October 31st, 2014

маски

Максим Венгеров и Итамар Голан в БЗК: Элгар, Прокофьев, Брамс и др.

Фестиваль "Черешневый лес", в рамках которого проходил концерт, мероприятие хоть и высококультурное, но все-таки в значительной мере и светское, а учитывая, что вечер для Венгерова имел "юбилейный" статус, пенять на чересчур попсовый репертуар во втором отделении, наверное, некорректно. Но уж зато играть в первом отделении сонаты Элгара и Прокофьева - это, в данных обстоятельствах, риск и отвага, заслуживающие особого уважения. Для кого Венгеров с Голаном метали бисер - предпочтительнее промолчать, но лично я если б и сам составлял программу -
ничего лучше не придумал бы.

При том что и соната Элгара для скрипки и фортепиано, и 1-я соната Прокофьева - тоже скорее "шлягеры", чем "раритеты". Но у Венгерова и Голана они звучали совсем не "заигранными", Прокофьев так просто на уровне откровения: после прекрасного, но несколько монотонного Элгара, где, к тому же, во второй части Венгеров, на мой взгляд, чуть перебрал с игривостью (мне кажется, при легкости и изяществе музыка Анданте вполне серьезная, философская по содержанию) 1-я соната Прокофьева для скрипки и фортепиано - как фейерверк: невероятная экспрессия второй части, прозрачная лирика третьей. И что меня поразило, хотя я не впервые слышу Венгерова (а Голана, вроде, впервые - они составляют безупречный дуэт), он ни на секунду не выключает мозг - такое качество у скрипачей встречается еще реже, чем у пианистов.

Впрочем, последнее обстоятельство касается только значительных вещей вроде составивших первое отделение сонат. Во втором, конечно, тоже было не все одинаково попсовое - чудесная "Легенда" Венявского, сыгранное сверх программы, но помимо бисов, "Пробуждение" Форе - это все тоже мило, "Этюд в форме вальса" Сен-Санса в переложении Изаи - симпатично. А из двух вещей для скрипки соло соната №3 Изаи ("Баллада") - вообще эксклюзив, к Изаи обращаются в основном студенты и аспиранты, а в пафосных концертах он звучит нечасто. Но вот 24-й каприс Паганини - это уже не ресторан даже, просто цирк. Скерцо из сонаты F-A-E Брамса, которым открывалось второе отделение, могло бы оставить иное впечатление и задать оставшейся части вечера иной тон, не преврати его исполнители в трюк. И самый хитовый славянский танец Дворжака № 2, и венгерские танцы Брамса - № 2 в основной программе, 1-й и 5-й - бисами, и Крейслер - здесь Венгеров к радости собравшихся демонстрировал свою виртуозность, далеко не всегда утонченную, между прочим, а порой и не вполне убедительную в плане собственно музыкальности.
маски

"Сон толстяка" реж. Стасис Ушинскас, 1938; "Маленькая исповедь" реж. Альгирдас Араминас, 1971

(дни литовского кино в "Иллюзионе")

Отреставрированный уже после войны при оккупантах, но снятый еще в независимой Литве "Сон толстяка" номинально - первый звуковой кукольный литовский фильм, фактически же - фильм-спектакль, где действуют куклы-марионетки, а кино здесь присутствует постольку, поскольку используется монтаж эпизодов. Я бы даже не сказал, что произведение обаятельное или сильно забавное - похожая на Карлсона (к тому моменту еще даже не придуманного) кукла спит и видит во сне воздушную танцовщицу, которая в итоге, конечно, предпочитает стройного усача, а пробудившийся от грез толстяк сваливается с лежанки. Во сне ему привиделись и другие, помимо девушки, соблазны - бары, игры, но этот опус все равно интересен только с точки зрения истории кино, причем скорее сугубо литовского, чем мирового.

А "Маленькая исповедь" и сегодня смотрится хорошо. Еще одна история на тему "легко ли быть молодым?", для литовского кино особенно важную - экранизация повести Витаутаса Бубниса "Арберонас" 1969 года, снятая, то есть, почти сразу после появления книги. Главный герой - 18-летний Арунас, который учится в выпускном классе, но, по мнению взрослых, совсем не думает ни о прошлом, ни о будущем. Мать-художница ушла от отца-кораблестроителя к другому мужчине и забрала младшего брата, Арунас остался с отцом, а тот постоянно напоминает ему, как воевал в партизанах (естественно, на стороне русских оккупантов), и упрекает сына в отсутствии идеалов, Аранусу же невмоготу слушать четвертьвековой давности байки о борьбе с немцами, да вдобавок из радио постоянно доносятся новости то о возрождении нацизма в ФРГ, то об обострении расизма в США и тому подобная лживая чушь, парень не успевает крутить ручку, чтоб переключиться на какую-нибудь другую волну, а других волн-то и нет. В школе Арунасу еще хуже, чем дома - активист из класса донес директрисе, что Арунас сочинил шуточные "десять заповедей", где упомянул любимую учительницу по кличке Жирафа, а к "Жирафе" у начальства и без того имелись претензии после проведенного отделом народного образования анкетирования школьников. Единственного друга Арунаса из школы уже исключили - он хотел на заработанные летом деньги купить для школьной группы гитар, а директриса потратила средства на горы и флажки, теперь друг поет и играет для себя, а работает спасателем на пляже.

В "Маленькой исповеди" возникает поразительный, парадоксальный эффект: с одной стороны - удушливая обстановка оккупированной Литвы, где даже надписи на автоматах с газировкой сделаны по-русски (при том что русских в Литовской СССР было немного - не прижилась в Литве эта зараза, в отличие от Латвии и Эстонии), а на молодежь давят на всех уровнях коллаборационисты, родители и руководители, вынуждая встраиваться в заданные схемы (один из вопросов злосчастной, навредившей Жирафе анкеты: "Что помогает вам справляться с религиозными предрассудками?")
. А с другой - необыкновенная и невозможная в молодежном русскоязычном кино тех же лет свобода самовыражения - в словах, в песнях, в одежде: действие происходит даже не в Вильнюсе, а в Клайпеде, это международный порт, и наряжены персонажи фильма, как их европейские ровесники, а совсем не так, как герои "Когда я стану великаном" или "Вам и не снилось". Собственно, и Арунас хочет вместо учебы пойти в море, но ему предлагают место на пароме, и он резко отказывается. Та же свобода проявляется не только во внешности и поведении героев, но и в структуре фильма в целом - нелинейная хронология для кино советского периода, мягко говоря, нехарактерна, а в "Маленькой исповеди" она становится важнейшим композиционным приемом. Ну и вообще - "исповедь", "заповеди" - это что-то совсем из иного, несоветского обихода.

Еще любопытно, что в "Маленькой исповеди" самый, казалось бы, очевидный, лежащий на поверхности мотив, связанный с подростковой романтикой, возникает лишь спорадически, а вместе с тем эротизм картинки бьет через край: парни и девушки в плавках, на пляжах, на лодках, в волнах. К финалу, правда, на первый план выходит юная красавица-блондинка и именно она после того, как Арунас навещает попавшего в больницу отца-партизана, узнает о "восстановленной" в школе "справедливости" (директрису за самоуправство выпроводили на пенсию), после ссоры с другом-спасателем (тот сцепился с хулиганами, вступаясь за девушку, Арунас его не поддержал) становится знаком того, что Арунас даже по самым благонамеренным советским стандартам - человек небезнадежный. Но это момент нарочитый, искусственный, и искусственность его ясна прежде всего самим авторам фильма, потому что логика "бунтующей юности" здесь ведет совсем в другом направлении.