March 19th, 2015

маски

"Дом. Эрос. Вера", Арт-группа «Honey and dust», Словакия, реж. Андрей Калинка, Иван Мартинка

Словацкий спектакль, по форме и жанру близкий к музыкально-пластическому перформансу, также ближе и к "кукольному театру", чем большинство представлений, номинально проходящих по данному разряду. В постановке задействованы по меньшей мере три деревянных антропоморфных персонажа: мужчина и женщина - из реек и тряпок, туловища на шарнирах обозначены схематично, а головы и лица, наоборот, с необычайной детализацией и выразительностью черт; старуха - тоже голова, не сразу возникающая из какой-то "мочалки", но эта кукла, кстати, самая занятная, у нее и руки из папье-маше, издающие при жестикуляции жуткий, нечеловеческий звук; а еще - птица, скорее всего аист или журавль, состоящая из клювастой головы, набора хвостовых перьев и, вдобавок, "пищалки-кричалки", по звуку довольно неприятной, но используемой аккуратно, без лишнего усердия. Композиционно 80-минутное действо состоит из нескольких "картин", "антракта" (спектакль играется без перерыва, под "антрактом" надо понимать опять-таки музыкально-пластическую интерлюдию) и эпилога. Основные "картины" отсылают к псалмам либо к посланиям апостолов, но непосредственно действо разыгрывается под стихи и песни вокально-инструментального трио в составе: аккордеон, контрабас, гитара, - исполняющего нечто вроде давно приевшегося "балканского" рок-н-ролла.

В общем, на этническом колорите почти все и построено, хотя помимо песен и кукол, с помощью которых актеры сами или посредством деревянных персонажей имитируют некие невнятные притчевые мини-сюжеты на темы мужского-женского, семьи и рода, человека в мире и прочие абстракции, задействованы панели из прозрачного пластика, на которые расплескивается, только кистью или с помощью трафарета, красная краска, и пружинный остов матраса без обивки, но с детской атрибутикой, куклами и игрушками, внутри. А еще хлебный каравай, который извлекается из мертвого кукольного тела, подкладывается ему под голову и затем разламывается на куски для раздачи каждому сидящему в зрительном зале. Ход с хлебами оказался еще более предсказуемым, чем все остальное - во всяком случае, едва я увидел, как из куклы достают каравай, мне окончательно стало ясно, к чему идет дело, да, впрочем, и до того было понятно: еще до начала основного действия по полу разложены ломти хлеба, будто человеческие следы.

В объеме десятиминутного концертного номера сочинение "Дом. Эрос. Вера" мог бы производить куда более благоприятное впечатление. Скажем, съемные кукольные головы-маски, притороченные к туловищу исполнителей, в танце смотрятся весьма эффектно. Но в целом вторичные пластические и предметные метафоры псевдоэтнического и псевдоритуального происхождения, размазанные почти на полтора часа, наводят лишь тоску и уныние.
маски

"Анна в тропиках" Н.Круза в "Электротеатре "Станиславский", реж. Александр Огарев

"Психоделической комедией" назвал "Анну в тропиках" Князенька, хотя наверняка сам не знает, что имел в виду, и откуда он вообще слов таких набрался?! Князенька и меня пытал: что за жанр у спектакля? Я состроил гримасу глубокой задумчивости, но принцип "молчи - сойдешь за умного" в данном случае не работает, надо определиться-таки с жанром, а это затруднительно. В пьесе речь идет о кубинских эмигрантах, работающих в Америке на табачной фабрике. Действие происходит во Флориде незадолго до 1931 года, когда исчезла традиция "чтецов", а прежде рабочим, крутильщицам и нарезальщицам, в основном, естественно, женщинам, специально обученный человек читал какую-нибудь увлекательную книжку. После смерти старого чтеца на фабрике "Сантьяго" встречают молодого иностранца, и он сходу предлагает пополнить репертуар "Анной Карениной" Толстого. Обе дочери хозяйки Офелии и другие работницы в восторге, героини сразу начинают примерять ситуации и образы из романа на себя. Однако Сантьяго, владелец фабрики, слишком много проиграл на петушиных боях и задолжал дальнему родственнику, живущему в их доме Честеру, внебрачному потомку одного из членов семьи, приехавшему с севера и не принимающему многих местных традиций, а пуще всего ненавидящему чтецов - с одним из них когда-то убежала от него жена. Логическим образом сюжет, поставленный в параллель с "Анной Карениной", ведет к трагической развязке: Честер насилует младшую дочь Сантьяго и Офелии, а чтеца убивает из пистолета. Но, говорят оставшиеся в живых, "надо продолжать читать". Иначе жизнь героев Толстого оборвется так же преждевременно, как жизнь чтеца.

Вот молодость! читать... а после - хвать! Если без шуток, то я так и не понял смысла трагической развязки и ее место в логике развития сюжета: ни в связи с изнасилованием, ни в связи с убийством. А главное - кажется, в пьесе Честер завладевает фабрикой, но в спектакле он просто исчезает со сцены и криминально-мелодраматическая фабула, и без того не слишком увлекательная, окончательно переводится в абстрактно-аллегорическую плоскость. Жертва насилия, милая девушка Морелла, писающаяся от волнения в экстремальных обстоятельства (когда в начале спектакля, пока отец семейства проигрывается на петушиных боях и дает горе-родственнику Честеру долговую расписку на подошве его ботинка, женщины ждут прибытия чтеца, юная героиня наглядно демонстрирует недержание, расставив ноги и пуская струи из-под юбки прямо стоя), немножко склонна к бытовой магии, во всяком случае, написать на бумажке имя и положить его в сладкую воду с корицей с определенной целью - такая технология ей доступна. Но и пробиться через "магический реализм", через какой-нибудь стилизованный ритуал конкретно к тому, что же случилось на фабрике после праздника в честь запуска в производство нового сорта сигар, мне не удалось.

Действие отнесено в прошлое почти на сто лет, пьеса Круза относительно недавняя, написана уже в нынешнем веке, а результирующая этого псевдо-ретро - неотвязные ассоциации с советскими музыкальными драмами на латиноамериканские мотивы, всеми этими Чанитами и Мурьетами, с одной стороны, и с другой - привет драмам Юджина О'Нила. Хотя присутствуют в тексте (без постмодернистских штучек никуда) отсылы, помимо открытых к Толстому, еще и скрытые к Шекспиру: одну из героинь зовут Офелия, одного из героев - Сантьяго (Яго), впрочем, это все, как и остальное - фанаберия. По сути же "Анна в тропиках" - захудалая социальная драма с этническим колоритом. И коль скоро спектакль начинается с кубинских танцев в фойе, а продолжается живым оркестром в правой части игровой площадки, то разыгрываться тропические страсти под жгучие ритмы могли бы более эротично. К сожалению - и, может быть, это главный недостаток постановки - массовые сцены, танцевальные пары ничуть не "зажигательны", они лишь обозначают и танец, и подразумевающийся под парными танцами секс, все не просто аккуратно и стильно, но и анемично, да и технически неважно по современным меркам, когда студенты театральных вузов с первых же курсов способны показать высокий класс как минимум в области сцендвижения. И раздеть артистов не мешало бы, раз уж в тропиках - так хотя бы в топиках, а то чуть ли не в шинелях (помешавшаяся после изнасилования девица говорит: в пальто, мол, зима сохраняется - что-то примерно такое, я уже в точности не запомнил), разве что Евгений Самарин, играющий чтеца, один иногда рубашку скидывает и остается в маечке, а женщины вообще словно монашки, даже писают, не поднимая юбки.

В спектакле два принципиально разных актерских составах. Я для себя выбирал день не по составу, а исходя из собственного расписания, поэтому смотрел версию без Морозовой, без Казаковой, без Бажанова, но с Самариным. Последнего давно не видел - при Ахрамковой он считался местной звездой, любимцем старух и геев, получал одну главную роль за другой, потом на время ушел в тень, сейчас снова на главной роли и в неплохой форме, по крайней мере физической - как типаж он в образе пришельца, переворачивающего жизнь захолустья, оказался на месте. Если чтец - персонаж на сто процентов романтический и в этом смысле цельный (а еще Самарину розовые штанишки идут), то его основной антагонист и главный злодей пьесы Честер-Чече в исполнении Леры Горина соединяет в себе пародийно-комическое и демоническое начала - впрочем, это скорее добавляет персонажу и его сюжетной линии невнятности, чем приподнимает над остальными действующими лицами, совсем уж плоскими. И понятно, что не каждый в отдельности актер недоработал над ролью - дело в общей режиссерской концепции постановки.

У руководящего "Электротеатром" Юхананова и приглашенного им Огарева номинально - общая, васильевская генетика. Однако у Юхананова разброс пошире - от "Стойкого принципа" и "Сверлийцев" до "Дома-2". Огарев сам себя сузил - были и "Малороссийские песни", и другие достаточно безоглядные в плане коммерческого, зрительского успеха работы, но в основном - антрепризные комедии, ностальгические мелодрамы в репертуарных театрах, в лучшем случае - поэтические спектакли в родной ШДИ. "Анна в тропиках" сочетает в себе элементы музыкально-поэтического перформанса с легким этно-ритуальным налетом (без сектантского фанатизма, как любил А.Васильев - мирно, гламурно, красивенько упаковано) и романтико-ностальгической мелодрамы. К тому располагает и пространство - вместо уже ставшего привычным после "Вакханок" и "Синей птицы" амфитеатра - вытянутая во всю длину бывшего зрительного зала площадка и вдоль стены - три ряда стульев для публики. Слева подиум, слегка меблированный - фабрика; справа еще подиум - для оркестрика; в центре - три окна-экрана, видеопроекции как крупных планов действующих лиц, так и фотоинсталляции - интерьеров, приморских пейзажей, вплоть до видов зимнего Петербурга. На полу - бумажные листья. Сверху - бумажные облачка. А по импровизированной авансцене ходит туда-сюда и шелестит прямо перед физиономиями сидящих в импровизированном первом ряду (а я-то конечно сел в первый ряд, я ж не лох какой-нибудь! к тому же в "Электротеатре" к третьей премьере окончательно забросили такое гиблое дело, как проверка билетов - сумки охранники еще смотрят, а билетеры уже на все махнули рукой, каждому гостю рады) импровизированный занавес. Короче, "атмосфера" (прости, господи) создана, а дальше уже каждый сам за себя: кто за подстмодернистский контекст уцепится, кто за мелодраму, кто за музыку и танцы - хватит на всех и еще останется, благо представление вместо обещанных двух с половиной часов длится больше трех, не каждый выдержит - даже Юрий Грымов, почетно усаженный в самую середку, после антракта на свои вип-места не вернулся (а ведь кто бы убегал - на собственные спектакли посмотрел бы!)

В США и вообще на западе этническое и культурное разнообразие - модная фишка, под которую легко выбивать деньги, получать гранты и всячески на этой теме спекулировать (ну при мерно как в РФ - на православии, великой россии и прочих скрепах). Художественные достоинства произведения Нило Круза при этом далеко не очевидны. Ну пьеса как пьеса. И спектакль как спектакль - сцены театра им. К.Станиславского за последние двадцать лет видели постановки много хуже, прямо сказать. Недоумение мое личное сводится к тому, что первые премьеры "Электротеатра", не будучи ни шедеврами, ни явными провалами, все-таки радикально отличались от всего, что играли по адресу Тверская, 23 во все предыдущие периоды. А спектакль Александра Огарева легко представить примерно в таком же виде на сцене старого театра им. Станиславского и пять, и пятнадцать лет назад, да и на многих других площадках как по ближайшим, так и по весьма отдаленным адресам.
маски

"Черт с портфелем" реж. Владимир Герасимов, 1966

Никогда раньше не слышал про этот куцый, как будто порезанный (не исключено, что так и было), но крайне любопытный фильм - сатира почти на уровне выпущенного двумя годами ранее "Добро пожаловать, или Посторонним вход воспрещен!", при этом - без нарочитых метафор, без демонстрации режиссером собственного эго в каждом кадре. Главный герой - фельетонист провинциальной газеты "Радуга" Михаил Макаров, "храбрый портняжка", с подачи активной колхозницы (обаятельная Надежда Румянцева) изобличивший нерадивых хозяйственников, сгноивших картошку, план по которой оказался неожиданно перевыполненным. Смелый журналист, едва оказавшись в кресле редактора и покопавшийся в картофельном деле, обнаруживает, что если кто и виноват в пропаже урожая - то те самые несчастные колхознички, что сдуру перевыполнили план. Потому что в плановом хозяйстве все должно идти строго по плану, а если не идет - то урожая пропадает, а виновных нет, все действовали в соответствии с распоряжениями, установлениями, сложившимся порядком. И высмеивание отдельных недостатков неожиданно оборачивается приговором экономическому (ну только что не политическому) устройству государства.

Романтическая линия журналиста и колхозницы, едва завязавшись, обрывается: девица, распродав на рынке лишнюю картошку по сходной цене, пришла в редакцию с бутылкой шампанского отпраздновать победу справедливости, а ей от ворот поворот. Зато в фильме лишний раз показан, каким был статус журналиста, даже самого захудалого, в то время. И "Черт с портфелем" в этом плане - один из многих, не самых известных примеров, а можно вспомнить и более громкие, где малоизвестный сотрудник газеты приравнен к ревизору с секретным предписанием, что иногда решалось в комедийном, водевильном ключе ("История с метранпажем" Вампилова - там речь даже не о журналисте, но о персонаже, ошибочном принятом за такового), а иногда в драматическом ("Вечерний свет" Арбузова - кстати, спектакль Виктюка 1970-х годов собираются на днях показать к юбилею Жженова).

Но вместе с тем в картине масса прекрасных побочных деталей, связанных с журналистской профессией. Чего стоит только один монолог главного героя, вернее, его диалог по телефону с позвонившей с редакцию "звездой" местных подмостков: "Мы написали, что ... старейшая актриса нашего театра? А на самом деле это вы старейшая? А сколько вам лет? Сколько?! Ну хотите, мы дадим опровержение? Ни в коем случае?" Театральность, водевильность и в "Черте с портфелем" проявляется на каждом шагу: несчастный хозяйственник Федулов, на которого поначалу планировалось повесить ответственность за сгнившую картошку (очень яркий был артист - Юрий Медведев, к старости играл много в детских фильмах, сегодня совсем забыт, к сожалению) едет разбираться с фельетонистом в костюме Мефистофеля, напяленном для любительской театральной постановки. Жена Федулова - просто какая-то полоумная Мерчуткина из чеховского "Юбилея", придурковатая кляузница. Еще один уморительный эпизод - в редакцию приходит местный художник: выставку не посещают, народ в дождь сидит по домам - напишите разгромную рецензию, обругайте, обзовите абстракционистом, чтоб пошли!

О фильме в целом трудно судить по оставшемуся от замысла варианту - невозможно представить, что его композиционные проблемы - следствие недомыслия авторов, наверняка сработали в первую очередь внешние, цензурные факторы. Потому что не могли создатели настолько блестящих диалогов - сценаристы Эсфирь Буранова и Василий Катинов (при том что фильмография обоих на удивление скудна, состоит из пары безвестных короткометражек и "Чертом с портфелем" 1966 года вовсе обрывается) - столь слабо выстроить элементарный, в общем-то, сюжет. А диалоги - просто песня, их можно даже растащить на отдельные интермедии (как у Эрдмана) и использовать отдельно как основу для эстрадных номеров.
маски

"Летучий голландец" Р.Вагнера, Екатеринбург, реж. Пол Каррен, дир. Михаэль Гюттлер

Хотя корабли, а заодно и земные постройки представлены двумя конструкциями под ржавую рифленую жесть, а девушки вместо прялок работают на зингеровских швейных машинках, по теперешним понятиям постановка Пола Каррена "традиционная" и почти "классическая" - отчего первый акт показался мне довольно скучным, несмотря на классный оркестр, достойных вокалистов и в целом хорошее музыкальное качество. Гюттлер год назад уже выступал с Екатеринбургской оперой в Москве, тогда привозили "Бориса Годунова" Тителя, которого я видел и слышал еще непосредственно в Екатеринбурге, но пошел еще раз:

http://users.livejournal.com/_arlekin_/2793902.html

А с тех пор Михаэль Гюттлер еще и успел продижирировать концертным исполнением "Жанны д'Арк" Верди в "Новой опере", причем вердиевской шарманке тоже пытался придать вагнеровской мощи и драматизма:

http://users.livejournal.com/_arlekin_/3014498.html

В общем, дирижер - молодец, Александр Краснов в главной мужской партии, при некоторых огрехах в самом нижнем регистре, звучал убедительно, и все-таки самоустраненность режиссера меня поначалу смущала: развернутое оркестровое вступление постановщик вовсе никак не обыграл, оркестранты трудились при опущенном занавесе, из-за которого слегка прорывались клубы дыма, морякам режиссер лишь предложил обняться за плечи, чтоб немного поплясать (и потом снова, малость поживее и разнообразнее - в 3-м акте), и художник по костюмам, дальше кожаных плащей ни о чем не думавший, тоже не перенапрягался. После антракта стало интереснее, потому что в центре внимания оказалась Сента - а она в данном конкретном спектакле, пожалуй, образ самый трагический. Девушка мечтала о морях и кораллах, на стене швейной мастерской - картинки с портретами воображаемого загадочного возлюбленного, и на тебе: приходит отец, говорит - выходи замуж. Она, конечно, согласна, но картинки со стены срывает - то были мечты, а реальность взяла свое.

Спектакль получается не о конфликте мужского и женского, не о несовместимости временного и вечного (как это преподносил в своем шедевральном опусе Петер Конвичный), но о столкновении реальности с мечтой, которого, эта мечта, не выдерживает. В финале Сента бросается с высоты, а ее жертва каким-то чудом (вот тут я, честно сказать, до конца не разобрался, но на то оно и чудо, видимо) дарует вечному скитальцу земную жизнь, и он уносит тело девушки на руках к видеоинсталляции на заднике, имитирующей рассвет над морем, сквозь раскачивающуюся толпу хористов. Концовка не вполне логичная (герою ведь другое предначертано вроде бы), да и малость вульгарная в визуальном плане. И в целом постапокалиптический антураж, ангары и ящики из ржавого металла (художник Гэрри Маккан) давно приелся - что ходить за примером, если в прошлогоднем "Борисе Годунове", при другом режиссере и другом художнике, картинка была слишком похожая. С другой стороны, перегруженное пустопорожними эффектами мультимедийное шоу, каковым был прошлогодний "Летучий голландец" в постановке Василия Бархатова - тоже не вариант, при том что и у Бархатова по-своему акцентировалась женская драма:

http://users.livejournal.com/_arlekin_/2762049.html

А у Каррена-Гюттлера хотя бы особый статус героини адекватно поддержан музыкальным уровнем его воплощения - Ирина Риндзунер, пусть недостаточно юная для роли девицы на выданье, оказалась таким вагнеровским сопрано, каких услышишь нечасто.