?

Log in

No account? Create an account
Широко закрытые глаза

> recent entries
> calendar
> friends
> profile

Monday, April 11th, 2016
2:07p - пропаганда поэзии среди несовершеннолетних: "Наше" в театре "Практика", реж. Эдуард Бояков
Создатели и исполнители - в одном лице - "Нашего" сразу и открыто дистанцируются как от собственного опыта "поэтических спектаклей", так и в еще большей степени от повсеместной моды на них: "десять лет назад, когда мы начинали, читать стихи в театре казалась чем-то пошлым; сейчас это стало модным, но в основном осталось пошлым" - говорит Бояков. На сцене выстроена стерильной чистоты деревянная веранда - скорее общественная, чем частная, санаторная, нежели дачная. Выходящая первой Алина Ненашева, выступая как бы "от новой администрации театра "Практика", решительно и резко заявляет, что с поэтическими спектаклями должно быть покончено, да и вообще со стихами - ссылаясь на Теодора Адорно и его слова о поэзии как проявлении тоталитарной части души (в отличие от музыки); стало быть, от стихов надо отказаться, "если мы не хотим, чтобы повторился ГУЛАГ". После чего садится за пианино, а на веранде появляются остальные четверо исполнителей. Поэтов, которых они представляют, тоже четверо - Гумилев, Ахмадулина, Бродский, Павлова - но на деле больше, фигурируют и Блок, и пенявший ему Стенич, и Цветаева, поминают походя Кузмина и Юркуна, а в комплекте с Ахмадулиной - Евтушенко и Вознесенского, и Нагибина до кучи, хотя он вообще прозаик.


Тем не менее сквозным персонажем, как ни странно, оказывается не кто-то из основной четверки, но Анна Ахматова, чьи стихи в спектакле не звучат, но имя явственно проходит через всю драматургическую композицию. Насколько сознательно для создателей "Нашего" оказалась лейтмотивом вечера - не знаю, но неслучайно - факт: именно Ахматова в силу особенностей жизни и творчества объемлет весь русскоязычный поэтический двадцатый век, она была замужем за Гумилевым, благословила Бродского, Веру Павлову долго называли "новой Ахматовой" и сама она "ахматовское" начало в себе, и как женщине, и как поэте, осмыслила и многократно обыграла в текстах (мое любимое - "Подражание Ахматовой": "И слово хуй на стенке лифта перечитала восемь раз..." - в "Нашем", к сожалению, не использовано), с Беллой Ахмадуллиной, может быть, чуть сложнее, но если прямая поэтическая параллель между Ахмадуллиной и Ахматовой и не выстраивается скорее уж с Цветаевой тогда), то общность тем и отчасти настроений в лишних доказательствах не нуждается, к тому же Алиса Гребещикова вспоминает, как пришла к Ахмадуллиной после того, как открыла дневник матери и нашла там стихи Ахматовой, Цветаевой, заодно и Эдуарда Асадова... При этом не Ахматова и не кто-то из заявленной четверки, а в целом поэзия - "наше все", ну а даже если и не "все", то определенно "наше".

Исполнители выступают от собственного лица, не скрываясь за вымышленными персонажами, но объективно воплощают четыре разных типажа: два мужских - один более опытный, "бывалый" (Бояков), другой, несмотря на тоже недетский уже возраст, в какой-то степени инфантильный (Артемьев); и два женских - простая, где-то даже вульгарная бабенка (Юлия Волкова) и девушка скромная, с "интеллектуальными запросами" (Гребенщикова). Выход каждого из участников мероприятия, пока остальные отдыхают (мужчины - в углу веранды, тихо сидя на полу, героиня Юлии Волковой - развалившись на лежаке с айфоном - пишет смс, делает селфи) - не просто монолог; фортепианные "аккорды" и меняющаяся подсветка разделяют в речи героев перемежающиеся в произвольном порядке а) подобие лекционного или экскурсионного ликбеза с краткими сведениями о том или ином поэте; б) мемуарные репризы из личной биографии говорящих в) собственно декламацию стихов. Декламация бывает ярче, ликбез информативнее, а мемуары увлекательнее (хотя факт, касающийся армейской службы Боякова в Армении, где единственным его и еще двух сослуживцев-"фриков" от дикой дедовщины была возможность уединиться в каптерке, а кодом для человеческого общения служили как раз стихи, сам по себе заслуживает внимания), но здесь одно, второе и третье должны работать и на смежности, и на контрасте (авторы "документального" текста спектакля - драматурги Забалуев и Зензинов). Для усугубления контраста внутри монологов они еще и временами прерываются репликами из-за фортепиано, которые отпускает все та же "представительница администрации" Ненашева, весьма агрессивно напоминая, что названные поэты, да и все прочие также, были аморальными типами и человеческого уважения не заслуживают (учитывая, что название спектакля и фамилия актрисы невольно дают повод для каламбура, мне вспомнилась популярная на излете перестройки КВНовская шутка, посвященная увольнению как бы "прогрессивного" главы Гостелерадио и назначению на его место "реакционера" Кравченко: "заменили товарища Ненашева на НАШЕГО товарища"). А блоки, посвященные каждому из четырех главных героев, "отбиваются" ретро-шлягерами советской эстрады, Паулса, Фельцмана и т.п., поет их опять-таки Юлия Волкова.

Незабываемый выход Волковой в "Коммуникантах" еще можно было принять за чистую монету и воспринимать как вставной номер, но ее имидж в "Нашем" доведен до гротеска: в черном пеньюаре, в оранжевыми и синими перьями в волосах, она встает с лежанки и, отложив телефон, который все остальное время не выпускает из рук, выступает (в сопровождении все той же "таперши" Ненашевой) чуть ли не как участница санаторной самодеятельности, пока партнеры запирают среди проемов "веранды" в картинных позах (хореограф Ольга Прихудайлова) на фоне транслируемых видеопроекций. Однако если в высказываниях остальных трех "спикеров" информационная, мемуарная и собственно поэтическая линии формально разделены (кстати, сами тексты выбраны достаточно хрестоматийные, у Гумилева - "Шестое чувство", у Бродского - "Я входил вместо дикого зверя в клетку", у Ахмадулиной" - "Пришла и говорю" и т.п.), то именно в образе Волковой личная биография актрисы, судьба поэта и его стихи наконец-то сливаются, и даже злобные вылазки Ненашевой из-за пианино сходят на нет, Павловой они уже не касаются (хотя досталось и Бродскому, и Гумилеву, а уж Ахмадулиной - по полной). Тут к Волковой присоединяется и весь исполнительский ансамбль, а видеоинсталляция наполняется мелькающим "мы", нарисованным как бы "древним" славянским шрифтом.

Формулировка "пропаганда поэзии среди несовершеннолетних" - не плод моего ограниченного остроумия, она присутствует, звучит в композиции "Нашего", очевидно, не лишенная иронии (как минимум), да и возрастной ценз постановке номинально присвоен "16+", но все-таки примечательны как и выбор исходной конструкции для шутки, и само понятие "пропаганда", в связи с поэзией уместное еще меньше, чем с гомосексуализмом. В анонсе спектакля упоминается Петр Вайль и его книга "Стихи про меня" - спектакль "Наше", таким образом, задуман в развитие идеи Вайля и показывает, а по возможности (не закапываясь глубоко и не вдаваясь в интимные детали) анализирует, какое место стихи занимают в жизни конкретного человека, какое влияние оказывают на формирование его характера, мировоззрения. Я бы только заметил, что у Вайля в заглавии использовано личное местоимение единственного числа, а у Боякова - притяжательное множественного. Может, это и несущественно, а может, наоборот, даже более символично, чем кажется на первый взгляд. Но так или иначе, "Наше" заявляет о коллективной принадлежности - в чем парадоксально, пусть и "от противного" (спектакль вообще построен на диалектических противоречиях судьбы и творчества, частного и универсального, слова и дела, которые, вероятно, по замыслу проекта, приводят к некоему новому единству) вторит мысли Теодора Адорно о "тоталитарности" поэзии, дает повод задуматься, а не стоило бы отказаться, в самом деле, от стихов, если мы не хотим, чтобы повторился ГУЛАГ. Но ведь "мы" хотим?

(comment on this)

3:09p - "Мы и Джулия" реж. Эдоардо Лео ("N.I.C.E." в "Иллюзионе")
Криминальные комедии на южно-итальянском материале всегда интереснее, чем про северян (вроде идущих ныне в прокате "Венецианских львов") - потому что органичнее. В третьем режиссерском фильме Эдоардо Лео три неудачника (причем один из Турина, а другой из Флоренции, для итальянцев региональный компонент неизменно важен даже в мелочах) на паях приобретают полуразвалившуюся усадьбу. Первый пайщик - скрывающийся от заимодавцев авантюрист-шоумен из "магазина на диване"; второй тоже продавец, но за пять лет своего никчемного управления приведший к банкротству работавший с 1910 года дедовский гастроном и заодно брошенный женой; третий - бесстрастный продавец в автомагазине, после смерти отца решивший круто изменить судьбу. К пайщикам присоединяется разыскавший должника-шоумена заимодавец, хоть и ростовщик, но с коммунистическими взглядами, в то время как сам телеторговец скорее мечтает о возвращении муссолиниевских порядков. Ну и до кучи разорившийся гастрономщик нанимает свою бывшую уборщицу, забеременевшую неизвестно от неизвестного после того, как ее жених сбежал со свадьбые с ее же родной сестрой. Новоиспеченные землевладельцы не знают, как им обустроить имение, ни даже как ее назвать - но случайно приживается предложенное шоуменом имя "Казал де Пацци", что для флорентийцев означает "усадьба умалишенных", а проще говоря - "канатчикова дача". Но главная проблема - не хозяйственная, а криминальная: местная мафия, неаполитанская каморра. Сначала горе-бизнесмены, не подумав, берут в заложники немолодого мафиозного эмиссара и запирают в подвале. Потом к нему добавляется двое шестерок-малолеток. Но у мафии длинные руки.

Я по жизни человек мнительный, мрачный и нудный, комедии меня по большей части раздражают, особенно "позитивные" - я не говорю про "доброе русское кино", от него даже православные порой блюют, но и современные французские, испанские комедии - не лучше, британские комедии непременно идеологизированы и политизированы, а "немецкая комедия" - просто оксюморон. Даже в польском кино, к которому я пристрастен, комедийный жанр не на высоте, поляки предпочитают снимать драмы (вероятно, по тем же причинам, по которым я предпочитаю их смотреть). Как ни странно, единственный, пожалуй, национальный кинематограф, где традиции кинокомедии не выродились и не выдохлись окончательно - итальянский. Пускай вещи на уровне Дино Ризи или Марио Моничелли ныне редкость, но "позитив" итальянской комедии всегда искренний и не бесит фальшью. Помимо собственно фабулы, "Мы и Джулия" держится на деталях, порой причудливых и неожиданных. Машину мелкого мафиози, "Джулию 1300", друзья-пайщики закопали в яме недостроенного бассейна, а тот, как все итальянцы и особенно южане, любил музыку, поэтому в машине остался невыключенный магнитофон на автоперемотке и с новеньким аккумулятором - в результате из-под земли временами раздаются звуки музыки, преимущественно классической, скажем, струнной серенады Дворжака. Торговец автомобилями, успевший уже влюбиться в беременную уборщицу, придумывает легенду о музыканте, которого полюбила дочь герцога, и вымышленная на скорую руку пародийная кровавая драма, вдобавок к еде и красотам природы, привлекает туристов в "Усадьбу умалишенных", дела идут на лад - пока опять на горизонте не возникает каморра проклятая. Пайщики готовы уже бежать и бросить собственной на произвол судьбы, спасая жизни - но разворачиваются, чтобы бороться за свое дело и победить.

Поразительно, что "Мы и Джулия" - кино вполне "традиционное", "семейное" и даже "патриотичное" (хотя как и все остальное, патриотизм в Италии региональный и связан с местными стереотипами:
неаполитанцы хорошие музыканты, а туринцы плохие кулинары и т.п.). В то же время современным идеологическим тенденциям он не чужд - рядом со старой усадьбой, осажденной каморристами, не привлекая к себе внимания трудится целое стадо чернокожих нелегалов из Ганы, работящих, верных и смелых; их неформальный "лидер" Абу постоянно приходит на помощь и выручает главных героев. Он же спрашивает бедолаг-пайщиков: почему вы не уйдете куда-нибудь еще, где вам будет лучше - получая ответ: "у нас нет выбора" - и ведь правда, если вдуматься, африканцам из Ганы можно бежать в Италию, а куда бежать итальянцам из Италии? Хорошо в Америку - ну а американцам из Америки куда бежать? С другой стороны, не столько слова "красного" пайщика, сколько заложенная в фильме энергия наводит на мысль, что если б за воплощение идей интернационализма, общественной собственности и прочих коммунистических принципов взялись не русские дикари-людоеды под дубинками прекраснодушных евреев-комиссаров, а добровольно объединившие усилия цивилизованные и увлеченные люди - глядишь, и построили бы они коммунизм-то! Но даже если нет - пригодится совет беременной уборщицы: перелить вино из пластикового стаканчика в стеклянный бокал - вкуснее от этого не станет, но так пить все же намного приятнее.

(comment on this)

3:09p - "Если Господь пожелает..." реж. Эдоардо Фалконе ("N.I.C.E." в "Иллюзионе")
Сын жесткого и делового врача-кардиохирурга не общается с девушками, пропадает по вечерам, что-то темнит - папа приходит в к выводу, что сын - гей, и совсем не против этого, только боится, чтоб родня его не обидела, когда юноша захочет открыться семье. Но парень признается, что он решил поступить в семинарию и стать священником - и вот это настоящий шок для отца-атеиста. Вдобавок жена Карла под влиянием демарша сына вспоминает о своей левацко-революционной юности, переезжает от мужа в комнату прислуги (к неудовольствию последней) и идет в свой бывший колледж призывать учащихся к забастовке; а сестра по совету брата попробовала читать Евангелие, решила, что идет тяжело, захотела для начала посмотреть сериал Дзефирелли про Иисуса - и увлеклась! Хирургу остается рассчитывать лишь на помочь зятя, которого он всегда презирал, тот рекомендует частного сыщика, оказавшегося недоумком. И врач сам приступает к расследованию, выходя на дона Пьетро, священника, под влиянием которого сын революционерки и атеиста, выросший в шикарной квартире с террасой размерами немногим меньше площади святого Петра и с видом на купол одноименного собора, решил отказаться от блестящего благополучного будущего, бросить медицинский факультет и податься в пастыри. Мало того, этот дон Пьетро в прошлом - уголовник-рецидивист, пришедший к Богу в тюрьме и сразу по освобождении окончивший семинарию. Он умеет найти общий язык с молодежью, используя шоуменские приемы в сочетании с добросердечием, простотой и практической помощью нуждающимся. Пока сын на две недели отправляется в монастырь, доктор ставит себе цель разоблачить священника-проходимца и спасти сына от "самой обскурантистской организация в истории человечества", как он характеризует Римскую католическую церковь.

Может быть и неочевидная, но, по-моему, очень важная параллель возникает между "Если Господь пожелает..." и "Мучеником" Майенбурга, известном в русскоязычном варианте по адаптации, поставленной Серебренниковым в "Гоголь-центре". Увлечение современного молодого парня христианской религией - эффектный формальный прием, позволяющий показать на контрасте с максималистскими, фундаменталистскими установками героя лицемерие социума, построенного и вроде бы успешно функционирующего на либеральных принципах. Только здесь, у Фалконе - комедия, и даже не сатира, не обличение пороков общества или нравов людских, просто в забавной, изящной форме поданная констатация тех фактических изменений, которые произошли с Италией, с Европой, с христианской цивилизацией, где, с одной стороны, религия стала частью индустрии масскульта, а с другой, вера в Христа усилиями безмозглых леваков оказывается чем-то более постыдным, нездоровым, достойным сочувствия, ну или, по крайней мере, экстравагантным, чем, к примеру, гомосексуальность. И это на фоне "духовного возрождения" угрожающих Европе вооруженных дикарей!.

Надо еще добавить, что пресловутый дон Пьетро, сыгранный Алессандро Гассманом - тоже персонаж на первый взгляд сомнительный, его вероучение сошло бы за "евангелие от Михаила Задорнова", а ужимками, повадками, взглядами на жизнь он представляет собой нечто среднее между протестантским проповедником-шарлатаном и безумным православным байкером (кстати, по старой привычке ездит дон Пьетро на мотоцикле). Мне надо было убежать раньше, чем закончился сеанс, но я и не питал иллюзий насчет авторского пафоса - однако мне рассказали, что дон Пьетро в результате вышел персонажем не только положительным, но и жертвенным, сумев сломить атеистические предубеждения старого медика, при том что его сын в результате и без отцовского противодействия предпочел-таки роман с девицей священническому поприщу. Если все верно мне пересказали - картина Фальконе по духу и пафосу скорее "польская", чем итальянская, во всяком случае если отталкиваться от таких "вех" сегодняшнего кинематографа Италии, как "У нас есть Папа" Нани Моретти:

http://users.livejournal.com/_arlekin_/2038708.html

Впрочем, "Если Господь пожелает..." - штучка попроще, чем "У нас есть папа", без особых претензий и общее примирение тут - наилучшее разрешение конфликта. Что самого конфликта, однако, не отменяет и его суть не упрощает: христиане в своем собственном доме стали париями на радость православным и мусульманским захватчикам - ничего смешного в этом нет.

(comment on this)


<< previous day [calendar] next day >>
> top of page
LiveJournal.com