина смешная, Кэти трогательная, меньше мне понравился, правда, главный герой, но дело не в том. Просто все как-то криво одно к другому прилажено - не в плане технологий, тут вроде порядок, но отдельно танцы, отдельно приколы, и что обидно: В "Мамма миа", слепленном из совершенно самостоятельных изначально музыкальных номеров, не возникало проблем с драматургией; с другой стороны, в "Призраке оперы" зрелищность и постановочный размах не подавляли индивидуальность исполнителей. А в "Поющих под дождем" ни умопомрачительных внешних эффектов, ни ярких характеров, которые драматически могли компенсировать их отсутствие, и получается, что вполне даже приличный музыкальный материал не к чему толком приложить.