October 15th, 2015

маски

Веберн, Нильсен, Бетховен-Малер, ГАСО в КЗЧ, дир. Владимир Юровский, сол. Николай Цнайдер

Юровский в своем репертуаре, и своими ритуальными заклинаниями публики перед началом концерта (мол, дорогие ценители изящного, постарайтесь не сопеть, не пердеть, а то у нас тут, извините, немножко музыка играет) чем-то напоминает уже Светлану Виноградову - при том что его камлания имеют еще более ограниченный срок действия и не хватает их едва ли на одно отделение. А уж затея сделать ранние оркестровые пьесы Веберна лейтмотивом программы - просто на грани безумия: придет же в голову - исполнять Веберна в присутствии русской интеллигенции! Да и какую угодно музыку, в принципе, тоже, но Веберн все-таки особый случай, два цикла его ультракоротких емких оркестровых пьес требуют, как о том и напоминал в начале вечера Юровский, идеальной тишины - но если помечтать и представить, что в зале не окажется ни одной старухи, ни одной просвещенной девицы, ни одного преждевременно приобщенного к возвышенному младенца и ни одного профессионального музыканта (потому что безобразнее прочих, по моим наблюдениям, ведут себя в залах, и концертных, и театральных, как ни странно, оказавшиеся среди зрителей и слушателей артисты, чье сознание просто не способно вместить, что не они сегодня главные, не на них сосредоточено внимание окружающих, не ради них затеяно мероприятие), то тишины все равно добиться не выйдет, само пространство здесь так организовано, что тишина в нем невозможна, не предусмотрена, так сказать, техническим (в прямом и переносных смыслах) заданием.

Тем не менее на первые пять пьес (1913) терпения просвещенной аудитории каким-то чудом хватило, благо длится каждая из этих звуковых сентенций (Юровский называет их "медитациями", сравнивает с "молитвами", но на мой взгляд, это несколько экзальтированное преувеличение) плюс-минус минуту, при том что состав не просто камерный, а по сути и не оркестровый, скорее ансамблевый: струнных минимум, деревянных духовых, правда, побольше, экзотические ударные наряду с обыкновенными, а также гитара с мандолиной. Но уже во втором отделении на Шести пьесах, где состав оркестра огромный (и это еще Юровский взял позднейшую (1928) редакцию, а в оригинале (1909) предписанное количество инструментальных голосов еще больше) только одну, самую экспрессивное, кое-как можно было расслышать за старушачьим кашлем. Да что там кашель - в перерыве между частями 5-й симфонии Бетховена кто-то из больших любителей искусства решил проверить, насколько удачно записалась на его мобильник первая часть, что и сделал незамедлительно, причем убедиться, по всей видимости, захотел уж наверняка, и запись проигрывал ну только что не от начала до конца - собравшиеся, оркестр и сам Юровский терпеливо ждали, хотя дирижер, заметно было даже со спины, в какой-то момент готов был взорваться. Так что за девочкой, на протяжении двух отделений рядом со мной читавшей Хемингуэя - на Веберне, на Нильсене, на Бетховене в редакции Малера и, конечно, на перестановках с аплодисментами, я наблюдал, сколь это в моих слабых силах, спокойно: среди русских интеллигенток, я заметил, вообще считается шиком прийти на филармонический концерт с томиком любимых стихов и перелистывать их под оркестр, двукратно усиливая таким образом возвышающее их над бездуховной прозой жизни воздействие великого искусства, а тут - юная просвещенная девица со стариком Хэмом в руках, причем не с планшетом, не с электронным экраном (который еще можно было бы попросить выключить, погасить) а с печатным советским изданием, из поколения в поколения переданным хранителями культурных традиций - можно не волноваться, подрастает свежая смена потомственных интеллигентов, будет, будет кому и через пятьдесят лет на Веберне покашлять.

Оба крупных оркестровых сочинений, обрамленных миниатюрами Веберна, можно считать эксклюзивными, хотя и в разном смысле. Опусы Карла Нильсена в принципе почти не исполняются, отчасти по объективным причинам - музыка датского позднего романтика явно уступает по выразительности и оригинальности творчеству его современников-"соседей" и в какой-то мере эстетических единомышленников, Грига с Сибелиусом. А фантастическая, нереальная игра Николая Цнайдера подчеркивает не только достоинства, но и недостатки материала, его вторичность. С другой стороны, слышать само звучание скрипки Цнайдера (безотносительно к характеру материала, да хоть Хренникова с Кабалевским) - огромная радость, и пускай, по счастью, не впервые, все равно на уровне откровения. Благо Нильсеном на две части концерта предусмотрено три каденции, последняя, во второй части, весьма развернутая. Оркестровая партитура, правда, приторно-вульгарная, в первой части попросту скучная, как бы хорошо она не давалась ГАСО, а сольная скрипичная партия поинтереснее, особенно в последнем разделе второй части, юморном и игровом рондо.

Пятая симфония Бетховена - казалось бы, хрестоматия, но в редакции Малера - первое исполнение в России, вот и считай, что премьера. На самом деле разница в тембровом звучании очень заметна, а у Юровского еще и подход к Бетховену очень своеобразный. Только если его исполнение Девятой симфонии в прошлом сезоне стало событийным, а нынешняя версия Пятой - пожалуй, в меньшей степени. Первая часть показалась мне чересчур сглаженной внутри как отдельных фраз, так и в целом, к тому же торопливой, эпизоды наплывали один на другой. Лучше всего вышла третья часть, с резкими, как Юровский вообще любит, контрастами между трагическим пафосом и затаенной скорбью, хотя и во второй части противопоставления маршевой помпезности и строгой сосредоточенности неплохо сработали.
маски

"Выхода нет" реж. Джон Эрик Даудл

И с похожими названиями фильмы, помнится, бывали, и на похожий сюжет: американская семья прилетает в азиатскую страну и попадает в пекло государственного переворота, приходится спасаться от кровожадных дикарей. "Выхода нет" - вполне типовой, конвейерный продукт, довольно качественный формально (режиссер набил руку на ужастиках), при этом есть несколько обращающих на себя внимание моментов. Во-первых, отца семейства, сотрудника крупной американской компании по имени Джек, играет комик Оуэн Уилсон, в последние годы ударившийся также в слезливые семейные мелодрамы с дитями и зверями, здесь зверей нету (не считая вооруженных косоглазых), зато детей - целых двое, вернее, две девочки, дочери главного героя. Во-вторых, еще с самолета и до собственной гибели героев сопровождает бодрый бородатый весельчак, оказывающийся под конец агентом "британского ЦРУ" (по выражению Джека), которого играет Пирс Броснан, в последнее время тоже чаще всего выступающий в комическом амплуа и в комедийном жанре. То есть два комика в политическом боевике - это не совсем уже стандартно. Боевик умеренно-кровожадный - пока герои летят в самолете, азиаты жестоко убивают своего орденоносного премьер-министра и начинают охоту на иностранцев, изничтожая всех подряд. Спасая семью инженер, но все-таки техасец из Остина и, стало быть, по определению крутой мужик, Джек защищается любыми подручными средствами и даже начинает убивать косоглазых - хотя надо было раньше приниматься, гораздо раньше, глядишь и до переворота б не дошло. Но главный пафос картины в том и состоит, что жертвы, видите ли, сами виноваты в своей беде. Американские корпорации при поддержке правительства загоняют бедные страны в кабалу, строят им в долг автодороги и водопроводы, а потом начинают пить кровь. В ответ народы восстают и свергают марионеточные режимы, как в данном случае, под лозунгом "кровь за воду". То есть людоеды-убийцы на самом деле - революционеры, защищающие свою родную землю от иноземных эксплуататоров, и агент "британского ЦРУ" в исполнении Броснана прежде, чем свободолюбивые туземцы переедут его грузовиком насмерть, успеет заметить прекраснодушному блондину-инженеру Джеку: "они сражаются за свои семьи от смерти, как и ты - а я виноват, потому что прокладываю вам сюда дорогу". И при таком подходе, с лапками кверху, с сочувствием к кровожадным дикарям, история спасения американской семьи смотрится двусмысленно, провоцируя вопросы: а может, ну их, пускай бы вздернули и папу с мамой, и этих мерзких избалованных капризных девочек (а американцы даже в экстремальной ситуации умудряются выглядеть изумительно инфантильными), перестреляли там или машиной переехали, да без разницы - смерть проклятым империалистам? Так жанр входит в непреодолимое противоречие с идеологией, сюжет - с пафосом. Тем более, что бегут спасаться герои в сторону вьетнамской границы, а Вьетнам для американцев - тема вообще особо болезненная по сей день.