March 8th, 2015

маски

"Между делом" реж. Кен Скотт

Фальшиво-приторная, несмотря на обилие шуток про члены, гибридизация "Мальчишника в Вегасе" с "Несносными боссами". Героев трое. Винс Вон играет неуживчивого агента по продажам, который ссорится с прижимистой начальницей и уходит открывать свое дело. Его подчиненные - 67-летний, уволенный по возрасту похотливый старикашка (Том Уилкинсон), мечтающий развестись с женой, потому что изменять ей не хочет, а сама она ему надоела и в "позе тачки" похожа на торговый автомат; и малолетний дебиловатый коротышка по фамилии Блинчик. В роли Блинчика - Дейв Франко, вслед за старшим братом осваивающий новые и новые амплуа. Не помню, сыграл ли уже Дейв Франко гея, здесь он только посещает гей-клуб и участвует в гей-параде, но в остальном совсем не гей; а в образе инвалида Дейв пробует себя уверенно - хотя камера оператора сильно помогает ему выглядеть полукарликом рядом с Винсом Воном (по-моему, в жизни Франко-меньшой роста совершенно нормального), но уж за ужимки, кривую улыбочку и тик актер отвечает сам, а о драматургии образа позаботились сценаристы, на весь фильм это единственный более-менее интересный персонаж: аутичный девственник без образования (не считая спецшколы для "нестандартно мыслящих", где он даже был "консультантом" отстающих учеников), не контролирующий свои эмоции и поступки, но неплохой математик и вообще способный, перспективный менеджер.

Вот со сквозным сюжетом все довольно грустно - и вторично, и дохленько. Тройственный союз неудачников намерен подписать выгодный контракт, иначе их маленькое дело непременно прогорит. Для этого они летят в Европу, в Берлин. Но бывшая начальница главного героя не дремлет и уже охомутала английского партнера (более чем обычно приторный Джеймс Марсден), так что старику, юному дебилу и затюканному семейными проблемами начальнику приходится хитрить, изворачиваться, а попутно осваивать возможности, которые предоставляет Берлин приезжему. Приехали они во октябре, когда на Октоберфест накладывается гей-парад, а на марафон - протесты антиглобалистов в связи с саммитом "большой (тогда еще) восьмерки". Сцены в сауне и гей-клубе не то чтоб уморительное смешные - но веселее всего остального, особенно когда дебил-Франко "дает пять" торчащему из дырки члену, а соседний член оказывается помощником английского бизнес-партнера и благодаря этому знакомству героям удается-таки подписать желанный контракт.

Но помимо эротических берлинских похождений (Уилкинсон заказывает в номер "секс-горничную", но та путает двери и приходит к Вону; а Франко тем временем опробует с юными немками "позу тачки"), фильм наполнен психологией отцовства. У героя Вона двое детей, сын - закомплексованный толстяк, его младшая сестра переживает за брата и пока папа был в командировке, побила индийского мальчика за то, что участвовал в травле жирдяя: так одна нетолерантность накладывается на другую, и любящему отцу, помимо спасения бизнеса, надо думать о детях, а думает он о них для подобного рода кино слишком много. Впрочем, сценаристам надо отдать должное - концы с концами они связывают лихо, и удачное заключение контракта оказывается возможно благодаря тому, что менеджер-гей, за чей член в клубе так удачно ухватились незадачливые предприниматели, тоже толстый, причем растолстел на работе, оттого непопулярен, уделяя ей все внимание - поскольку у сына главного героя те же проблемы (хотя мальчик может быть и не гей, но это пока неизвестно), между мужчинами возникает взаимопонимание, которое и приводит в результате персонажа Винса Вона в кабинет "главного босса", а тот, памятуя, как сам начинал с маленькой фирмы из четырех сотрудников, согласен со своей стороны "дать пять" и "ударить по рукам".
маски

"Морское путешествие 1933 года" в театре им. Моссовета, реж. Юрий Еремин

Уже вторая с начала текущего сезона сценическая фантазия по фильму Стэнли Крамера - и опять "фашизм подкрался незаметно", потому что первой был "Нюрнберг" в РАМТе, поставленный Алексеем Бородиным на основе "Нюрнбергского процесса" (1961):

http://users.livejournal.com/_arlekin_/2945993.html

"Морсое путешествие 1933 года" (предыдущие опыты Еремина тоже опирались на кинематографические первоисточники - "Кастинг", "В случае убийства набирайте М.") - театральный парафраз "Корабля дураков" (1965), еще более вольный по отношению к фильму по роману К.Э.Портер, чем "Нюрнберг" - к сценарию Эбби Манна. Но примечательно, что и "Нюрнберг", и "Морское путешествие" - вариации на одну и ту же тему, только в "Морском путешествии", где действие происходит на немецком корабле, плывущем из Мексики в Германию, речь идет о том, как все начиналось, а в "Нюрнберге" - чем все закончилось, хотя и во втором случае через форму судебного процесса, поданную в игровом, кабаретном ключе, история Третьего Рейха рассматривается ретроспективно, от краха - к истокам. У Еремина, как и у Бородина, в спектакле присутствуют и во многом определяют его композиционное построение музыкально-пластические интермедии. При этом "Нюрнберг" - зрелище динамичное и где-то даже излишне жесткое по структуре, а "Морское путешествие" - спектакль анемичный и аморфный, что обусловлено во многом спецификой материала, в значительной степени - различием режиссерских задач, отчасти также и особенностями темперамента (а где-то и возраста) исполнителей. Но в любом случае вопрос формы тут - не самый важный. А проблемы, как и проблематика, у этих двух и многих других сходных по духу постановок - общие.

Между тем у Стэнли Крамера легко найти фильмы и иного плана, которые сегодня могли бы показаться не менее пригодными к употреблению. Например, "Пожнешь бурю" - вот бы я посмотрел, кто бы из современных русскоязычных режиссеров, а главное - каким образом, в какой форме отважился бы обратиться к нему:

http://users.livejournal.com/_arlekin_/2572439.html

Или "Оклахома как она есть", кое в чем сюжетно (но с противоположной развязкой) перекликающаяся, может быть, с "Левиафаном" Звягинцева. Но внимание театров привлекают картины Крамера, так или иначе привязанные к теме нацизма, его незаметного зарождения, недолгого расцвета и будто бы неизбежного крушения. В "Морском путешествии", помимо немецкого экипажа и запертых в трюме нескольких сотен рабочих, потерявших заработок и высланных в результате экономического кризиса обратно в Европу, Атлантику пересекают персонажи разных национальностей, поколений, взглядов и занятий, торговцы и художники, немцы и евреи, есть отсидевшая в тюрьме, депортированная и снова собирающаяся в застенок аристократка-революционерка, ставшая наркоманкой, есть проститутка, есть престарелая дама с собачкой, есть инвалид, и даже не один, есть художник-народолюбец, есть идейный нацист, есть француженка-разведенка в поисках любви, есть даже вдова литературоведа, сама литературовед, завершающая труд мужа, посвященный "Кораблю дураков" Себастьяна Брандта и по всякому случаю цитирующая двустишия оттуда (ее играет Нина Дробышева). Конфликты между ними схематичны и предсказуемы, едва завязавшиеся микро-сюжеты теряются среди прочих: подросток, сопровождающий скаредного дядю-паралитика влюбляется в проститутку; умелец-работяга, вырезающий фигурки из дерева, гибнет, спасая собаку, выброшенную за борт сутенером (почему он ее выбросил, из спектакля понять нельзя); судовой врач-сердечник готов оставить службу ради "красной" графини-политзаключенной, а та знай шпарит ему пассажи из "Любовника леди Чаттерлей"; еврей-храпун, мешающий спать соседу по каюте, "истинному арийцу" польского происхождения, избавляет его от зубной боли, вспомнив навыки дантиста и т.д. И важны здесь не детали (в этом смысле "Нюрнберг" все-таки сильно выигрывает за счет конкретики), а общее ощущение: корабль плывет в уже фашистскую, но совсем еще с недавних пор, Германию - это на случай, если кто не в курсе, что случилось с вашей лодкой.

Намерения Юрия Еремина, как и Алексея Бородина, как и Павла Хомского, недавно выпустившего "Римскую комедию" ("Дион") по пьесе Леонида Зорина, где героями-антагонистами выступают поэт и император - наверняка благие. Третий Рейх, при относительной исторической близости, почти столь же условен на сегодняшней русскоязычной сцене, как и античный Рим, аллегории прозрачны, а намеки недвусмысленны. Но и Еремин, и Хомский, и Бородин (в отличие от Серебренникова или Богомолова) давно и долго живут и работают, для них фигуры иносказания, разговор намеками, фига в кармане - не что-то новое, а всего лишь плохо забытое старое. Пожалуй, Еремин в силу большей прямолинейности в чем-то даже радикальнее Бородина, а где-то, как ни удивительно, и мудрее, круг проблем его постановки несколько шире. То, что пассивные соучастники преступления не желают сознавать своей вины в нем - неприятно, но полбеды. Хуже и опаснее, а следовательно, важнее и злободневнее, что и явные потенциальные жертвы ничуть не предчувствуют своей обреченности, не хотят "думать о плохом". Нацист, избавленный евреем от зубной боли, участливо спрашивает последнего: зачем вы едете в Германию, где вас никто не ждет? Еврей (почти шаржевый персонаж Сергея Виноградова) еще более благодушно лепечет, что это его родина, что немецкие евреи сначала немцы, а потом уж евреи, что сам он больше немец, чем еврей, и вспоминает Генриха Гейне - и в его лепете слышится столько знакомого, отнюдь не "ретроспективного"... А Еремин еще и в финал выносит этот пафос благодушие и смирения - "слушайте Вагнера!" - призывает еврей калеку, и вместе с нацистом, прочим сбродом и немецким экипажем эти вроде бы разумные (на самом деле как раз они и есть - первейшие дураки на корабле) люди замирают под звуки "Полета валькирий" (уровень художнического вкуса Еремина и оригинальность его режиссерского мышления я здесь в расчет не беру). Стань этот мотив благодушного смирения, добровольного ослепления, готовности жертвы на блюдечке преподнести себя палачам ("в Германии миллион евреев - ну что они с нами сделают?!) ведущим, смыслообразующим в спектакле - и это подняло бы "Морское путешествие" (в моих глазах как минимум) намного выше "Нюрнберга".

К сожалению, далее за рамки заданного "аллегорического" дискурса спектакль в целом не выходит. Ограниченность, противоречивость, да и с большевицкой прямотой говоря, ущербность таких произведений, как "Нюрнберг", "Морское путешествия" и остальных из того же ряда - в изначально заложенной в аллегориях двусмысленности. При желании усмотреть "параллели" между Третьим Рейхом и РФ совсем нетрудно, и даже без подсказки со сцены, если уж на то пошло. Но когда таковое желание не сформировано заранее, то можно увидеть иное, противоположное (и видят, в том числе соответствующим образом "заточенные" критики, публицисты, не говоря уже про культурно коротающих часы при пересадке с Курского на Казанский): вот же гады фашистские, а американцы того хуже, и вообще этот бездуховный запад с его евреям, калеками, наркоманами и прочими изгоями прогнил на корню. В спектакле немало приколов, работающих именно на такое восприятие: единственный способ разбудить храпящего еврея - вырвать у него из-под головы чемодан с товаром (аплодисменты); американцы против евреев ничего не имеют, потому что слишком заняты линчеванием негров (бурные аплодисменты). Нет, кому очень уж невмоготу - тот сообразит, что нельзя молчать и терпеть, когда фашистская гнида поднимает голову и повышает голос, что сам фашизм и есть - молчаливое согласие большинства, готовность принять "новый порядок" и "старые ценности", заглушая в себе сомнения (да возникали бы еще сомнения...). Но чем осторожнее намек, чем аккуратнее акцент, чем меньше в итоге понимающих и возмущенных - тем оно, может, и лучше: без "экстремизма" - ведь надо мягше, тоньше, деликатнее.
маски

"Далеко-далеко" по Г.Х.Андересену, Большой театр кукол, СПб, реж. Анна Иванова-Брашинская

Никаких кукол в спектакле, конечно, нет, и их отсутствие идет постановке только на пользу - я видел "кукольные" спектакли Кудашова, они ужасны, по-моему. А "Далеко-далеко" - неплохое для молодежного экзерсиса произведение, в нем есть, правда, и очень скучные моменты, а есть остроумные находки, и есть пусть нехитрая, но драматургия. Сочинение отталкивается от сюжета "Диких лебедей" Андерсена, но композиция спектакля усложнена за счет "рамки": у папы с мамой - шестеро сыновей и дочка, мама умирает, папа воспитывает детей, читает им сказку про короля и королеву с шестью сыновьями и одной дочерью... Самые забавные (хотя этот цирк слабо привязан к драматургии спектакля) сценки - когда "дети" маленькие: исполнители в черном вешают себе нагрудники и изображают малышей, приставив к миниатюрным одежкам свои уже вполне взрослые, и оттого непропорционально огромные по отношению к тряпичным "туловищам" головы: младенческие упражнения, живые пирамиды и прочая "куча-мала" в самом деле уморительны. Неплохо, хотя достаточно банальны, придуманы "превращения" братьев в лебедей с помощью "заколдованных" рубашек от злой мачехи - в это точке основной и рамочный сюжеты окончательно переплетаются. Но вот решение фрагмента, где сестра из крапивы делает спасительную ткань для братьев - актриса рвет, кусает зубами и растирает руками зеленый стебель - мне показалось неудачным. Почти на любительском уровне использованы технологии теневого театра, да и в целом "Далеко-далеко" - в большей или меньше степени любопытные студенческие этюды-импровизации, в основном пантомимически, пластические, и в связи с этим возникает еще одна проблема: современный театр, особенно завязанный на движение, пластику, хореографию, работу тела, выдвигает высокие требования к физической форме, к танцевальной подготовке, да просто к фактуре исполнителей - молодежь Кудашова этим требованиям соответствует далеко-далеко не в полной мере. Спорным я посчитал и замысел отойти от запрограммированного "хеппи-энда" - с одной стороны, это правильно и это мне теоретически нравится, с другой - слишком искусственно сделано: вопреки счастливому сказочному финалу авторы предлагают трагическую развязку в духе "но девочка не выжила и вскоре умерла, и тысячу журавликов не сделала она" - меня, признаться, не тронуло.