August 3rd, 2014

маски

Ф.Клюзе в "11.6" реж. Филипп Годо, 2013: С.Тестю в "За гранью тишины", реж. Каролин Линк, 1996

Зачем известные русскоговорящие актеры снимаются во всякой ерунде и даже в заведомом говне - можно понять: им надо зарабатывать на квартиры и дачи, которым большинству (Михалковы и им подобные не в счет) от родителей не достались. Для чего это нужно благополучным европейским звездам - уяснить труднее, а говна там снимается, хотя оно имеет совсем другую (но не лучше православной) идейную направленность, ничуть не меньше, особено во Франции, где кинопроизводство еще очевиднее, чем в России, стало настоящим отхожим местом, где справляют нужду пристроившиеся к кормушке бездарности.

"11.6" - вроде как криминальная драма про охранника-инкассатора, которого после десяти лет беспорочной работы на контору начальство не отпустило на похороны, и тогда он сам организовал "ограбление века". Франсуа Клюзе, который играет этого сомнительного "робин гуда" - вообще-то, комик, хотя комедии с его участием на мой вкус еще менее смотрибельны. Но как драма кино Филиппа Годо также несостоятельно - оно, во-первых, просто скучное, во-вторых, попытка компенсировать отсутствие хоть сколько-нибудь занимательной интриги "идейным" пафосом (разумеется, антикапиталистическим и антикорпоративным), до того жалка, что не вызывает не то что сочувствия, а даже и усмешки.

С "За гранью тишины" сложнее, поскольку Сильви Тестю, в отличие от Франсуа Клюзе, я очень люблю и считаю самой неординарной в современном франкоязычном кинематографе актрисой своего поколения. Здесь, в старом телефильме Каролины Линк, она еще достаточно молодая и играет девушку с музыкальными способностями и семейными проблемами. Корнями проблемы уходят в то, что родители героини и ее сестры - глухие, то есть не бесчувственные, а буквально - слабослышащие. И, увы, все авторские усилия уже на уровне драматургии нацелены на тему "ограниченных возможностей", так что универсальная проблематика отходит на второй план. А поскольку героиня Тестю еще и более-менее здорова физически, то ей, получается, просто нечего играть.
маски

Иван Васильев и Наталья Осипова "Соло для двоих" в МАМТе

Васильев опять накачал торс, бедра и все, что можно и нельзя, но то, что в классике выглядело бы, пожалуй, смешно, для современного танца, как ни странно, очень подходит. Особенно для первого их трех одноактных балетов, представленных в рамках программы, где у Васильева во всех смыслах ведущая (из двух) партия: "Mercy" - сочинение Сиди Ларби Шеркуаи из Антверпена - радикализмом хореографии не отличается, скорее изысканностью, но изысканностью сложной, технически изощренной, пусть это не та техника, за которую "Ванечку" Васильева обожают московские старухи - прыгать выше радуги тут не требуется, хотя трудоемких элементов хватает. Мужской персонаж в этом дуэте как будто распоряжается своей партнершей во всем, вплоть до ее жизни и смерти. Две ярко выраженные части, первая - под барочную музыку Шютца (в живом сопровождении инструментального ансамбля и певцов), вторая - под стилизованную этническую архаику. На движения этого не в полной мере бессюжетного балета можно накручивать разнообразные, в том числе мифологические ассоциации (о Пигмалионе и Галатее, например), но правильнее, наверное, ограничиться как самодостаточным явлением слаженностью партнеров и неожиданной для Васильева утонченностью в сольном эпизоде, включая исполнение почти акробатических приемов.

Если "Mercy" Шаркуаи, по большому счету, продукция из серии "сделайте нам красиво", то Охад Нахарин в "Passo" вроде бы предлагает некую концепцию, хотя отдельные характерные черты, отсылающие к ритуальным движениям, свойственны его мышлению в принципе, и часто - в гораздо более внятной реализации. Но после того как шумовой саундтрек сменяется шлягерами традиционной англо-ирландской песенно-танцевальной музыки, и действие вслед за тем уходит в чистую лирику. Зато в отличие от первой одноактовки, здесь героиня - не просто самостоятельная, а строптивая, не подчиняющаяся попыткам ее укротить. Хореография Нахарина, однако, и здесь остается парадоксальной, неожиданной в своем сочетании нарочито простых, примитивных проходов и поворотов с до мелочей проработанной пластикой кистей и стоп.

Ну а "Facada" португальца Артура Питы - по сути сюжетный спектакль, да еще и с третьим действующим лицом, пусть чисто пантомимической фигурой "женщины в черном" (Валентина Ермилова), а еще музыкантом на сцене (Фрэнк Мун). Под печальные и страстные фадо с привлечением модернизированного шлягера из репертуара Элвиса Пресли разыгрывается история мстительной невесты, брошенной накануне свадьбы - девушка, в отличие от Жизели, не собирается тихо и без вреда для окружащих сходить с ума, но берется за нож. Впрочем, не все так просто, и Пита в своем сочинении, стилистически максимально приближенном к развернутому эстрадному номера, сумел избежать пошлой иллюстративности. Выручает юмор - да не утонченная ирония, а фарсовый гротеск. Героиня убивает не ножом буквально - в объятьях. И события развиваются достаточно стремительно - вот только-только невеста скакала в белом платье с фатой, радостно предвкушая венчание, а жених, едва появившись, как положено, в костюме и при галстуке-бабочке, вдруг с криком убежал из-под венца - то есть он вовсе не подонок и не изменник, просто забоялся. Освободившись от костюма и, не без мучений, от бабочки (это отдельный "спектакль в спектакле" - жених "спиливает" галстук-ошейник ножом, тем самым, что впервые появляется в руках у "женщины в черном", а невеста, обращаясь к залу, вслух объясняет, что по-португальски нож будет "факада"), и оставшись в белых шортиках на голое, не считая черных носков с подвязками, тело, Иван Васильев демонстрирует в сольной вариации па из академического репертуара, призванные охарактеризовать персонаж как мачо, но в большей степени позволяющие артисту срывать добавочные аплодисменты у своей целевой русской аудитории. При всей пародийности характеров образ жениха вопреки ожиданиям кажется - и благодаря фактуре исполнителя, и хореографически он так выстроен - более драматическим, нежели откровенно гротескная невеста, которая посреди цветов в горшках (условное оформление с цветочками и геометрическим трансформирующимся задником подстать пластическому решению и точно соответствует драматургической концепции) сначала выжимает пропитанные слезами платки в жестяное ведро и удаляется, увешанная этими ведрами, как новогодняя пальма, а под конец лихо отплясывает на импровизированном надгробии любимого, за чем "женщина в черном" наблюдает, кажется, с чувством глубого удовлетворения.
маски

"Ринг" реж. Альфред Хичкок, 1927 ("Девять неизвестных" на "Стрелке"

Все остальные (кроме еще девятого, на закрытии) малоизвестные немые фильмы Хичкока 1920-х годов показываются бесплатно, для всех желающих, но из открытия проекта сделали коктейльное мероприятие. Коктейли - моя слабость, хотя кампари с шампанским "асти мартини" - чересчур приторно для такой жары, да и не слишком разнообразно после вернисажа в "Гараже", однако все же приятно. Менее приятно и более удивительно - невероятное скопление приглашенной публики: в начале сеанса народ стоял в проходах и висел на галереях - потом, конечно, постепенно рассасывался и перераспределялся, благо фильм для немого очень длинный, почти два часа, да еще около получаса говорили выступавшие - сначала от "Британского совета", потом от Британского же киноинститута. Про реставрацию картин, наверное, необязательно было рассказывать столь подробно, тем более, что организаторы перестраховались и выстроили над площадкой шатер - да, прежде бывало (когда "Кул коннекшенс" проводил свои вечера), что дождь мешал, но сейчас, когда дождя нет и не предвидится, недостаток воздуха и без того душными вечерами при несметном (но, может, забесплатно и без коктейлей пойдут не так активно?) людском скоплении двухчасовой показ выдержать очень сильно мешает, так что усилия организаторов в этом плане оказались не только напрасными, но и вредными.

Тем не менее как мероприятие вечер-открытия определенно удался. И насколько я понял, многих привлек не столько даже Хичкок, сколько сопровождавший сеанс джазовый ансамбль во главе с чернокожим саксофонистом. Бенд играл очень хорошо - хотя для кинопоказа это палка о двух концах: саундтрек, по-моему, оказался самодостаточным и не самый выигрышный фильм, по большому счету, "забил", да еще при отсутствии русскоязычных субтитров - допустим, тексты несложные и их не очень много, но тем более не составляло труда добавить строку с переводом. Сам я далеко не фанат Хичкока и его "Ринг" воспринимал как музейный экспонат, с культурологическим любопытством, не более и не менее. Кино затянутое, особенно поначалу - потом, после свадьбы главной героини, действие несколько оживляется. "Ринг" - еще не "тот Хичкок", которого знают и (кто-то, не я) любят, это не триллер, а нечто, позднее вырастающее в жанр "спортивной драмы", но на тот момент просто достаточно обыкновенное для 1920-х годов кино. Две стороны любовного треугольника - профессиональный боксер и боец из ярмарочного балагана, третья - прекрасная (по стандартам опять-таки кинематографа 1920-х, сегодня это немножко смешно) билетерша. Во второй половине сюжет дает крен в комедию положений, а под конец разыгрывается кульминационная сцена боя, снятая интересно и для своего времени новаторски. Причем заканчивается фильм не поцелуем влюбленных (после того, как презрев житейские блага, простая женщина говорит "своему" парню, побитому, но не сдающемуся: "Я в твоем углу!"), а эпизодом с проигравшим персонажем. В чем-то "Ринг" поразительно перекликается в чем-то с новорусским "Поддубным" - только без православно-фашистского контекста, а впрочем, это скорее говорит о том, насколько православно-фашистское кино, и сегодня, и в период своего "золотого века" 1930-1950-х годов созвучно голливудским тенденциям, которые, в свою очередь, во многом выросли и из открытий раннего Хичкока в том числе.
маски

история одного чучела

Как пел когда-то Михаил Круг -

Нас ждут с тобой дороги:
Париж и Лондон строгий,
Нью-Йорк и Брайтон-бич, - смотри, смотри.
Там где-то, между прочим,
признаюсь вам, что очень
Я заскучал по маме и Твери.

С Кругом (в миру Воробьевым), как ни чудно сейчас воспоминать, мне однажды довелось общаться лично (без восторга, но лишний раз убедился: бандит может быть приличным человеком, мент - никогда), а вот в Твери я никогда не бывал, и подумал: странно все-таки - шарахаться из Амстердама в Роттердам и Утрехт за бешеные деньги и ни разу в жизни забесплатно от Москвы до Твери не доехать. И вот, взяв за образец манеру нашего дорого друга Феликса наезжать в город, обегать за день все музеи и, не ночуя, убираться восвояси, я сел на электричку и меньше чем через два часа вылез за полторы сотни км в Твери, которая когда-то на равных составляла в Москве политическую и всякую иную конкуренцию.

Воспитывался я не с Пэрис Хилтон вместе, рос на рабочей окраине провинциального города и, в общем, имею какое-то представление о реальной жизни в России, но Тверь убила меня своим убожеством сразу и наповал, уже на вокзале и вокруг него. Так и не оправившись от удара уродством и нищетой, которую за последние годы я не видел нигде (Вологда или Кострома по сравнению с Тверью - европейские столицы), я пошел искать ну если не святого искусства, то по крайней мере чего-нибудь достойного внимания.

И первой остановкой на нашем скорбном пути оказался специфический район под официальным (на всех табличках) названием "Двор пролетарки". Даже дома здесь нумеруются нелинейно, а гнездовым методом, адрес указывается как "двор пролетарки" и номер строения. Исторически и архитектурно район, кстати, небезынтересный - его строили незадолго до Великого Октября для рабочих (так что он "пролетарский" не по советскому наименованию, а по своему исконному предназначению), наиболее интересное здание комплекса славится под кличкой "Париж", но есть и библиотека, и строения разного социального назначения, помимо жилых корпусов - то есть что-то уже по замыслу фабриканта напоминающее коммунистическую утопию, которая впоследствии (но по-европейски аккуратно, а не так) воплотилась, например, в венском Карл-Маркс-хофе, но, замечу, отнюдь не в стране победившего равенства. Как раз наиболее знаменитым уроженцем Пролетарки числится пресловутый Михаил Круг, хотя мемориальные таблички поминают не его, а совсем других персон - в частности, балетмейстера Устинову, звезду народного танца советского периода. Ну надо думать, тут поживешь - еще не так запляшешь. Кроме того, надземный переход через железнодорожные пути засвечен в кульминационном эпизоде фильма "Чучело" - я не поклонник картины и, неоднократно перечитывая в детстве повесть Железникова, быковскую экранизацию внимательно посмотрел сравнительно недавно. Но при том что Тверь довольно часто служит съемочной площадкой для различных проектов (и не только рассчитанных на международные кинофестивали убойных социальных драм, для которых действительно лучшего антуража не найти, но и для духоподъемно-православных сериалов типа "Кадетства"), самым знаменитым "тверским" фильмом остается за более чем тридцатилетний период "Чучело" - часть которого, впрочем, отснята в Торжке. Кроме жутковатого перехода, можно также осмотреть в подъездах Двора Пролетарки аутентичные железные лестницы в жилых корпусах, проржавевшие, но сохранившиеся в первозданном виде - и не потому, что здесь так трепетно блюдут старину, а просто за сто с лишним лет никто не удосужился их ни поменять, ни хотя бы отремонтировать и подновить.

У меня уже не было надежд, что в центре вид поживописнее - но еще оставался расчет на музеи. Увы - Тверская картинная галерея, обладающая, говорят, богатой коллекцией, давно не имеет постоянной площади. То есть ее собственная "резиденция" - знаменитый Путевой дворец - находится на ремонте несчитанное время. Не так давно про Путевой дворец говорил даже Путин, в очередной раз выделив деньги на реконструкцию - старожилы подсчитали, что уже в шестнадцатый раз. Предыдущие пятнадцать субсидий благополучно разворовали, как отразится на состоянии дворца судьба шестнадцатой, путинской, пока неизвестно. Галерея же временно переселена в бизнес-центр, где проводятся временные выставки - местными усилиями и привозные. Я застал две. Одна посвящена истории масонов и приехала из петербургского музея истории религии (у которого и у самого с жилплощадью не все гладко). В отличие от масонского храма, который я прошлой осенью посетил в Филадельфии, артефакты предлагается рассматривать в обстановке, напоминающей заводскую столовую, хотя вещи есть интересные - и ритуальные предметы, и документы, и всякие картинки. Другая выставка - пейзажная, из собрания собственно галереи. Среди мастеров начала двадцатого века представлены, но поздними работами 1920-1920-х годов, Лентулов, Грабарь, Кончаловский, Пахомов (замечательное "Лето. Песчаный откос" 1938), Куприн ("Бахчисарай", 1934) - то есть преимущественно круг сезаннистов "Бубнового валета", а также фовистский пейзаж Михаила Серегина "Тверской бульвар в Москве" и один из ранних мэтров-соцреалистов Георгий Ряжский с "Заводским пейзажем (1930), но численно преобладают авторы эпохи "развитого соцреализма" вплоть до "митьков": полотно Льва Табенкина 1985 года - это последний писк "контемпорари-арта", который допускается православным руководством тверской галереи до экспонирования, не считая недавно прошедший с грандиозным успехом выставки Никаса Сафронова, куда билеты стоили в семь раз дороже обычного тарифа и народ ломился, на пейзажи и масонов же водят только экскурсии с проплывающих по Волге туристических теплоходов. Услышав, как освободившийся экскурсовод по знакомству что-то рассказывает, а вернее, просто болтает с нами, подскочила кассирша, вереща: "Они только за входной заплатили, а вы им лекции читаете!" - готова была за каждое слова выписать отдельный счет, непонятно только по какому прейскуранту, может быть даже еще дороже, чем возможность прикоснуться к творчеству моего старого знакомого Никаса. Помимо двух основных, к пейзажной экспозиции прилагается т.н. "выставка одной картины". Дословно как у классика:

Мы переходим в новый зал -
и в полной тишине
"Смотри, Светлана" - я сказал, -
"Картина на стене".

Картина Константина Крыжицкого "Парк в Лазенках" (1886) не висела, правда, на стене, а стояла на пюпитре, что как бы подчеркивало особый статус совершенно непримечательного усадебного пейзажа 19-го века, чей неожиданный "бенефис" определялся, по словам экскурсовода студенческого возраста, тем, что полотно слишком долго лежало в запасниках и должно было наконец-то тоже увидеть свет, не все же показывать шедевры. Зато по новой европейской моде при музее работает автомат "сувенир своими руками" - крутанув колесико, можно получить за 100 рублей медальку с оттиском, одну из четырех вариантов. Табличка, правда, предлагает собрать все четыре, заодно информируя, что аппарат сдачи не выдает. На словах экскурсовод велел передать, что медальки, если честно, не очень качественные.

А через мост от забранного лесами Путевого дворца (позади него возводят, и в отличие от здания музея, авральными темпами, новодельный собор - ну правильно, духовность же на первом месте), если пройти параллельно набережной и, не промахнувшись, найти нужную арку в жилой сталинке, находится "музей тверского быта". В доме 18-го века на первом этаже зачем-то реконструирована обстановка деревенской избы - с прялками, сундуками, муляжом печки. На втором этаже, куда ведет лестница (похоже, что новодельная, но перилам по крайней мере лет сто, и то хлеб) - "сокровища" местного краеведения: две старинные Библии, парчовые одежки, всяческая утварь, то есть еще один повод вспомнить вышецитируемого классика:

Уж в этом чайнике нельзя
должно быть, воду греть -
но как нам хочется, друзья,
на чайник тот смотреть!

Смотреть на чайник совсем не хотелось, тем более на чаепитие, разыгрываемое (за 180 руб. с человека) в соседнем корпусе заведения. Отдельная комната посвящена Петру Первому, в Твери однажды ночевавшему, о чем напоминает скверный портрет, к остановке царя в городе прямого отношения не имеющий.

В Твери также есть музей Салтыкова-Щедрина - одного из любимейших моих писателей 19-го века, все давно сказавший (да не впрок, к сожалению) и про народ-богатырь, у которого змеи давно отъели все, что только можно, и про премудрого пискаря, и про находящегося к нему в духовной оппозиции (при некотором сходстве судеб) карася-идеалиста, про дикого помещика, про мужика и генералов, про медведей на воеводстве, лопающих чижиков, про господ Головлевых, пошехонскую старину и современную идиллию, ну и, конечно же, про город Глупов, как уверяют с затаенной гордостью местные жители, списанный именно с Твери. На самом деле "История одного города", разумеется, с частным случаем Твери связана косвенно, зато напрямую - к любым городом на этой проклятой Богом земли в какие угодно исторические периоды. Другое дело, что из тех вариантов, что доводилось видеть лично мне, Тверь производит самое удручающее впечатление (даже Ульяновск, ненависть моя к которому не угасает, несмотря на отсутствие подпитки, пожалуй, был в мое время, не знаю, как сейчас, несколько менее ужасен). В музее же, как меня клятвенно заверили, смотреть нечего, кроме самого дома снаружи: мемориальной экспозиции, посвященной непосредственно Салтыкову-Щедрину, жившему здесь пару лет (1860-62), понятно, не по доброй воле (хотя и при хорошей должности), концепцией заведения не предусмотрена, а выставка, посвященная Первой мировой (в которой описанная писателем-губернатором страна, согласно новым, поступившим из министерства культуры-обороны, непременно победила бы, если б не происки жидоцээрушников), меня не заинтересовала.

Последним пунктом официальной программы была больница, для съемок все того же "Чучела" послужившая школой. Неофициальная же свелась к отдыху на лавке волжской набережной с банкой пива. Но, кстати, т.н. "казаковская" набережная в сторону от "подаренного" некогда Твери Ленинградом "моста лейтенанта Шмидта", несмотря на то, что плиткой она выложена частично, а едва удалившись от моста, попадаешь на разбитый асфальт, по сравнению со всем остальным еще ничего, особенно под пиво. Ожидал увидеть толпы празднующих десантников, но прошел мимо, спустившись к реке, только один юный и абсолютно трезвый, что крайне странно. Справа от устья Тверцы (в Твери повсюду натыкаешься на речку с чудным названием Тьмака, но у Волги в районе Твери не один приток, и Тверца у излучины довольно живописна) раскинулся, тоже с видом на Волгу, только с противоположной стороны, "сиротский район" (на местном наречии так называется коттеджная застройка местных богатеев), а слева над деревьями возвышается круглая колоннада тверского речного вокзала. Сам вокзал давно прекратил функционировать, и вроде бы Марат Гельман собирался устроить в его здании центр современного искусства, какой-то проект реализовал, потом, как всегда бывает в подобных случаях, произошел пожар, и теперь, как опять же уверили меня бывалые товарищи, на речной вокзал лучше смотреть с противоположного берега, ограничиваясь колоннадой третьего этажа, а ближе не подходить, чтоб не портить себе впечатление от города окончательно.

Осталось только дойти до пятачка, где в непосредственной близости друг от друга выстроены с нуля костел, мечеть и, чуть поодаль, синагога. В костел я, конечно, зашел и попал на русскоязычную мессу, но посчитал неправильным в данных обстоятельствах присоединяться к четырем присутствующим верущим, хотя невозможно не подивиться, что в дикой зачуханной Твери возвели новомодный, модерновый по архитектуре и планировке, краснокирпичный христианский храм - для кого же?! А далее в сторону от моста начинается императорский парк - то есть он начинался, потому что давно уже превратился в помойку. На развалюхах с выбитыми стеклами и треснувшими рамами висят прикрепленные местными энтузиастами пафосные таблички "охраняется государством", а одна из построек, еще в конце 1990-х функционировавшая как больница, расписана ныне граффити и облюбована тверскими готами, почитающими ее как портал в иной мир. Однако, не особенно на портал рассчитывая, я вскочил в троллейбус до вокзала.