October 22nd, 2014

маски

происхождение видов: "Солнечный удар" реж. Никита Михалков

Мы с Галицкой концептуально отметили д.р.Н.С. - сходили благодаря любезности руководства оренбургского кинотеатра "Космос" на "Солнечный удар", Оля даже второй раз пошла, правда, первый у нее не задался, а ради такого случая она все-таки досмотрела произведение до конца. И то сказать, три с лишним часа - не шутка, но я знал, куда собрался, испытание далось мне легко, гораздо легче, чем "Белые ночи..." большего брата, а увидел я примерно то, что предполагал и ожидал, так что на свой лад даже получил удовольствие.

История случайной вспышки страсти на пароходе отдаленно напоминающая о рассказе Бунина, из которого Михалков мало что позаимствовал для фильма, помимо названия и завязки сюжета, показана на фоне красот российской империи, над которой никогда не заходит солнце, той самой пресловутой "России, которую мы потеряли". В чисто сюжетном аспекте тут ничего, о чем уже не поведал в гораздо более простой, но не менее "романтичной" киноновелле "Пассажирка" С.С.Говорухин несколько лет назад, воспользовавшись для этого менее известной и предельно простой прозой К.Станюковича, и я сам себе удивился, перечитав свой отзыв на "Пассажирку" шестилетней давности, что уже там мне мерещился проблеск бунинского "Солнечного удара", да и совпадения до деталей поразительные, если учесть, что в "Солнечном ударе" Михалкова судно именуется "Летучий", а в "Пассажирке" Говорухина - "Смелый":

http://users.livejournal.com/_arlekin_/1214765.html

Но Михалкова страсти земные волнуют в меньшей степени, у него ж "зародину" душа болит. Поэтому он помещает сюжет, условно говоря, "Солнечного удара", в обстоятельства "Окаянных дней", еще более условных. Признаться, творчество Бунина не слишком мне близко, но единственное его сочинение, к которому я обращаюсь постоянно - "Окаянные дни", а также примыкающие к ним дневники того же периода, в силу прежнего научного интереса к эпохе конца 1910-начала 1920-х годов и литературе той поры. Поэтому для меня очевидно, что с "Окаянными днями" у "Солнечного удара" общего нет практически ничего, причем не только в плане фактологии, но и настроя. Бунин в "Окаянных днях" - раздраженный, злобный, агрессивный (за это я его книжку и люблю), а Михалков в "Солнечном ударе" - сентиментальный до плаксивости, причем по отношению к своей воображаемой "империи солнца" - в значительно большей степени, чем к романтической интрижке пассажиров парохода "Летучий". Бунин, отзываясь на вести о разгроме крестьянами женского монастыря, замечает: "Не впервой нашему христолюбивому мужичку убивать их, насиловать". В михалковском же представлении события 1917-го года и гражданской войны - нечто небывалое, крестьяне, веками жившие в сытости и довольстве, бросились убивать господ, вдохновленные поэмами Некрасова, обманутые столичными учителями-атеистами, ведомые богопротивными инородцами. Писатели, конечно, гадили, но кто их читал, писателей этих, а в остальном - реки текли, колокола звонили, солнце светило - и вдруг такой удар!

1920 год, "юг России", под которым Н.С.Михалков понимает, естественно, Крым. Подстреленные павлины на мостовой разоренного боями гражданской войны города. Пленные белогвардейцы и казаки. Комиссар Георгий Сергеевич, вежливый человек. Невежливые до карикатурности Землячка с Куном - одна истерит, другой подлизывается и плохо говорит по-русски: еврейка постоянно пеняет на то венгру. А русские офицеры тем временем договаривают и доигрывают промеж собой предреволюционные конфликты: бойкий ротмистр (Виталий Кищенко) сожалеет, что не всех жидов с мадьярами перевешали, либеральные оппоненты ему мягко возражают, а неожиданно проявивший лояльность полковник доносит на бузотера комиссару, после чего его самого поутру находят задушенным - кто-то из белых либералов постарался. Кто именно - Михалков раскроет под конец, на и немудрено догадаться без подсказки, но Михалков не тот режиссер, чтоб заставлять догадываться - он сам расскажет, да еще повторит для пущей доходчивости.

Но между прочим, у Никиты Серегеевича уже был один фильм про обстановку в 1920-м году на "юге России", в тот раз под таковым понималась Одесса, но что Одесса, что Крым - все часть "русского мира" (а также и Латвия с Сербией, неслучайно, но и не за великие таланты великие набрал со всего "русского мира" Михалков посредственных, безвестных и нуждающихся в переозвучке актеров, при том что все без исключения, женщины, дети и т.д. вплоть до белогвардейского пса Сябра, корчат рожи а ля Михалков и, ну кроме собаки разве что, с его интонациями говорят). А ведь "Раба любви" - один из самых любимейших моих фильмов в истории кино. Так что пока над пароходом "Летучий" летает под музыку Эдуарда Артемьева шарф прекрасной дамы, я сразу о нем вспомнил и вне связи с "югом России". Хотя лучше вспоминать сразу в этой связи, тем более, что Михалков не брезгует цитатами не только из собственных классических произведений, но и чужих - к примеру, закатилась из "Броненосца Потемкина" Эйзенштейна и катится по лестнице ((одесской, хотя врангелевцев Фрунзе разбил в Крыму) у Михалкова только что без ребеночка, а груженая дореволюционным культурным хламом колясочка. И все же параллели с "Рабой любви" Михалков выстраивает явно сознательные и определяющие для образной структуры картины. Среди персонажей-белогвардейцев у него есть симпатичный юнкер с ящиком-фотоаппаратом, и линза фотоаппарата практически становится главной героиней. Но ведь линза, фотоаппарата, как здесь, или кинокамеры, как в "Рабе любви", сама ничего не видит и не показывает - все зависит от точки зрения. А точка зрения зависит... Вот от чего зависит точка зрения Никиты Сергеевича? Прелюбопытный вопрос и, в отличие от вопросов, коими задаются белые офицеры - "как это случилось?", "куда все исчезло?" - не риторический.

В "Рабе любви" у Михалкова (по сценарию Кончаловского, если уж на то пошло) просветленные большевики-подпольщики противопоставляются зверствам белогвардейцев. В "Солнечном ударе" у того же Михалкова просветленные белогвардейцы-военнопленные противопоставляются зверствам большевиков. В "Рабе любви" в туман уплывал трамвай, увозящий в никуда запутавшуюся в чувствах и взглядах героиню Елены Соловей - в "Солнечном ударе" уплывает в туман небытия пароход "Летучий" из воспоминаний героя на затопленной комиссарами барже. Про дамский палантин и говорить нечего - красиво летает. Но что же случилось с михалковской линзой, если в собственной же "Рабе любви" он, самолично играя самого среди остальных прочих просветленного большевика в ответ на предложение распаленного кадрами белого террора товарища топить белогвардейские пароходы мягко, вкрадчиво, но решительно возражал: "Этого делать нельзя!". А в "Солнечном ударе" большевики топят баржу с белогвардейцами - и ничего, можно, только товарищ Георгий, потянувшись было перекреститься, но одумавшись, глубже натягивает на голову фуражку с красной звездой. И хотя в "Солнечном ударе" собственной персоной Никита Сергеевич не появляется, но голос его звучит на финальных титрах, распевая с хором "Не для меня придет весна...", а еще до этого, если Оле Галицкой не показалось, он озвучивает в одном из эпизодов помощника капитана "Летучего". Так в котором из вариантов михалковская линза дает верную картину, тем более, что Михалков гордо заявляет, что ни за что из сделанного в жизни ему не стыдно?

Как ни удивительно, но ведь Никита Сергеевич не сильно лукавит. Главная обманка тут - в названии трактата Дарвина, столь значимую по мнению Михалкова роль сыгравшую в истории России, до такой степени, что подросший Егорий возвращает забытые офицером часы на обреченную к затоплению баржу, завернув ее в страничку "Происхождения видов". Полностью оно звучит как "Происхождение видов путем естественного отбора". Но "естественный отбор" Михалков отбрасывает, поскольку считает случившееся с любимой им страной противоестестенным. Шизофреническая картинка, которую дает его кинематографическая двояковыпуклая "линза", адекватно отражает реальность, где среди новодельных куполов с крестами по сей день находится место и для мемориальной таблички в честь Белы Куна, действительно вместе с Розалией Землячкой уничтожавшим (другое дело, что расстреливали, а не топили заживо, но кого и и когда в этой стране волновала историческая правда) пленных белых офицеров - висит себе табличка прямо напротив Кутафьей башни кремля, есть не просит и никого не возмущает.

"Россия, которую мы потеряли", аляповато раскрашенная, как конфетная или папиросная коробка (офицер, задушивший полковника-"предателя", как раз носит в чемодане отцовскую коллекцию папирос - их дружно раскуривают перед затоплением эвакуационной баржи) - земной рай, обитель духовности и всяческого блаженства, открыточные виды берегов с куполами. Но прокрались в нее враги - сначала литература поливала говном великолепную великую страну и ее святую власть, потом детям питерские интеллигенты объяснили, что Бога нет, а есть Чарльз Дарвин и его "Происхождение видов", а офицеры, занятые блядками, не доглядели, вот маленький Егорий и поверил коварному-англосаксу, и потом уж набежали мадьяры с жидами, окончательно осквернили землю русскую. Этот микросюжет из "внутренней истории" фильма куда интереснее, чем любовная интрижка офицерика с проезжающей дамочкой, там вообще зацепиться не за что: сошли на причале "Павлин", отправились в номер гостиницы "Европа", где на стене, подобно "Блудному сыну" в "Станционном смотрителе" (и стоит припомнить, что опять-таки Никита Сергеевич играл в экранизации Соловьева обольстительного офицера), висит репродукция "Иисус у Пилата. Что есть истина?", а далее все как положено, крест на потной груди ("покажи сиськи!", как говаривали в таких случаях персонажи предыдущих фильмов Н.С.), "господи, господи" - и заработали поршни, и с крана закапало. То ли дело судьба маленького Егория, случайно заныкавшего офицерские часики - вырос Егорий, променявший православного бога на инородного Дарвина с его обезьянами, стал комиссаром и затопил и господина офицера, и прочих патриотов земли русской. Не ангелоподобная безымянная бабенка с парохода "Летучий", а мальчик из народа - настоящая жертва интеллигентского растления. Неважно, что это не совсем правда, часть правды или правда, альтернативная той, которая есть в "Рабе любви" - это ж не расстрелы в Катыни, к коим русские вообще не имеют отошения, про "Катынь" пусть Вайда свои русофобские побасенки снимает - а русским между собой бы разобраться.

Есть во "внутреннем" фильме и еще один важный, а может быть и ключевой момент. Фокусник на пароходе (Авангард Леонтьев в нарочито диком гриме демонстрирует трюк "Деструкция и реконструкция": берет у героя часы, толчет их в ступе, но забывает нажать нужную пружинку - часы разбиты в хлам, тогда ряженый факир с накладными усами, не будь дураком, подменяет их на другие, похожие, и выдает за прежние. Усы у Никиты Сергеевича, допустим, настоящие, но часы, которые он толчет в ступе - подмененные, хотя благодаря оптическому обману с помощью линзы не всякий заметит - да и видит каждый то, что желает. А Никита Сергеевич - не абы какой ярмарочный шарлатан, он факир потомственный, и деструкция с реконструкцией для него - дело семейное. Предками данная мудрость народная нас к торжеству коммунизма ведет. Сквозь грозы сияло нам солнце свободы, так было, так есть, и так будет всегда. Павлины, говоришь?