September 3rd, 2014

маски

"Гамлет" реж. Лоуренс Оливье, 1948

Фильм показался мне любопытным только одним приемом, действительно оригинальным и чисто киношным, невозможным в театре, по крайней мере, в классическом шекспировском, до распространения фонограммы: Гамлет-Оливье произносит монологи частично вслух, а частично "про себя", когда текст звучит в исполнении актера за кадром, а в кадре Оливье не разжимает губ, то есть герой наедине с собой как бы находится в постоянном диалоге, споре с собственным внутренним голосом - это касается и первого, "выходного" монолога Гамлета ("о если бы моя тугая плоть..."), и хрестоматийного "быть или не быть?", разыгранного на крепостной стене замка, нависающей над бурными морскими войнами (навязший в зубах текст при этом решительно сокращен, что и забавно, и, в общем, достойно уважения), и размышлений за спиной молящегося Клавдия (что вообще абсолютно логично, потому что иначе принц выдал бы свое присутствие и намерение убить дядюшку). В остальном английский "Гамлет" 1948 года - архаичный артефакт, музейный экспонат, заслуживающий внимания и почтения исключительно как предмет старины. Лоуренсу Оливье, который в своей постановке играет заглавную роль, уже за сорок - в "Как вам это понравится" 1936 года ему еще не было тридцати, и то он выглядел слишком взрослым для роли романтического юноши Орландо, а в "Гамлете" его возраст придает и без того режущей глаз театральности такую искусственность, что, может, на сцене и производила сильнейшее впечатление, а в кино, да еще столько десятилетий спустя просто смешна. Смешон, но уже по замыслу режиссера, нескладный Озрик, умудряющийся оступиться, когда уходит от Гамлета, и споткнуться, как положено коверному клоуну. Гертруда пьет вино, сознавая, что там отрава, и жертвуя собой ради сына - потом, кажется, аналогичное решение использовал Франко Дзеффирелли для Гленн Клоуз. Музыка, естественно, Уолтона, картинка черно-белая, костюмы пышные, декорации - лестницы и своды, призрак - "железный дровосек" в тумане, в сцене с Гертрудой вовсе не возникающий, присутствующий только закадровым голосом опять же. Более поздняя постановка Козинцева, как ни странно, намного живее - при том что антураж там не менее театральный, но у Козинцева театральность - часть продуманного замысла, а у Оливье она проявляется по инерции, что должно было казаться эстетически устаревшим и по меркам того времени. Вообще среди известных мне кинематографических Гамлетов единственный по-настоящему современный - персонаж Итана Хоука в вязаной шапке, бесцельно бродящий по отелю "Эльсинор", все остальное - та же театральщина, только иногда, как у Кеннета Брана, бессмысленно навороченная, избыточная, откровенно безвкусная и еще более нелепая, чем в строгом, по-своему стильном "Гамлете" 1948 года. Хотя с годами я начал по-другому относится еще и к Гамлету, сыгранному молодым Мелом Гибсоном у Дзеффирелли - фильм тоже ужасный, на мой взгляд, но такой ясноглазый, прямодушный, деятельный Гамлет пусть и не столь близок лично мне, как погруженный в себя Гамлет Итана Хоука, иной раз способен показаться "правильным парнем", на что-то способным и внушающим доверие.
маски

класс цветокоррекции: "Семицветик" реж. Елизавета Трусевич ("Московская премьера")

Даже Князенька (а среди моих знакомых нет более активного "смотрителя" новорусскодетскаго кина), который плакал на "Дневнике мамы первоклассника" и два раза на "Тайне четырех принцесс", про "Семицветик" (его он, конечно, видел намного раньше меня) говорил: "фильм спорный". Что именно Князенька имел в виду, я не уточнял, и ничего особенно "спорного" сам в "Семицветике" не уловил - вполне бесспорное фуфло, ничего, кроме недоумения, не вызывающее. Но кое в чем, однако, симптоматичное. С одной стороны, дети, а в фильме речь идет про младших подростков, подозрительно развиты (находясь под впечатлением от "Норманска" в ЦИМе, поневоле задумаешься, а с чего бы) - в шестом классе у них уже все по-взрослому, ну кроме секса разве что. А с другой, на их фоне взрослые выглядят полными недоумками, причем все без исключения, от папы, увлеченного Китаем и складывающего паззлы на полу, до директора школы, составляющего, пока в него безнадежно влюблена словесница Людмила Руслановна, макеты из нарезанных бумажек, и от впавшей в детство разбитной бабки-балерины (Светлана Немоляева), пристрастившейся к знакомствам через интернет, до тупой расфуфыренной спонсорши, торгующей собачьим кормом. Может, так и задумано, но со стороны выглядит более чем странно. Сам Антон Семицветов, оправдывая прозвище "Семицветик", должен выполнить семь желаний новенькой девочки, чтоб она его полюбила. Девочка же влюблена в учителя географии, за ним и перешла из лицея, где он преподавал, в обычную школу, хотя семейка у нее - богатейшая, в школу она приезжает на белом лимузине, носит дорогие шубейки, дарит одноклассницам французскую помаду. Географ, впрочем, тоже не глобус пропил - везде бывал от Аляски до Австралии, и детям в качестве дидактического материала предлагает фильм Вернера Херцога "Там, где грезят зеленые муравьи". Но пожалуй что таким скороспелкам только Херцога и подавай. Антон Семицветов, уж вроде не хватает звезд с неба, и то способен обыграть фамилию своей возлюбленной, сопоставив ее с названием мышьяка по таблице Менделеева, а про его приятеля Альберта с портретом Эйнштейна на майке и говорить нечего - настоящий вундеркинд, походя редактирует стихи Мишеля Лермонтава, выправляя поэту грамматику, но мечтает стать не ученым, а сантехником, потому что физики атомную бомбу придумали и он их за это не любит. Конечно, в сравнении с такими детками родители и учителя с паззлами и макетами имеют бледный вид. Школа, впрочем, соответствует уровню развития учеников - есть бассейн, открывается ледовый каток, Касталия отдыхает. Понятно, что специфика фильма не в его заведомой фантастичности, на которую намекает и отсыл к сказке Катаева в заглавии, и музыкальные (жутко безвкусные) перебивки с поющими разноцветными головами, изображающими разноцветные лепестки. Фильмы о школьниках, которые снимали в советское время талантливые евреи, были не менее далеки от реальной школы и реальных учеников - но это не мешает сегодня пересматривать с удовольствием, к примеру, "Электроника", что я недавно и сделал:

http://users.livejournal.com/_arlekin_/2178569.html

Пересматривать "Семицветика", наверное, не заставишь и под расстрелом, но один раз его увидеть все-таки стоит. При всем его убожестве "Семицветик" несет в себе отпечаток того идеологического задания, которое как раз в новорусскодетском кино проявляется наиболее уродливо, а потому и наиболее отчетливо. Хотя "Там, где грезят зеленые муравьи" наверняка интереснее - я, кстати, этот фильм про австралийских аборигенов не видел, хотя документалки Херцога очень люблю.
маски

"Белая белая ночь" реж. Рамиль Салахутдинов ("Московская премьера")

Выбирая между "Косухами" Аларкона, которых тоже не видел, и "Белой белой ночью", склонялся, конечно, к "Косухам" из элементарных соображений, что в "Космос" доехать несравнимо проще, чем в "Эльдар", да и фильм намного короче. Но как раз закончился дождь и я решил, что ладно уж, доберусь до "Эльдара", хотя внутренне готовился к тому, что кино окажется чем-то вроде "Пассажира из Сан-Франциско" и я прокляну все на свете. В свое время на меня достаточно благоприятное впечатление произвела немудреная мелодрама Рамиля Салахутдинова "Кружение в пределах кольцевой", но, признаться, с тех пор ("Кружение..." выходило восемь лет назад, вернее, я смотрел его при случае по ТВ) подзабылось имя режиссера и у меня никак не связалась та картина с "Белой белой ночью", поэтому отличный фильм, про которые сумасшедший профессор (тоже сидел и кашлял, а что думает - не знаю и знать не хочу) обычно говорит "обязательно надо смотреть! ни в коем случае нельзя пропустить!" оказался полнейшим сюрпризом.

"Белая белая ночь" хороша и как жанровое кино - классический детективный сюжет о частном сыщике в поисках пропавшего за два с лишним часа не позволяет скучать ни минуты, держит напряжение и разыгран по всем законам, открытым еще создателем Шерлока Холмса. Герой Артема Цыпина - уроженец Петербурга, то бишь Ленинграда, уж двадцать лет как уехавший в Москву. В Питере был опером, а в Москве стал частным детективом. И вот спустя двадцать лет вернулся в свой город, знакомый до слез, в поисках 19-летнего москвича по заданию его матери. Парень поехал на какой-то концерт, после концерта позвонил маме, сказал, что все нормально - и потерялся. Опрашивая свидетелей, герой выходит на общественную организацию, занимающуюся охраной памятников старины от разрушения застройщиками. Но за "краеведами" охотится не он один, и сыщик втягивается в криминальную интригу, связанную с разоблачительными документами. Парень же отыскивается в больнице - он влез в драку, защищая руководителя общественников, и оказался в коме, без документов, неопознанный. А дело менты, повязанные с застройщиками и их покровителями, естественно, заводить не стали.

Неправильно было бы сказать, что расследование для режиссера - только повод, чтоб поведать о "важном" - сюжет картины самодостаточен. Но все же каждый этап этого неофициального "следствия" - новая встреча, а каждая встреча - очередной портрет, очередной тип личности, и такой тип, который нигде, кроме Питера, не обнаружить. Старик с больными легкими вынужден сменить климат, Петербург для него смертелен, и покупатели на квартиру нашлись - а он не может съехать, легче умереть. Бабка, предпочитающая смотреть не телевизор, а в окно, с такой интенсивностью, что от ее взгляда истончаются оконные стекла... Вообще кино, и это особенно приятно, не грешит избыточным символизмом, а скупые метафоры - точны и используются к месту: помимо стекол, изношенных взглядами, и зеркал, хранящих отражения давно умерших людей; городской архив не вмещает всех материалов, и оставшиеся от умерших соседей по коммуналке фото ста-с-лишним-летней давности приходится выбрасывать в помойный контейнер; а в финальном кадре возникает разведенный мост - как дорога в небо. Правда, треснувшее от взгляда окно - это уже то, что я называю "хотиненко", но в остальном уровень художественного вкуса режиссера и его кинематографической культуры приятно удивляет (особенно на общем фоне новорусского кина, где "хотиненко" объявлено эталоном стиля).

Оба плана - криминальный и социо-культурный - тесно взаимосвязаны не только сюжетно, структурно, но и тематически: речь идет о городе Петербурге, и неслучайно пропавший московский парень ввязался не в обыкновенную бандитскую разборку, а в интригу, замешанную на спасении города как среды. Да и сам сыщик - тоже местный, петербургский, двадцать лет жил спокойно в Москве и никуда не лез, а стоило приехать назад, и дремавший в нем вирус Питера за считанные часы пробудился в нем с удвоенный силой - не просто абстрактная совесть (как случилось у Вампилова со следователем Шамановым), а именно местная, если угодно, местечковая, привязанная к топологии города бацилла, которая активизируется после встречи героя с прежними друзьями (кто-то живет убого и спивается под каблуком у жены, как персонаж Сергея Барковского, а кто-то, наоборот, поднялся и владеет частным клубом, но все равно чем-то недоволен, что-то и в нем сидит, разъедает изнутри), с бывшей возлюбленной (от которой он, собственно, в Москву и сбежал, испугавшись ответственности, а она продолжает работать в архиве, тоже, значит, привязана к городу со всей его путаной и тягостной историей, а также сопутствующим ей материальным хламом). О чем-то подобном и даже в структурно сходном "формате" пробовал говорить в "Счастьем моем" Сергей Лозница, но у него при всей бескомпромиссности тона вышло нечто абстрактное, не привязанное к предметной реальности, наподобие философического эсссе; Рамилю же Салахутдинову удалась полноценная человеческая драма как составляющая драмы культурно-исторической.

Примечательно, однако, что в Петербурге у частного сыщика просыпается не только боль за общее дело, но и почти звериная агрессия, с которой он "тупо мочит" подонков, выслеживающих активистов и подстерегающих избитого парня у реанимации - он двоих в одиночку голыми руками чуть не забил, и понятно, что бывший опер, наверное, помнит, как избивать и мучить, но понятно также, что еще и этой вот, обратной, темной своей стороной, в нем проявляется все тот же Петербург. "Белая белая ночь" - кино диагностические честное по отношению к предмету исследования, что касается как конкретного героя, так и "города-героя". Город и его обитатели отнюдь не идеализируются, как нынче принято в романтических комедиях, смахивающих на туристические проспекты. Положим, криминального девелопмента в Москве не меньше, а то и поболе будет (да что далеко ходить за примерами, если практически на днях очередную домушечку в центре снесли под корень), но "Белая белая ночь" - кино именно о Петербурге, и не в белых ночах, конечно, дело. Причем не считая того, что дело происходит в период "белых ночей", никакой постмодернистской игры с культурным контекстом в фильме нет вообще, и это меня, пожалуй, больше всего подкупило в картине (упоминание Марселя Пруста в связи с тем, что вкус торта не столь хорош как в дни, когда детектив и его прежняя ленинградская возлюбленная ели его в постели - это не контекст, а если и контекст, то совсем другой, не петербургский): образ города, который здесь, несомненно, так или иначе является главным героем, складывается у Салахутдинова не из открыточных архитектурных красот, а из портретов неказистых, подчас просто уродливых, ущербных, умирающих обитателей если уж не построенных в брежневские годы окраин, то и не музейных особняков, а самых обычных, "простых" жителей с их весьма непростыми характерами и трагическими судьбами. Это, по сути, пресловутый "Петербург Достоевского" - только без ссылок на Достоевского и по состоянию на начало 21-го века.

Не хочу впадать в телячий восторг - при желании можно придраться к "Белой белой ночи" по части общего художественного решения: более документальная манера пошла бы на пользу и тексту диалогов, и актерской их подаче, и прежде всего изобразительному ряду, несколько излишняя в данном случае "традиционность" киноязыка мне слегка мешала. Но пускай какие-то швы наружу, арматура драматургическая кое-где торчит, актеры более театральны, чем хотелось бы - вся эта "искусственность" в какой-то степени все равно оправдана опять-таки темой: Петербург - искусственное, "умышленное" образование, построенное на болотах и прогнившее на корню. Любования гнилью в фильме нет совсем, взгляд режиссера - очень трезвый, а все же более чем лояльный. Наверное, есть в этой роскошной гнилушке какая-то специфическая притягательность, примерно одинаково воздействующая на старых питерцев и на юных москвичей. Лично я ее никогда не мог ею проникнуться и к Петербургу у меня давно сложилось отношение вполне определенное, но через данный фильм, благодаря фильму мне проще понять тех, кто чувствует иначе.
маски

"Типа копы" реж. Люк Гринфилд

Черный и белый в патрульной машине - это штамп, но в данном случае штампы - часть формата, потому что копы-то ненастоящие, и все, что главные герои знают о работе и жизни полицейских, они почерпнули из криминальных телепередач и таких же вот фильмов, типа "Смертельное оружие", "Шоу начинается", далее везде. Другое дело, что по новой моде негритенок хотя и трусоват, но более совестлив и сдержан, тогда как его меньшой брат-европеоид - законченный придурок, отвязный и самодовольный, что пока еще не мешает им дружить. Первый - незадачливый разработчик компьютерных игр, второй - увечный спортсмен, тренирующий на общественных началах малолеток. Для презентации игры про полицейских, которую заказчик зарубил на корню, негритосик раздобыл два настоящих комплекта полицейского обмундирования, в них друзья пошли на костюмированную вечеринку бывших одноклассников, но одноклассники их еще сумели опознать, а вот на улице все принимали парочку за патрульных, и произведенный на окружающих эффект сыграл с героями дурную шутку. Они ввязались в разборку балканской мафии с владельцами закусочной, где на африканца (ну не на белого же!) сразу запала официантка. Потом, продолжая изображать типа крутых легавых, недоумки разоблачили не только банду, но и покрывавшего их полицейского чина. Примечательно также, что в результате негр сделал карьеру по специальности и его игра теперь прошла на ура, а впридачу к деньгам и славе он получил красотку-подавальщицу, тогда как европеоид... пошел-таки в полицию - стало быть, никуда больше его так и не взяли. И еще забавно, что в одном из эпизодов, где типа копы с настоящими патрульными защищают магазин от налетчиков, на одного из героев падает голая туша преступника. Почему он голым бегал по магазину, который собирался ограбить, я вообще не понял, но важно не это, а то, что, оказывается, в кадре, если кино предназначено для коммерческого проката, нельзя светить только хуем, а яйцами - можно. Чем авторы картины не преминули воспользоваться и жирный бандюк довольно долго (как мне показалось) елозит своей бритой мошонкой по роже одного из друзей (разумеется, снова белого, а то афроамериканцы обиделись бы и с проявлениями "черного гнева" никто сталкиваться не хочет, белые же, как более высокоразвитые, могут и потерпеть), одновременно выставляя на камеру свою гигантскую прыщавую жопу - типа юмор.
маски

Джозеф Каллейя в КЗЧ: Чайковский, Гуно, Верди, Оффенбах, Чилеа, Пуччини и др.

Доехал-таки Каллейя, отменивший свой концерт в конце февраля - и даже извинился за "опоздание" перед последним номером первого отделения, за что и без того восторженная публика его, кажется, еще больше полюбила. А мне он радости доставил гораздо меньше, чем я рассчитывал.

В целом концерт сильно пострадал за счет дирижера - даже "Новая Россия", с которой выступал Каллейя, обычно звучит не настолько ужасно, как с Растиславом Стуром из Словакии. Там он руководит музыкальным театром - я, отправившись погулять в прошлом году по Братиславе из Вены, обратил внимание на его прекрасное здание, но если там готовы мириться с подобным художественным уровнем - на спектакли едва ли стоит стремиться, разумнее, благо недалеко, мотаться в Вену (правда, там тоже без гарантий, но все же). Я впервые в жизни сталкиваюсь со своим "добуквенным" тезкой - включая написание имени через "а" (у меня, правда, это опечатка в паспорте, точнее, описка в свидетельстве о рождении, поскольку на момент моего появления на свет документы еще заполнялись от руки чернилами, а он-то на самом деле Растислав, хотя и с ударением на второй слог), и потому чисто по-человечески обсуждать его неловко, но коль скоро ему хватает совести становиться за пульт, то и я выскажусь с большевистской прямотой - гнать надо пинками таких дирижеров. С оркестрового вступления, полонеза из "Евгения Онегина" Чайковского, в оркестре творилось что-то невообразимое - на парковых эстрадах и похоронах играют лучше. Темп полонезу Стур задал как для польки, слабый оркестр моментально рассыпался на ходу, вернее, на бегу, группы работали вразнобой, слушать это было просто нестерпимо. То же случилось и на других симфонических шлягерах - оркестровой версии Баркаролы из "Сказок Гофмана" Оффенбаха, и подавно увертюре к "Силе судьбы" Верди: положим, музыку "Силы судьбы" я в принципе недолюбливаю, но год назад в Вашингтонской опере безвестная корейская тетенька-дирижер поразила меня, насколько хорошо эта шарманка может звучать, а тут просто уши вяли. Полегче прошли менее заигранные Адажио из "Фауста" Гуно и Интермеццо из "Манон Леско" Пуччини, но тоже - бездумно, однотонно, по большей части громко и быстро, как будто Стур убежден, что для успеха этого достаточно (чтоб сорвать овации московских "мэломанов" действительно - более чем достаточно).

Каллейя начал собственное выступление с "Нет, только тот, кто знал..." Чайковского - между прочим, любимый романс покойного Яна, который на момент, когда должен был состояться отложенный концерт тенора в феврале, еще был жив, хотя и лежал уже в больнице, звонил оттуда и жаловался, что умирает (а я подумал, что он шутит...) Выбор для того, чтоб открыть концерт в Москве - и вроде бы смелый, и на самом деле беспроигрышный: как ни спой, а русский будут хлопать и орать в эйфории. Спел Каллейя средне - с глухими низкими нотами и визгливыми верхними, только в среднем регистре голос звучал прилично. Осмысленности также минимум, но, кажется, Каллейя приехал простуженный - во всяком случае, на протяжении концерта он откашливался чем дальше, тем чаще. Программу составили таким образом, чтобы, по видимости, продемонстрировать как можно более широко певческие возможности солиста - однако возможности Каллейи, оценивая результат постфактум, не столь широки. Для Чайковского ему не хватает проникновенности, эмоциональной чуткости; для Верди - элементарной мощи голоса (к тому же чудовищный оркестр постоянно перекрывал певца в балладе Герцога из "Риголетто"); для неаполитанских песенок и всякой итальянской пересортицы тембр недостаточно нежный, выходит грубо, чуть ли не истерично, а итальянцы в репертуаре заняли основное место, в разбросе, помимо вышеупомянутого Герцога из "Риголетто" Верди, от "Мечтательного образа" Стефано Донауди, "Идеала" Франческо Паоло Тости, арии Морица из "Адриенны Лекуврер" и Плача Федерико из "Арлезианки" Франческо Чилеа до арии Каварадосси из "Тоски" Пуччини, плюс вторым и третьим бисами, окончательно превратив академический концерт в эстрадно-попсовый, Каллейя выдал Утреннюю серенаду-Маттинату Леонковалло и "О соле мио", да еще и спел их в ускоренном темпе (еще раз спасибо безмозглому дирижеру), местами нечисто - а уж фальшь "звезде" такого уровня прощать никак нельзя и простудой ее не оправдаешь. Первым из трех бисов он выбрал неплохой, эффектный номер из какой-то сарсуэлы - ну это еще ничего получилось, пускай для сарсуэлы нужен особый артистизм и при этом вкус, коим Каллейя тоже наделен отнюдь не в избытке. По его диапазону, силе голоса и темпераменту больше прочего подходят французские романтики, соответственно наилучшим образом в концерте удались речитатив и каватина Ромео из "Ромео и Джульетты" Гуно (не считая последней высокой ноты, протянутой с такой тремоляцией, что получился звон вместо пения) и Песенка о Кляйнзаке из "Сказок Гофмана" Оффенбаха. Кстати, как раз в телеверсии "Сказок Гофмана", постановки "Метрополитен-опера", я весной видел и слышал Каллейю, сожалея, что намеченный на конец февраля его приезд не состоялся:

http://users.livejournal.com/_arlekin_/2791841.html