December 30th, 2014

маски

"Русскiй романсъ" в Театре Наций, реж. Дмитрий Волкострелов

Какой компромисс, какая уступка театральному обывателю, жадному до бездумной развлекаловки - вот уж не ожидал от Волкострелова! Я-то думал, что соберемся, как обычно, среди искусственных березок (у кого елки, а у Волкострелова с Перетрухиной - березки, о них я заранее в анонсах прочел), посидим в тишине, в темноте, подумаем каждый о своем, ну, может, слайды какие посмотрим, или очередную лекцию о ничто послушаем, а потом, если повезет, поедим снова жареной картошки или, чтоб не повторять художественных приемов, маринованного чеснока... И вдруг такое!!

Нет, конечно, петь начинают не сразу - все-таки Волкострелов серьезный, творчески ищущий художник, а не пошляк-халтурщик какой-нибудь, работающий на потребу. Сначала три девушки у микрофонов, расставленных поодаль от рояля, наперебой перечисляют первые строки известных и малоизвестных романсовых текстов, скомпонованные по принципу лексико-синтаксического параллелизма - и это, кстати, кроме шуток занятно если не с театральной, то с чисто филологической точки зрения. Потом те же девушки в приглушенном свете, помогая себе фонариками, зачитывают "письма" друг друга относительно происходящего, делятся своими соображениями, впечатлениями, ожиданиями от постановки.

Все это очень похоже на остальные произведения означенного режиссера и до поры мне в предложенной обстановке было комфортно - не в пример мордастым теткам в кофтах с люрексом, характерным представителям целевой аудитории телешоу "Романтика романса" на православном канале "Культура". Одна бабка с воплем "Я не слышу ничего!" (хотя "ничего" - как раз тот эффект, к коему неизменно устремлены волкостреловские искания) взялась двигать стул, а стулья расставлены Перетрухиной между березовыми стволами только на первый взгляд произвольно - на самом деле минималистский перфекционизм (и перфекционистский минимализм) Волкострелова исключает малейшую, хоть на сантиметр, случайность их расположения. Другая почитательница прекрасного изнуренно чесалась от скуки. Но их ожидания, в отличие от моих, были вознаграждены по крайней мере отчасти. Девушки начинают петь. Ну то есть буквально - исполняются русские романсы, да не один-два, а с десяток! Я в шоке - что случилось с самым многообещавшим театральным режиссером современности, как он мог так опуститься?! Опять-таки, некоторые музыкальные номера, по счастью, ограничиваются лишь фортепианным аккомпанементом без голоса, другие, наоборот, сводятся к воспроизведению стихов без музыки, кроме того, мальчик за инструментом то и дело прерывается, чтоб якобы подстроить фортепиано, но все равно, я не понимаю, как же так: Волкострелов ставит "Русскiй романсъ" - и в спектакле звучит русский романс! Не может этого быть!!

Вообще-то девочек не три, а четыре, но одна по задумке режиссера как бы отсутствует, то есть присутствует голосом, а подсвеченная микрофонная стойка остается бесхозной, и именно ее "отсутствующий" голос, кстати, читает текст "Нет, только тот, кто знал..." А в финале, когда уже благодарные, глубоко вовлеченные в атмосферу музыкальной культуры 19-го века зрители похлопали и каждой исполнительнице в отдельности, и всей команде создателей произведения в совокупности, с колосников рассыпаются запечатанные конверты с романсовыми виршами, и публика с замечательным послевкусием бросается их собирать. Однако большую часть действа в "Русском романсе" все-таки поют, и это в голове не укладывается.

Причем заявленная продолжительность спектакля - 1 час, и я, стесняясь достать мобильник и поглядеть на часы (а вообще я часов не ношу, у меня их просто нету), с какого-то момента начал поглядывать на рыжую Люду, которая, когда я заходил в театр, сидела на банкетке в ожидании, пока начнут бесплатно пускать бабок и остальных маленьких любителей искусства, ну и ее вскоре тоже пустили, конечно, почему не пустить, если даже потом свободные стулья оставались? А рыжая Люда обладает уникальным внутренним хронометром - ровно за пятнадцать минут до окончания любого представления она начинает кутаться в платок. На сколько бы не задержали начало (а начало "Русского романса" задержали примерно на полчаса, что, как я понимаю, также входит в режиссерскую концепцию Волкострелова), сколь ни ошибочно по тем или иным причинам не указан был бы хронометраж - рыжую Люду не обмануть: последние четверть часа всякого мероприятия уходят у нее на то, чтоб аккуратно, с невероятно изощренными предосторожностями, извлечь из пакета платок, несколько раз методично обернуть им шею, поправить и переправить все складки, проверить и убедиться, что все безупречно, в этом смысле рыжая Люда - перфекционистка не хуже Волкострелова. И я, рассчитывая свое время (а после Волкострелова я же, разумеется, собирался еще и в кино) неизменно ориентируюсь на рыжую Люду. И вот я смотрю на нее, когда же Люда начнет кутаться - не кутается и не кутается. Смотрю - а она не кутается! Короче, "Русскiй романсъ" Волкострелова, как говорят в подобных случаях настоящие знатоки - это "необычно, но немного затянуто". И как выразилась еще одна утонченная ценительница изящного, "какая-то в этом во всем есть необязательность, да и Сухорецкой не по голосу".
маски

"Последние часы" реж. Зак Хилдитч в "35 мм"

Еще один конец света... Есть много причин, особенно когда тебя окружают русские, желать скорейшего светопреставления, но что еще в жанре киноапокалипсиса можно добавить после "Меланхолии" Триера? А уж в австралийском варианте тотальный пиздец выглядит совсем убого - никаких ведь реальных предпосылок, серьезных проблем, подрывающих саму основу веры в незыблемость мироздания, австралийское житье-бытье не предполагает, вот и берут, что найдут, с чужого плеча.

Пиздец надвигается и уже поглотил Европу, Америку, затем Азию. Осталось десять часов, остался один час... Еще не старый и вполне здоровый на вид (даром что наркоман и алкоголик) мужчина покидает новую, свежевыебанную бабенку, объявившую накануне ожидаемого конца света о своей беременности, в свете неактуальности последнего известия, и отправляется к прежней, недоебанной, и ее отвязному братцу. Но по дороге натыкается сначала на безумца с тесаком, угоняющего машину, а потом сам угоняет фургон у двух уродов, похитивших и задумавших изнасиловать девочку подростка. Но прежде, чем совершить угон, он девочку спасает, и далее пытается доставить ее к потерянному отцу, чтоб те вместе могли встретить пиздец. Дорогой он заезжает к сестре и находит ее с мужем и тремя дочерьми мертвой, они уже покончили с собой; затем, как и собирался, к недоебанной девице, устроившей с братцем отвязную вечеринку, а вернее, оргию; наконец, к матери, с бокалом белого вина и сигаретой складывающей паззлы; а когда добираются до девочкиного отца, герой находит всю их семью в том же состоянии, что и свою сестру с ее выводком. Оставив юную ясноглазую подопечную-блондинку встречать пиздец на теле мертвого папы и осознав свою ошибку, мужик бросается назад к своей беременной пассии, уже при надвигающихся черно-красных облаках огня, дыма и пепла успевает с ней поругаться, подраться, помириться и услышать напоследок, наблюдая неотвратимо приближающийся пиздец: "Это красиво".

На самом деле вовсе не так красиво, как у Триера в "Меланхолии", но до некоторой степени действительно эффектно. Особенно если брать для сравнения апокалипсис по-русски в свежей версии "Отдать концы" Таисии Игуменцевой - с застольем и хеппи-эндом:

http://users.livejournal.com/_arlekin_/2649168.html

Но в принципе "Последние часы" для своей темы и своего жанра сделаны грамотно. В них все есть. И глобальная катастрофа, и всеобщее одичание, и незыблемые моральные принципы отдельно взятого мускулистого парня. И полный набор рецептов на случай апокалипсиса: кто-то молится с группой единомышленников-верующих, кто-то большой толпой пляшет, ебется и закусывает спиртное таблетками, кто-то режет и насилует первых попавшихся, кто-то поджигает дома и убивает родных, чтоб не дольше не мучились - а девочка ищет отца. Лично мне в этом ассортименте, конечно, наиболее симпатична бабка, ввиду приближающегося облака складывающая паззл под белое вино, но опять-таки у Триера в "Меланхолии" нечто подобное выглядит и ярче, и убедительнее. Нет в австралийском фильме только очевидного, казалось бы, понимания, что на самом деле каждый час - последний: его не повторить, не вернуть.
маски

"Щелкунчик в стиле стимпанк" в театре "С.А.Д.", реж. С.Игнатов и М.Литвинова, хор. А.Меркурьев

в Аптекарском огороде я бывал всего-то дважды - год назад приходил в театр "С.А.Д." на замечательную "Аркадию" Стоппарда, а до этого - только на презентации мемуаров Бори Моисеева (а, вспомнил еще один случай, совсем давний - вечеринка коньячного бренда, значит, трижды получается). Аптекарский огород снежной зимой - а снова только я собрался, как ударили морозы и снегу навалило - выглядит инопланетно, но теперь я еще и по внутренней оранжерее погулял - "Аркадия" игралась вечером (сейчас спектакль идет на других площадках и, боюсь, немало потерял ввиду отсутствия идеально соответствующей духу, стилю и символике пьесы Стоппарда оранжерейной обстановки), а "Щелкунчик" - вещь дневная, детско-новогодняя, оранжерея в этом время открыта, и возможность осмотреть ее без спешки остается. Я даже поднялся на второй этаж, в огромную коллекцию суккулентов, выращиванием которых на дому я сам в подростковом возрасте увлекался. Но пришел я все-таки не в сад, а в "С.А.Д." - театр "Содружество актеров драмы". На спектакль Славы Игнатова и Маши Литвиновой.

Этот "Щелкунчик" и по сюжету - достаточно оригинальное сочинение, где номинально действие перенесено в викторианскую Англию с ее успехами технического прогресса, а "рамка" фабулы отсылает не столько к Гофману, сколько к Шварцу и его "Обыкновенному чуду": сказочник-Часовщик вместе с женой на ходу с помощью "волшебного шлема" придумывают и разыгрывают историю, причем жена, в отличие от версии Шварца, не требует от мужа пренебрегать "чудесами!, наоборот, вдохновляет его. В остальном хрестоматийные элементы - орех Кракатук, королева Мышильда, Щелкунчик, Мари и т.д. - использованы также весьма произвольно, и честно говоря, в представлении интересно следить не столько за последовательным (а если совсем честно, не очень последовательным) развитием событий, сколько за отдельными находками, которых хватило бы на дюжину детских сказочных постановок.

С точки зрения использования разнообразных кукольных и теневых техник, их остроумно обыгранного соединения Славе Игнатову и его жене, наверное, сегодня в Москве нет равных. Сказочное пространство вместе с тем не архаично, а напротив, футуристично (художник Наталья Мишина), и вызывает ассоциации с фильмами Терри Гиллиама: мастерская Часовщика полна забавных предметов, измерительных приборов, сосудов, фантастических приспособлений, а выдвижные ящики стола и створки шкафа-трансформера позволяют совмещать "живой" план и кукол. Так же естественно этот изысканный антураж соединяется с музыкой Филиппа Гласса. Но, к сожалению, гораздо менее органично - со способом существования в нем драматических актеров, слишком для такого продвинутого художественного решения традиционным, причем в традициях не просто обычного драмтеатра, а именно детских "елок". Хореографом спектакля выступил один из моих любимых солистов Большого театра Андрей Меркурьев, хотя понятно, что на сцене-пятачке и в обстановке среди массивных стола и шкафа о танцах говорить не приходится. Но и пластический образ Щелкунчика, и вальсирующие на занавесе-экране тени - это его вклад, для подобного случая вполне весомый.
маски

"Мы - одна команда" реж. МакДжи, 2006

Фильмы про спорт снимали всегда и снимают везде, но даже в России спорт там служит поводом для разговора о чем-то большем, ну я не беру такие вещи, как "Рокко и его братья" (хотя к Висконти я отношусь совсем без придыхания), но и в несчастной "Легенде № 17" спортивная драма все равно лишь один из содержательных планов, и не самый, вообще-то, главный. Только в американском кино феномен жанра позволяет делать картины собственно о спорте - до такой степени статус фетиша там по непостижимым для меня причинам придается этому бессмысленному занятию. То есть, конечно, в этих историях обязательно присутствуют побочные темы, но ни любовь, не политика не выходят на первый план, все мысли и действия завязаны исключительно на спортивные достижения, будь то недавний "Человек, который изменил все" с Брэдом Питтом (я еще недоумевал: неужели для американцев с их богатейшей культурой бейсбол - и правда "ихнее всё"? не верю!), или вот куда менее нашумевшем, но в чем-то очень сходном произведении "Мы - одна команда".

Режиссер МакДжи за прошедшие с премьеры фильма годы звезд с неба не нахватал, по-прежнему пробавляется то комедиями, то сериалами. "Команда" рассказывает реальную (а как иначе?!) историю из начала 1970-х про то, что после гибели университетской футбольной команды в авиакатастрофе новый энергичный тренер набирает первокурсников по разным местам и из них создает некий "дримтим", способный побеждать и выбиваться в чемпионы. Ну набирает и создает, жалко что ли - да ведь в фильме этот процесс представлен как явление вселенского масштаба, пусть и в рамках отдельно взятого университетского городка. Несчастный чернокожий, один из "ветеранов", согласен посидеть на скамейке запасных, чтоб команда выиграла - ну что теперь, разрыдаться надо?! Гибель футболистов перевернула жизнь множества людей бесповоротно, новые победы возродили и университет, и город - все это выше моего разумения. Зато в главной роли выступает Мэтью Макконахи, и сейчас, задним числом, на него смотреть любопытно, поскольку к тому периоду МакКонахи еще не вышел из своего раннего авантюрно-романтического амплуа, а по сюжету и особенностям характера своего персонажа должен демонстрировать примерно то же, что гораздо более мощно и органично удалось ему показать в "Далласском клубе покупателей", на материале, мягко говоря, далеком от спорта как образчика здорового образа жизни.
маски

"Однорукий из Спокана" М.Макдонаха в "Сатириконе", реж. Константин Райкин

Играется спектакль не в здании "Сатирикона", а рядом, в учебном театре Высшей школы сценических искусств, но продолжает линию, начатую Константином Райкиным постановками по МакДонаху на малой сцене, где он несколько лет назад выпустил "Королеву красоты" и "Сиротливый запад". Режиссура Константина Райкина применительно к разным авторам дает самые различные (мягко говоря) по художественному качеству результаты, но в случае с МакДонахом, на мой взгляд, наблюдается поразительное совпадение. МакДонаха ставят много, и хотя Сергей Федотов гордится (формально - по праву), что первым на русскоязычном пространстве "открыл" драматурга в своем пермском театре "У моста", его спектакли безвкусно прямолинейны и в своем провинциальном реализме просто убоги (опыт переноса федотовских версий на московские площадки - "Калека с острова Инишман" в театре на Таганке - никак не сказался ни на их эстетике, ни на самомнении их создателя), а главное - в поэтику МакДонаха не попадают ничуть. Напротив, Райкин с его чувством острой театральной условности, которое нередко его подводит в других случаях, входит в идеальный резонанс с нервом пьес МакДонаха, балансирующих на грани "черного" реализма, если не натурализма, и бесстыдной сентиментальности, по сути, как я уже не раз отмечал, превращающей вроде бы мрачные, зачастую изуверские истории в самые настоящие сказки, пусть и с несчастливым концом. Вот понимание МакДонаха как "сказочника", а не как сурового быто- и нравописателя, по-моему, как раз и улавливает Райкин лучше, чем кто-либо, в том числе и гораздо более изощренные в режиссерском мастерстве художники.

Действие пьесы происходит в США, но ее сюжет - в том же духе, что и "ирландские" трагикомедии МакДонаха. "Однорукий из Спокана" поставлен с удивительным "простодушием": там, где есть повод использовать приемы, характерные для комедии положений, эти приемы доводятся до предела; там, где требуется проявить "чувствительность", идут в дело долгие "мхатовские" паузы и "проживание" на всю катушку. Впрочем, "проживание" приберегается под конец, а на протяжении большей части двухчасового спектакля искры летят снопами во все стороны.

Герой Дениса Суханова, Кармайкл - однорукий "мститель": он сам рассказывает, как двадцать семь лет назад кучка гопников уложила его на рельсы и поезд отрезал левую руку. С тех пор Кармайкл рыщет, ищет, находит обидчиков и мстит. Но вот найти отрезанную руку не может. Парочка мелких наркоторговцев, черный Тоби (Григорий Сиятвинда) и его белая сожительница Мэрилин (Дарья Урсуляк, в другом составе - Полина Райкина) додумались предложить Кармайклу свои услуги, рассчитывая за 500 долларов подсунуть ему украденную из музея руку австралийского аборигена. Естественно, обман легко обнаружился и авантюристы оказались прикованы наручниками к батарее в номере гостиницы, вдобавок горящая над канистрой с бензином свечка должна вскоре превратить в пепел и комнату, и ее узников. В гостинице служит - он терпеть не может слово "прислуживает" и "ресепшн" - портье Мервин (Георгий Лежава), самый загадочный, почти инфернальный персонаж этой истории: спортсмен-любитель, тяжело переживающий кончину своего единственного друга - обезьянки из зоопарка, и старающийся казаться "крутым" в глазах девушки, подружки Тоби. Есть еще одно лицо, внесценическое - Анжела, мать Кармайкла: сын звонит ей, она звонит ему и попадает на Тоби, а 80-летняя старуха сломала лодыжку, потому что упала с дерева, когда пыталась достать запутавшийся в ветках воздушный шарик.

По ходу выясняются невероятные совпадения: за два года до происходящих событий Тоби кинул Мервина на 60 баксов, пообещав продать амфетамин и сбежав; а Мервин, в свою очередь, когда-то украл кактус матери Кармайкла, и продолжает о нем заботиться, но неумело и не слишком успешно - растение сохнет. А с чего бы вдруг 80-летняя старуха полезла на дерево за шариком? Простой вопрос, который в "реалистической", "психологической" пьесе не нашел бы ответа, здесь ответа и не требует. Как и более сложные. Например, для чего Кармайкл таскает с собой чемодан, набитый чужими отрубленными руками, если ищет свою - не говоря уже о том, что под конец среди этой груды конечностей вроде бы и обнаруживается его собственная, а если она все время оставалась при нем, чего он хотел от несчастных наркодиллеров? И как же это руку Кармайклу отрезало так ровно, словно лезвием - ведь колеса и рельсы должны были размолоть и оторванную кисть, и оставшуюся культю? И тем более как она могла оказаться в чемодане, который сам же Кармайкл всюду за собой таскает? Абсурд, заложенный в фабуле, постановщиком доводится до гротеска, порой очень наивного - вроде того, что отрезанные руки ползают по стеклу с внешней стороны окна.

Райкин и актеры "Сатирикона" рассказывают "страшную историю", как это делают в пионерлагере или в палате детской больнице - нарочито грубо акцентируя "жуткие" моменты, заостряя до стилистики эстрадного скетча комические. Но в финале черная комедия абсурда так же нарочито неожиданно опрокидывается в экзистенциальную драму и однорукий Кармайкл пытается закурить сигарету, зная, что вся комната пропиталась парами бензина.