?

Log in

No account? Create an account
Широко закрытые глаза

> recent entries
> calendar
> friends
> profile

Friday, January 2nd, 2015
5:53p - Астрид Линдгрен "Мио, мой Мио"
Впервые за много лет не удалось полежать под одеялом перед телевизором, транслирующим новогодние попсовые шоу - то есть одеяло пока еще при мне, да и шоу никуда не делись, только еще год назад они казались забавными, а теперь просто нестерпимы: со второй кнопки, где одна жидовня, перебивая другую, спешила выкрикнуть "горжусь тем, что я русский!", переключился на первую, а там Киркоров за Киркоровым, Киркоров за Киркоровым, два его появления я стерпел (включая и выход в шлеме с плюмажем под "Tous les enfants chantent avec moi" на чудовищном французском), а на третий раз не выдержал, телевизор выключил и, поскольку еще было совсем "рано" по стандартам новогодней ночи, полез за книжкой.

Когда я был маленьким, хорошие книжки, а особенно детские, были дефицитом пострашнее зеленого горошка и шпрот, нужного блата для их добычи мы не имели и я из нормального сказочного набора в принципе мало что читал своевременно, потом уже немного нагнал. Вот и "Мио, мой Мио" в толстенном "азбучном" фолианте 2007 года выпуска, где под одной обложкой собраны и весь Калле Блюмквист, и "Братья Львиной сердце", "Крошка Нильс Карлссон" (при тогдашних удобных обстоятельствах я запасся подобными изданиями впрок) прочел впервые, то есть ни о каком "ностальгическом" воспоминании речи нет - я и сюжет знал в общих чертах только благодаря экранизации, которая мне запомнилась плохо, показавшись когда-то не очень увлекательной (тоже все было давно). И взялся не без опаски, что "детское" чтиво сейчас совсем мне не покатит. Но, в отличие от обожаемых инфантильными интеллигентами всех возрастов Стругацких и тому подобных побасенок, проза Астрид Линдгрен - во-первых, сама по себе очень качественная, а во-вторых, как во всяких "настоящих" сказках, в ней многие вещи можно обнаружить только под конец жизни.

Сегодня таких сказочников больше нет - вернее, мне известен только один, Нил Гейман, вся остальная литература, проходящая по данному жанровому разряду, яйца выеденного не стоит, пробовал я в какой-то момент читать "Гарри Поттера" - невозможно, почти так же тупо и скверно, как Стругацкие. А вообще, как мне уже приходилось замечать, сказка - это главный, да по большому счету, и единственный жанр повествовательной литературы, что не сказка - то и не литература, а в лучшем случае публицистика или науч-поп. Произведения Астрид Линдгрен - настоящая литература, хотя "Мио", наверное, и не самая лучшая ее книжка, в ней она как бы нарабатывает некоторые схемы, которые в совершенстве будут использованы ею в "Карлсоне". Герой "Мио, мой Мио", как и Малыш в "Карлсоне", из прозаического мира, где его недопонимают взрослые, бежит в вымышленную сказочную реальность, только у Малыша хотя бы есть родители (пусть у них и вечно нет времени для ребенка), может еще и поэтому фантазия Малыша ограничивается лишь воображаемым другом, но не выходит за пределы реального городского пространства, а Бу Вильхельм Ульссон - 9-летний сирота, воспитывается не слишком душевными приемными родителями, и его мечта уносит гораздо дальше, в полностью фантастическую Страну Дальнюю, населенную, однако, не просто диковинными существами, но своего рода "идеальными двойниками" людей из повседневной жизни героя: помимо на сто процентов вымышленного отца-короля, единственный друг Бенка оказывается сыном королевского садовника Юм-Юмом, папа Бенки, соответственно - садовником и т.п. Зло не имеет столь же четного "прототипа", оно все собрано в образе рыцаря Като с каменным сердцем и его призрачных стражников, которых Мио с друзьями побеждает. Вымысел героя-рассказчика отталкивается от прочитанных сказочных историй из библиотеки, а о том, как он читает книжки, в повествовании упоминается постоянно. К тому, что герой всего лишь был отправлен теткой-опекуншей за ее любимыми сухарями и замечтался на лавке в парке, возвращает финал повести - впрочем, однозначного развенчания сказочного вымысла не предполагающий, а лишь подчеркивающий романтическую раздвоенность сознания героя и мира, в котором он существует.

С одной стороны, в самом начале повествования указывается - и дальше уже подобной конкретики не будет - очень точный момент, когда с Бу Вильхельмом Ульссоном произошло невероятное событие и он попал в волшебную страну своего отца-короля - "пятнадцатого октября прошлого года" (объявление по радио о пропавшем мальчике), то есть герой-рассказчик предполагает, что с момента его "исчезновения" прошло ну как минимум два с половиной месяца, а для девятилетнего это огромный срок, почти бесконечность. С другой, из последних строк повести ясно, что Бу замечтался, сидя на скамейке в парке Тегнера, отправленный приемной тетей Эдлой за сухарями. Волшебный мир повести во многом вторичен (особенно по сравнению с абсолютно оригинальными концепциями "Пеппи Длинныйчулок" и "Карлсона") не потому, что автору не хватило выдумки - но потому, что 9-летний герой-повествователь как бы сам "выстраивает" его исходя из своего скудного житейского опыта и на основе прочитанных сказок (особо оговаривается в тексте, что от сказок он без ума, постоянно берет их в библиотек и читает при любом удобном случае, за это в премной семье его тоже укоряют).

Практически весь "канон" хрестоматийных авторских сказок построен на таком же "романтическом" принципе "двоемирия", когда в "волшебном" мире отражена трансформированная фантазией повседневность, увиденная глазами героя-ребенка: Алиса у Кэролла имеет дело с "ожившими" игральными картами (в одной повести) и шахматми (другой), выстраивая свое поведение в "сказочном" мире в соответствии с привитым ей викторианским воспитанием и образованием (что придает дилогии еще и сатирический аспект); Кристофер Робин у Милна имеет дело с "ожившими" в его фантазии игрушками; а персонажи Линдгрен - с явлениями, что в детской психологии обозначаются термином "воображаемый друг". Та же линия тянется к Нилу Гейману - это касается и "Коралины", и "Истории с кладбищем"; причем очевидно, что Гейман в постмодернистском ключе обыгрывает канонические схемы англоязычных классиков жанра: в "Истории с кладбищем" - "Маугли" Киплинга, в "Коралине" - все ту же "Алису" Кэролла, из которой, как из гоголевской "Шинели", вышла вся последующая "детская" литература подобного рода. Существуют и оригинальные русскоязычные аналоги - например, Владислав Крапивин (которого я, признаться, никогда не любил, и по сути его писанина - те же стругацкие побасенки, только адаптированные для интеллигентышей среднего школьного возраста): или, что для меня оказалось в свое время гораздо предпочтительнее, повесть Анны Аксеновой про Тиму и Тему, где Тема, "темик" - тоже вариант "воображаемого друга", персонаж из фантастического мира, но вместе с главным героем оказавшийся в обыденной советской реальности.

На самом деле "романтическое двоемирие" не носит такого уж универсального характера и существуют удачные примеры сказочных повестей "монистического" толка, без разделения на фантазийный мир и обыденный, без персонажей-двойников. Но двуплановая структура всегда придает сказке не только особый настрой, но и иной статус. Взять, к примеру, Джанни Родари. К революционным похождениям Чипполино и Джельсомино я отношусь ироническим скепсисом, хотя их подростковый запал мне тоже отчасти симпатичен, но по-настоящему, помимо юморных стишков, у Родари я люблю сборник "Сказки по телефону", где каждая новелла имеет автономную микро-фабулу и друг с другом они вроде бы не связаны, а "рамка", хотя в отдельный сюжет и не развитая, построена все на том же, что и у Линдгрен, у Милна, у Кэролла мотиве: номинально рассказчиком "сказок по телефону" выступает коммивояжер, который вынужден много разъезжать и постоянно находится вдали от дома, а сказки своему ребенку рассказывает в телефонных разговорах, и поскольку сам он небогат, то долго общаться не может, оттого истории выходят такими короткими (но емкими). Некоторые из новелл варьируют давно бытующие в мировой культуре сюжетные схемы, в том числе из литературной хрестоматии (в одной из сказок даже появляется гоголевский Нос - так партийный автор на свой лад обслуживал империалистические интересы своих русских хозяев), другие отталкиваются от мелких бытовых, житейских деталей, развивая их в сказочно-фантастическом ключе, а самые лучшие представляют из себя зачастую вовсе лишенные фантастического элемента развернутые метафоры, в том числе одна из моих любимых историй - "Человек, который хотел украсть Колизей", о которой я постоянно вспоминал, оказавшись прошлой зимой в Риме.

Но любопытно, что если "неоромантические" истории о "воображаемых друзьях" замыкаются на внутреннем мире героя, то выдающиеся произведения того же жанра, но альтерантивного типа ("фантастический реализм"), самый замечательный образчик чего - сага о муми-троллях Туве Янссон - выводят на обобщения глобальные, тоже не зацикливаясь на обстановке частной жизни, те же муми-тролли постоянно сталкиваются с явлениями космической природы, с катаклизмами глобального масштаба: не комета - так наводнение. Стоит заметить, что практически вся т.н. "детская литература" в 20-м веке существовала между солипсистско-эскапистскими фантазиями с неизменной фрейдистской подоплекой и апокалиптическими пророчествами. Сегодня ее подменили франчайзинговые проекты конвейерной сборки, среди которых "Гарри Поттер", наверное - еще не худший, самый приемлемый вариант, но лично мне он немногим более интересен, чем новогодние телешоу.

(5 comments |comment on this)

5:54p - "Суп" реж. Робер Тома, 1964
Робер Тома до сих пор - один из самых востребованных развлекательным театром (да и кино) авторов криминальных комедий. "Суп", одна из немногочисленных его режиссерских работ, по собственному, конечно, сценарию - произведение иного плана, хотя и комедийный, и отчасти криминальный элемент тут тоже присутствуют. Лазурный берег, поздний вечер, переходящий в ночь - сначала выиграв, а потом проиграв в казино большую сумму, мадам Мари-Поль, прогуливаясь до рассвета, рассказывает своему полуслучайному собеседнику историю бедной девушки, какой она была когда-то. Мать, загибающаяся от непосильной работы, учила дочь, что любой ценой надо обеспечить себе жизнь, при которой не придется самой горбатиться - в качестве метафоры такой жизни она использовала "суп", или, вернее, как называется фильм во французском оригинале (кстати, по телевизору показывали англоязычную версию почему-то-) - "Хороший суп". Девушка совет вскоре скончавшейся матери приняла к сведению, поступила работать в магазин, увлекла мужа хозяйки за собой в Париж, едва перебравшись из захолустья в столицу, променяла его на более перспективного сожителя, потом пошла на содержание к обеспеченному женатому мужчине и на его деньги открыла кафе, влюбилась в официанта, скоро погибшего от случайной бандитской пули и, окончательно ожесточившись, вышла замуж, выдав прижитого от официанта ребенка за родную дочь законного супруга, и только после двух десятилетий "счастливой жизни" по нелепой случайности разрушившая так кропотливо выстроенный мир, оказавшись по недоразумению в койке с мужем дочери.

Но несмотря на драматические, в том числе и с летальным исходом, перипетии сюжета, Робер Тома остается комедиографом, трагизма он не нагнетает, мораль не навязывает и "пагубный образ жизни" не "разоблачает". Героиня "Супа" легко переступает через других людей, но и собственные крушения переживает без надрыва, меняя не только мужчин, но и собственные имена: Мари, Маринетт, Мариз, Мари-Поль. Пожилую, роскошную, отчасти утомленную, но по-своему самодовольную Мари-Поль играет Мари Белль, а юную - Ани Жирардо. И я не без удивления отметил для себя, что хотя, наверное, молодая Катрин Денев красивее, да и талантливее, а Жанна Моро - по-женски изысканнее, а все-таки обаянием наивности ни одна из них с Жирардо тех же лет не сравнится. В "Супе" хватает и других "звезд": богача Жозефа, у которого Мари находится на содержании, играет тоже относительно еще молодой Бернар Блие, а в роли Жако, безвременно погибшего любовника официанта - Жан-Клод Бриали. Примечательно также, что после "ночной исповеди" героиня, вроде бы потерявшая все, к чему стремилась - муж ее прогнал, оставив ежемесячное содержание, дочь, надо полагать, вряд ли простит мать, спутавшуюся (пусть нелепо и случайно - вообще этот поворот в сценарии оказывается самым слабым местом и выглядит крайне надуманным) с собственным зятем, но Мари не унывает и в свои года еще умеет хорошо повеселиться, благо мужниных денег, не без ее деловой хватки, кстати, заработанных, ей хватает и на проигрыши в казино, и на другие нехитрые развлечения: все-таки совет матери для героини не пропал даром, на "хороший суп" она себе заработала.

(comment on this)

5:55p - "Учитель английского" реж. Крейг Зиск, 2012
Единственный, кажется, "полный метр" режиссера, до и после этого специализировавшегося на телесериалах, при некоторой невнятности вполне смотрибелен, во многом благодаря актерам и в первую очередь Майклу Ангарано. Его герой - незадачливый драматург Джейсон, после неудачи с пьесой вернувшийся из Нью-Йорка в родной городок. Учительница местной школы Линда (Джулиана Мур), когда-то у Джейсона преподававшая, предлагает поставить пьесу силами школьного театра. Но ревнует Джейсона к одной из учениц, участниц спектакля (Лили Коллинз) - происходит скандал с разоблачением, причем шишки падают не столько на Джейсона, целовавшего школьницу, сколько на Линду, именно ее с позором выгоняют, премьера спектакля также под угрозой, однако кино на многое не претендует и завершается хэппи-эндом: премьера состоялась а стареющая учительница, отвергнутая амбициозным бывшим учеником, предпочитающим молодых, утешилась с отцом Джейсона (его играет Грег Киннер), послужившим прототипом для отрицательного персонажа пьесы сына, но в жизни оказавшегося не таким уж плохим парнем.

(comment on this)

6:01p - "Частное пионерское" реж. Александр Карпиловский
Несколько месяцев назад получил в рассылке информацию, что идет сбор средств для съемок сиквела - а мне все никак не удавалось посмотреть первый фильм, который давным-давно уже видел Князенька и, по обыкновению, плакал на нем. Но что это такое, я примерно предполагал и, хотя предпочел бы ошибиться, угадал очень точно. Конечно, на общем фоне безобразного говна, что из себя представляет новорусское доброе детское кино, "Частное пионерское" выгодно выделяется профессиональным качеством - по таким стандартам фильм, в общем, нормальный, даже без скидок можно сказать - хороший, в том смысле, что неплохо, грамотно сделан по "классическим" образцам жанра: и режиссерски, и актерски (главного героя Мишку играет Семен Трескунов, с тех пор уже снявшийся в роли Луки у Котта в "На дне", мальчик с задатками настоящего актера, если голова у него раньше не закружится, как это часто бывает; за суровую директрису школы выступает Юлия Рутберг, за слабохарактерную классную руководительницу - Светлана Иванова; Роман Мадянов в привычном амплуа алкаша-сторожа и т.д.), а главное - неплохо смотрится благодаря увлекательному приключенческому сюжету. 1977 год. Двое мальчишек, Миша и Дима, накануне "ответственного" школьного мероприятия со сценками из гайдаровской сказки про Мальчиша-Кибальчиша и песнями в поддержку чилийских коммунистов озабочены совсем другой проблемой - собака Савва, спасшая Мишку из воды, попала в лапы живодеров, и подпольный "скорняк" Витька-Мухомор собирается содрать с нее шкуру. Кроме того, Мишке и Димке нравится одна и та же девочка из класса. Одноклассница в итоге предпочла Димку, но собаку они общими усилиями спасли, и хотя их чуть было не исключили из пионеров, но вовремя разобрались, даже наградили почетной грамотой от районного УВД.

Снято кино по автобиографическим рассказам Михаила Сеславинского, и помимо собственных внутренних противоречий, драматургических и стилистических, это обстоятельство добавляет картине двусмысленности. Для начала, глядя сегодня на сальную рожу Сеславинского, трудно представить, что он когда-то рисковал пионерским галстуком, спасая бездомных собак, и гораздо легче вообразить, как он сам отлавливал дворняг и сдавал живодерам по трешнице за шкуру. Но, допустим, в 1977 году он был совсем другим, чем стал позднее, когда в бездуховные времена, тоже под знаком Гайдара, но внука, сделал отличную чиновничью карьеру, и, вместе с остальными бывшими пионерами-комсомольцами, наворовал и нажрался от пуза, распихал потомство по лондонам и миланам, а престарелых родителей (в фильме папа Мишки, кстати - начальник, пусть и средней руки, но преемственность обозначена) по флоридам и биариццам, и вот теперь, пакуя последний чемодан, напоследок решил поностальгировать об "огромной прекрасной стране, в которую так хочется вернуться" - цитирую дословно фразу, звучащую в начале и в конце фильма. Звучащую, как и все прочее, двусмысленно - под такой страной можно понимать как и конкретный СССР, так и вполне универсальное "детство", каждый решает на свой вкус. Но и непосредственно в картине сознательно заложено диалектическое противоречие, точно обозначенное в заглавии, где "частное" и "пионерское" соседствуют в "диалектическом единстве": с одной стороны, "частный", подлинный пионерский героизм по спасению бездомной собаки довольно жестко противопоставляется надуманно-официозному пафосу ритуальных коллективных мероприятий; с другой, и во втором случае энтузиазм героев-пионеров, последователей Вали, блядь, Котика, неподдельный, искренний, они действительно хотят и макулатуры собрать побольше, и хорошо выступить перед начальством из отдела образования, для них это почему-то если и не важнее спасения собаки, то все-таки тоже имеет значение.

Конечно, меня в пионеры принимали ровно десять лет спустя того времени, к которому привязан сюжет, и обстановка вокруг изменилась. Снятые в той изменившейся обстановке "Каникулы Петрова и Васечкина", первая их серия "Хулиган", довольно точно характеризует "пионерские" настроения, известные мне на собственном опыте. Вероятно, в конце 1970х разложение еще не дошло до характерного для конца 1980х маразма, когда в отчаянных попытках гальванизировать "пионерское" движение всякими "коммунарскими сборами" и прочими смехотворными начинаниями и без того лживая система довела себя до откровенного балагана, в который не верили всерьез уже ни юные пионеры, ни пионервожатые постарше, ни пожилые классные руководители с директорами, ни контролеры "сверху", заинтересованные лишь в отчетности и "подарках". Но тотальное лицемерие, прикрывающее убожество повседневной жизни, присутствует и в фильме Карпиловского: подрастающие хулиганы, взрослые уголовники, продажные алкаши - та самая подлинная жизнь, которую прикрывает красная драпировка официоза и в которой герои Сеславинского тем не менее совершают-таки свои "пионерские" подвиги.

Но более важным мне кажется другое. Для Сеславинского, и это общая тенденция, "генеральная линия" сейчас, в "пионерии" основное - не коммунистическая идеология (которую как раз можно оценивать по-разному и, если не зацикливаться на марксистских догмах, находить в ней немало полезного, актуального, общечеловеческого), а те самые пресловутые "духовные скрепы", которые нынче подаются уже под антикоммунистическим, православно-монархическим, имперско-милитаристско-фашистским соусом, от которого уничтоженных русскими подчистую еще в 1920-30-х большевиков-ленинцев должно было бы стошнить. И пошитая из их шкур теперешняя югенд-мифология, где в свете предстоящей русским новой большой войны против христианской цивилизации и всего свободного мира какому-нибудь Вале, блядь, Котику, снова находится почетное место, и Сталину, конечно, тоже, а Ленину уже навряд ли, прикрывает все то же неизменное криминально-алкоголическое убожество никуда и не исчезавшей "огромной прекрасной страны", которая как была гигантской живодерней, так и осталась.

(1 comment |comment on this)


<< previous day [calendar] next day >>
> top of page
LiveJournal.com