March 28th, 2015

маски

Брамс, Элгар, сол. Андрей Баранов, дир. Юрий Темирканов в БЗК (фестиваль Ростроповича)

Выступление Темирканова год назад, а у него было целых две программы, я в прошлом году послушал в силу обстоятельств лишь частично:

http://users.livejournal.com/_arlekin_/2829073.html

Тогда это были концерты в рамках "Черешневого леса", сейчас - на фестивале Ростроповича: для приезда Темирканова, да еще с собственным коллективом петербургской филармонии, в последние годы нужен какой-либо очень значительный повод. Далеко не все, безусловно отдавая должное гению Темирканова, его мастерству, опыту и заслуженному статусу (естественно, БЗК был забит), приходят в восторг от его сугубо академической, в каком-то смысле немодной (хотя это чересчур уничижительно, а можно сказать и с пиететом - "старая школа") манеры. Но вот в отношении к Ре-мажорному скрипичному концерту Брамса подход Темирканова действительно дает вполне определенный результат: хрестоматийный, заигранный шлягер, с одной стороны, освобождается от наносных внешних эффектов, наросших благодаря современным псевдоакадемистам-полупопсовикам, с другой, с первых тактов возникает и не оставляет до финальной коды ощущение некой инерции. Благо концерт Брамса играют часто, волей-неволей ждешь, что зазвучит он по-новому, неожиданно - и, в общем, ожидания в других случаях порой оправдываются (по крайней мере, я стараюсь ходить на исполнителей, которые способны их оправдать), совсем недавно довелось услышать, как это делают Борисоглебский с Понькиным и ГАСО, и хотя та не вызвавшая и десятой доли нынешнего ажиотажа вокруг Темирканова версия в рамках дневного консерваторского концерта, пускай при некоторых, допустим, технических несовершенствах (касается только оркестра, солист был великолепен), оказалась интереснее именно в силу своей непредсказуемости:

http://users.livejournal.com/_arlekin_/3034561.html

У Темирканова же заранее понимаешь и настраиваешься, до каждой доли секунды, сколько протянется следующая нота и продлится пауза - это здорово, классно, но положа руку на сердце, скучновато. Как и в случае с Кожухиным прошлой весной, взяв солистом Андрея Баранова, дирижер-мэтр делал ставку не на "медийность" и раскрученное имя (да и зачем ему это при его собственном имени, громче которого только имена, которых уже мало кто застал в живых?!), а на уже имеющего репутацию и вес, но еще относительно молодого профессионала. Андрей Баранов в резонанс с оркестром Темирканова вошел идеально - со всеми достоинствами и минусами подходов дирижера к материалу: показывал музыку, а не себя, обходился без псевдоэффектных трюков, да и имидж у Баранова - совсем не романтический, он берет не "картинкой", как сейчас слишком часто случается, а музыкальностью, технической точностью, вкусом - это все при нем. Опять же - предсказуемость, инертность, что идет, по всей вероятности, больше от дирижера, поскольку бис, наиболее узнаваемый из каприсов Паганини, самый хитовый номер для скрипача, Баранов сыграл на удивление аккуратно, стильно, рафинированно.

Оркестр после второго отделения тоже бисировал дважды, вторым номером - снова, как и в прошлом году, преманернейше исполняя музыкальный момент Шуберта фа-минор. Но перед этим звучала "Энигма" Элгара - а Элгар, в отличие от Брамса, для меня лично много значит. Опять-таки "Энигму" я сравнительно недавно слушал в нестандартной версии и тоже в рамках дневного концерта - Артем Варгафтик разбил вариации своими комментариями и превратил (спорно, довольно любопытно и убедительно, надо признать) в своего рода повествовательную прозу. Так что версия Темирканова, наоборот, обратно сложила для меня эту хорошо знакомую музыку в подобие "кинофильма". Пожалуй, слишком гладкого, без ярко выраженных кульминаций, зато с прекрасным виолончельным соло в одной из медленных вариаций - Темирканов, конечно, и здесь ничего экстраординарного в Элгаре не открыл (хотя "Энигма", пусть и тоже до какой-то степени шлягерное, но все же далеко не столь затасканное сочинение, как скрипичный концерт Брамса), он лишь позволил его расслышать как целое - а это немало, это много, очень много. Да и просто наблюдать, как работает Темирканов, как он одновременно серьезен в отношении к делу и ироничен к себе - отдельное удовольствие.

Между тем даже Юрий Темирканов и оркестр петербургской филармонии, как ни странно - еще не самый "ударный" вечер в рамках фестиваля Ростроповича. Наибольший бум, это понятно, вызвал Зубин Мета, куда не протолкнешься, а лично меня сильнее остальных привлекает программа Vienna Tonkunstler Orchestra и Рудольфа Бухбиндера с произведениями Гайдна и Бетховена, редко, за исключением бетховенского 1-го фортепианного концерта, исполняемыми (Бухбиндера, к моему удивлению, не все любят - а меня он своим сухим рационализмом порой подкупает). Дело вкуса - Прокофьев и Свиридов, каждому посвящено по монографическому вечеру, для меня Прокофьев - композитор номер один, его играют стипендиаты фонда Ростроповича, программный набор, правда, не считая позднейшего концертино для виолончели с оркестром (тоже, в общем, не раритет) - совсем хрестоматийный: 1-я симфония, 3-й фортепианный концерт, сюита из "Ромео и Джульетты". Наконец, Андрис Пога и лозаннский камерный оркестр (Orchestre de Chambre de Lausanne), никогда раньше в Москву не приезжавший - ну до этого еще надо дожить.
маски

Павел Хомский и Андрис Фрейбергс в Бахрушинском музее

На вернисаж выставки Павла Хомского двумя днями ранее я не ходил, но перед открытием Фрейдбергса заглянул в "каретный сарай", относительно новое музейное пространство, где она разместилась - и, как ни странно, нашел там немало для себя интересного. А главное - неожиданно, хотя выставки делались как самодостаточное, без привязки друг к другу, обнаружил, что в Бахрушинском музее открылся своего рода "латвийский сезон". Поскольку П.О.Хомский не год и не два, а десятилетиями работал в Латвии, особенно много - в Рижском ТЮЗе. На выставке есть фотографии с Хомским-актером на сцене в постановках конца 1940-х годов, хотя в основном, конечно, представлены его режиссерские работы - в виде фотографий, программок, макетов сценографии. Кроме того, без акцента на этом факте, но показательно присутствие в экспозиции напоминания о том, что почти за тридцать лет до недавней громкой премьеры "Нюрнберга" Бородина в РАМТе тот же сценарий Эбби Манна под названием "Суд над судьями" ставил в театре им. Моссовета Павел Хомский с участием Жженова и Маркова - о чем ни в одной из многочисленных рецензий на новую версию, кажется, не упоминается (лично я про это вообще не слышал и узнал лишь благодаря юбилейной выставке).

Андрис Фрейдбергс тоже работал, но уже в несколько иную эпоху, и в Рижском молодежном театре с Адольфом Шапиро, и, уже в самые недавние годы, с Алвисом Херманисом в Новом Рижском и в Европе (например, они вместе делали великолепных "Барышень из Вилко", которые еще успели доехать до Москвы), на выставке все это есть, но неожиданность экспозиции - в ее формате, в дизайне. Если выставка Хомского, при всей ее информативной насыщенности, сконструирована подчеркнуто традиционно, то заходя в зал Фрейдбергса, будто попадаешь из Бахрушинского, где несмотря на недавнюю реэкспозицию всего пространства осталось ощущение давно минувших дней (и, вероятно, так должно быть, музей же отчасти мемориальный), в "Гараж" или еще какой-нибудь центр современного искусства. Фрейдбергс сам не только подобрал материал, но и организовал его в мультимедийную инсталляцию, до Москвы показанную уже в Риге, где, как в самом продвинутом западном музее, можно увидеть не только пожелтевшие за десятилетия фотографии, но и, пусть не всегда в профессионально смонтированной записи, некоторые спектакли, послушать речь актеров в наушниках (например, уже очень немолодую на тот момент Вию Артмане), а снимки поданы как слайды или постеры, они буквально оживают благодаря качеству печати, размерам, подсветке - Фрейдбергс и в выставочном формате показал себя блестящим сценографом. Макеты тоже есть, но некоторые из них - скорее динамические инсталляции, можно наблюдать за их трансформациями. Я довольно много видел на сцене спектаклей, оформленных Фрейдбергсом - но, конечно, даже за последний период не все, вот совсем недавно - "Травиату" Жагарса непосредственно в Латвийской национальной опере:

http://users.livejournal.com/_arlekin_/3023902.html

Тогда как многопалубный теплоход из "Дон Жуана" Жагарса для меня, увы, лишь красивая картинка. Как и "летающие" велосипеды из "Страха и нищеты в Третьей империи" Шапиро (это вообще 1985 год!). Не говоря уже про рваную и мятую бумагу, из которой Фрейдбергс создал пространство "Аркадии" Стоппарда для Алвиса Херманиса (1998 год, спектакля в репертуаре Нового Рижского театра давно уже нет!). Какие-то рижские совместные работы Фрейдбергса с Шапиро в свое время показывали по ТВ, но это было четверть века назад. Более ранний период для меня, естественно - терра инкогнита, так же как и вещи, созданные не в Москве и не в Риге, а, например, в Эстонии, где Фрейдбергс тоже потрудился немало. Но чтобы посмотреть записи спектаклей спокойно, надо бы прийти в обычный день, на вернисаже, где среди мэтров сценографии режиссуры (и Жагарс, и Шапиро были на открытии, конечно же) шныряют по неизбежному бахрушинскому обыкновению "потомки с котомками", сосредоточиться невозможно, а там есть на что обратить пристальное внимание. Хотя некоторые фото (например, из "Отелло" Сигаловой в той же Латвийской национальной опере) скорее вызывают желание увидеть спектакль живьем - это как раз к нему Фрейдбергс придумал подвижный, меняющий конфигурацию навес, который на посетителей выставки производит своими движениями гипнотическое воздействие.
маски

"Поклонник" реж. Роб Коэн

Легко сказать, что все дело в Дженифер Лопез, потому что она бездарная актриса - но так говорить неверно, потому что Дженифер Лопез - в принципе не актриса, так же как "Поклонник" - вообще не кино, при том что Роб Коэн - профессионал с репутацией. И если воспринимать фильм как "некино", то он не так уж безобразен - не хуже другого (особенно русскоязычного) засоряющего экраны хлама. Играет Лопез учительницу классической (античной) литературы, которую некоторое время назад бросил ради молодухи любимый муж. Бабенка и сын-подросток девять месяцев переживали, а потом муж осознал ошибку и решил вернуться. Тем временем в доме напротив поселился, переехав к двоюродному деду-паралитику, школьник-переросток: парню почти 20 лет, а он еще не сдал выпускных экзаменов. Пока отец налаживал заново отношения с сыном, парень из дома напротив завлек училку в койку - она один раз поддалась, но решила не продолжать - а он решил иначе и принялся ее преследовать, оказавшись, чего стоило ожидать, маньяком. В процессе собственного "расследования" бабенка выясняет, что ее горе-любовник убил, подстроив автокатастрофу, родного отца и его сожительницу за то, что довели до самоубийства мать. Чуть было не угробил он и возвращенца-мужа с сыном - таким же манером, благо разбирается в автомобилях. Взлом электронной почты и фальшивая просьба о переводе в класс несчастной страдалицы минутной страсти, шантаж секс-видео, компрометирующие фотографии в школьном кабинете, но при этом - как будто бы серьезные планы убежать, начать где-то далеко счастливую совместную жизнь: герой не просто самодовольный ублюдок, что было бы. наверное, интереснее - он самый настоящий маньяк, псих, а для истории про психа "Поклонник" недостаточно оригинален, таких было слишком много. Использование в качестве приправы "Илиады" Гомера, которую постоянно цитируют герои, скорее смехотворно, чем добавляет расхожему сюжету свежести: Дженифер Лопез - и Гомер! Ну и, конечно, жертвой маньяка пала подруга героини, одинокая немолодая завуч, пытавшаяся ей помочь, а все старания психопата разрушить "здоровую крепкую семью" натолкнулись на достойный отпор - маньяка придавили насмерть, когда он попытался спалить их заживо в сарае, мужа малость подстрелили (правильно - нечего гулять налево!), сына чуть-чуть помучили (надо внимательнее относиться к матери!), женщину тоже потерзали, но каждый сделал выводы и традиционные ценности безусловно восторжествовали, не успела еще неотложка довезти счастливых домочадцев до ближайшего госпиталя. При этом единственным более-менее живым человеком в этом паноптикуме ущербных истуканов выглядит сын-подросток (совсем как в "Левиафане" Звягинцева, от которого "Поклонник" Коэна, кстати, при всем его очевидном убожестве выгодно отличается отсутствием потуг на социальные и метафизические обобщения), злосчастный парень из соседней двери, оказавшийся маньяком-убийцей - числящийся по разряду "красавчиков" Райан Гузман, хотя это чистая формальность, как актер он едва ли далеко уйдет от очередного "Шага вперед"; а мужа и вовсе играет, вышедший в тираж, так и не выбившись в настоящие звезды, Джон Корбетт - по версии "Секса в большом городе" альтернативный "мужчина мечты" для женщины в отчаянии и на пятом десятке, что уж там за молодая на него позарилась - неизвестно, осталось за кадром.
маски

"Американская обезьяна" М.Рауда в "Открытой сцене", реж. Денис Хуснияров

Пьеса эстонского пьеса Микхеля Рауда - синтез сатирического памфлета с психологическим триллером: на отборочном туре шоу а ля "Голос" с элементами реалити аутичный музыкант и певец Фред, получив два "нет" против одного "да", отказывается уходить с площадки, а вместо этого достает пистолет и заставляет трех членов жюри сначала переголосовать, а затем и самих выступить, пройти кастинг на тех же условиях. По ходу выясняется, что один из членов жюри, рокер Норман - отец Фреда, когда-то бросивший его с матерью, а другой, Алекс - друг семьи и, возможно, любовник матери. За что в результате Норман убивает уже до того слегка подстреленного Фредом Алекса, ну а заодно и единственную в жюри и в пьесе женщину Хелен. Демонстрируя таким образом на практике действенность схемы с обезьянкой, которая подпрыгивает, если ей показать банан.

Развязка этой бихевиористской драмы (как будто принцип "стимул-реакция", "нажми на кнопку - получишь результат" и т.п. еще может работать и казаться кому-то оригинальным, заслуживающим осмысления посредством театрального сочинения!), разыгранной в восьмигранной зеленой выгородке-"студии", столь же предсказуема, сколь и ничем не обусловлена, поэтому без того плоская, схематичная пьеса под конец кажется до неприличия куцей, оборванной на полуслове, к тому же нелепом полуслове: сначала Норман застрелил коллег, а потом задумался - если действительно Алекс был в Таллинне, когда по словам Фреда его жена (давно им брошенная, так что ревновать и стрелять вдвойне странно) отсасывала ему, но как же могла случиться измена? А при чем тут Хелен? На самом деле вся пьеса с самого начала строится на условностях и игровых допущениях, начиная с отсутствия на кастинге других претендентов и вообще кого-либо, кроме одного артиста и трех членов жюри (и еще невидимого Мустафы - то ли продюсера, то ли техработника, то ли охранника), заканчивая той странностью, что трое послушно и в течение долгого времени выполняют приказы одного пусть вооруженного, но лишь частично дееспособного парня. Однако режиссер делает ставку не на сатирическую гиперболу, а на психологический реализм ситуации (вспоминается "Прищучил" - популярный спектакль "Табакерки" конца 1980-х) - оттого действо выходит чересчур шумным, сумбурным и суетливым, несмотря на небольшую продолжительность, чуть больше часа, оно быстро утомляет.

В роли незадачливого аутичного конкурсанта выступает Юрий Николаенко, он же композитор, положивший на музыку поэтические тексты драматурга. Его отца Фреда-рокера играет самый молодой заслуженный артист РФ Михаил Калиничев - сказать по совести, в данной постановке его артистические заслуги не показались мне до такой степени очевидными, равно как, впрочем, и незаслуженного пока Николаенко, не говоря уже про Татьяну Журавлеву-Хелен. Вообще женская роль в пьесе - исключительно дань традиции, а попытки через эскапады Фреда намекнуть на романтические устремления Хелен в отношении Нормана пропадают втуне и никак не развиваются. Поживее остальных мне показался Алекс в исполнении Александра Алешкина - не помню, видел ли я этого актера где-то прежде, но здесь он один в сомнительном режиссерском решении кажется хоть сколько-нибудь органичным, и в то же время в своем сольном номере (а каждый из "жюри", проходя импровизированный кастинг под дулом пистолета, выступает с таким концертным номером) ловко уходит из бытового психологизма в гротеск. Тогда как, например, Калиничев-Норман, исполняя зажигательную рок-композицию про "крайнюю плоть своего микрофона", даже подобие стриптиза показывает натужно и нудно. Вообще при том количестве разной, в том числе вытесняемой сегодня из театра лексики, логично было бы, чтоб на песне про крайнюю плоть актер не просто джинсы расстегивал - но так далеко режиссерская смелость и исполнительская раскованность не простирается. Даже название "Американская обезьяна" не обыгрывается, хотя в спектакле вроде бы звучит упоминание Капотни и проскакивает фраза типа "кучка задротов-читателей "Сноба". Ну тогда, раз пошла "адаптация", следовало бы начать именно с заглавия: "Русская обезьяна" - вот это было бы эффектно.
маски

Maggio Musicale Fiorentino в КЗЧ, дир. Зубин Мета, сол. Борис Березовский: Рахманинов, Чайковский

По программе концерт для меня на фестивале Ростроповича не самый интересный (репертуар Бухбиндера намного привлекательнее), но Зубин Мета и его оркестр - конечно, событие не такое, какие пропускают, хотя среди трех авторов только Мусоргский с его "Рассветом на Москве-реке" - музыка из числа той, что я по-настоящему люблю. Уровень оркестра фантастический, Мета выжимал какие-то немыслимые пианиссимо - но в плане содержания "Рассвет..." показался мне слишком идиллическим, лишенным намека на драматизм, в том числе и средний, преисполненный тревоги и мрачных предчувствий раздел, все прозвучало ровно-прекраснодушно, словно не Мусоргский, а поздний французский романтизм, Массне или Форе. Впрочем, вне оперного контекста, как самостоятельный оркестровый опус и такой "Рассвет..." любопытен.

Прекраснодушие, любовное созерцание (переходящее отчасти в самолюбование), но уже более адекватное материалу, оказалось главным настроением и 3-го концерта Рахманинова. Вкупе с несколько деланой загадочностью - Березовский играет 2-й и 3-й концерты постоянно, и при нелюбви к этой музыке мне ее доводилось уже слышать в его исполнении. Сейчас, по-моему, Березовский стремился к некой герметичности, к не столько постижению заложенной в фортепианной партии тайны (которой там на самом деле нет и не предполагается), сколько к ее несколько манерного, сугубо эстетскому обозначению. Все проведения главной темы в первой части звучали примерно с одним настроем, включая и разработку, каденцию - приглушенные акценты и все та же абстрактная "загадочность". Настоящая эмоциональная кульминация пришлась, как ни странно, на вторую часть, а в третьей Березовский при безупречной поддержке оркестра скорее демонстрировал собственные технические возможности - почти безграничные, на ходу, любуясь декоративными элементами партии, теряя и те скудные идеи, что заложены в нее автором. (Идеальным исполнителем Рахманинова в этом смысле является Денис Мацуев - чем бездумнее, тем ближе к сути).

А весь накопленный и неизрасходованный в первом отделении запас трагизма реализовался в 6-й "Патетической" симфонии Чайковского, вернее, в крайних ее частях: "из тьмы" и безмолвия вступления к первой части обратно "в тьму" и тишину коды финала - опять невозможные пианиссимо при исключительной слаженности оркестра. В средних частях, особенно во второй с ее пятидольным вальсом, Мета нашел невероятное, может быть и избыточное количество оттенков, деталей, нюансов, а весь пафос выдал в третьей, так что для финала осталась драма, открытая, как рана. Правда, "залечил" ее (опять-таки, может, и зря) дирижер симпатичным и непритязательным концертным номером "Площадь в Италии".