?

Log in

No account? Create an account
Широко закрытые глаза

> recent entries
> calendar
> friends
> profile

Monday, May 19th, 2014
1:37p - к моей чернильнице
Недавно Виктория Токарева (которая у меня особой симпатии не вызывает ни как писатель, ни как персона, ну да не о ней и речь) заметила, что не может писать иначе как пером и чернилами - потом уже отдает текст секретарю для перепечатки в компьютер. Это очень любопытный момент, потому что переход на компьютер и вообще на "цифровые" технологии чаще связывают с утратой "книжной" и вообще "бумажной" культуры - см. "Прощание с бумагой" Евгения Гришковца:

http://users.livejournal.com/_arlekin_/2378999.html

Однако бумага на самом деле из бытового и культурного обихода, вообще из человеческой культуры никуда не исчезает - не знаю, как русские, а люди по-прежнему жопу вытирают бумагой, и вряд ли собираются в обозримом будущем переходить на цифровой формат (невозможно в связи с этим не вспомнить гениальный монолог Вержбицкого из гениального спектакля Богомолова "Гаргантюа и Пантагрюэль" про разные материалы для подтирки зада, строго и дословно по тексту Рабле - записать бы его, да оцифровать бы, скачать в МР3 плеер и слушать, слушать, только у меня нету МР3 плеера, у меня вообще никакого плеера нету, ну да это только моя личная проблема). Не говоря уже о том, что делопроизводство все равно упирается в наличие бумажного документа, цифра, электронный носитель, виртуальные гарантии по-прежнему считаются не до конца надежными. Но вот чернила ушли безвозвратно - это совершенно определенный культурный слом.

Меня этот момент зацепил постольку, поскольку я, вопреки требованиям времени, успел еще попользоваться чернилами. Не чернильницей, но авторучкой, которую мне подарил приятелей маминой сестры - для моих ровесников, впрочем, и такое приспособление было уже жуткой архаикой. Но в магазинах еще продавались банки с чернилами за 14 копеек, банки могло хватить года на два, а паста заканчивалась быстро - то есть предпочтение имело в основе своей и экономический интерес, но к нему не сводилось. Я знаю, что такое писать чернилами, даже если не пером, которое нужно обмакивать в чернильницу (один раз попробовал прям гусиным пером в костромском музее - неудобно, конечно), а всего лишь авторучкой - это совсем другое, чем паста, карандаш или фломастер (про маркеры мы тогда и не слыхали).

Если уж мне вспомнился Гришковец - у него в "Прощании с бумагой" есть пассаж о промокашке, которую вкладывали в школьные тетради еще и в мое время, хотя практического значения она уже не имела. Вот промокашка (а не всякая любая бумага), наряду с чернилами - безусловно, принадлежит определенному культурному пласту. В котором, как любой из моих ровесников помнит с детства, "иногда можно кушать чернильницы" (само слово "кушать" - это ужас, но история о В.И.Ленине, из тюрьмы посылавшем "малявы", написанные молоком, а "чернильницы" делавшем якобы из хлебного мякиша - такое ж не забудешь, даже если технология при первой же экспериментальной проверке себя не оправдывала). Сокуров и Арабов в своих фантазиях продвинулись дальше создателей "ленинианы" - у них в фильме "Камень" покойный А.П.Чехов заявляется в свой ялтинский дом-музей и, общаясь со сторожем-мотрителем, пьет мемориальные чернила, а рукописями автографов закусывает - лепота. Действительно, если хоть кто-нибудь из сегодняшних литераторов или политиков удостоится мемориального музея или хотя бы мемуарной новеллы - это что ж получается: ни выпить, ни закусить?

(3 comments |comment on this)

1:38p - девять симфоний Ральфа Воана-Уильямса, записи 1988-1989 гг., дир. Геннадий Рождественский
Из британских композиторов 20-го века Воан-Уильямс еще не самый забытый, за последние годы в Москве его однажды играл Владимир Юровский, а Геннадий Николаевич Рождественский посвятил ему монографический концерт в первый год своего абонемента "Туманный Альбион", исполнив "Тюдоровские портреты" (тот вечер я, правда, пропустил). Но еще в советские годы Рождественский с оркестром Минкульта СССР исполнил в Ленинградской филармонии все симфонии Воана-Уильямса - сейчас фирма "Мелодия" переиздала на шести дисках сделанную по трансляции запись. Конечно, Воан-Уильямс - не перворазрядный автор, симфонии его, созданные на протяжении полувека, достаточно однообразные, музыкальный язык скудный, а по сегодняшним меркам и старомодный, при том что ни особым мелодизмом, ни поиском оригинальных гармоний его оркестровые сочинения тоже не отличаются. Но ознакомиться с полным циклом симфоний мне было очень любопытно. Почти все они если не "программные", то как минимум имеют подзаголовок.

1-я (1903) - "Морская", слишком "велеречивая", с использованием двух солистов-певцов, хора и органа, длинная (больше часа). Написана на стихи Уитмена, по стилистике близка к Равелю, но там, где у Равеля есть легкость, непринужденность, изящество, ранний Воан-Уильямс тужится, пыжится, усиливает краски и в этом море приемом идея, если она вообще была, захлебывается. Гораздо легче воспринимается 2-я (1913-14) "Лондонская" симфония, причем в отличие от "лондонских симфоний" Гайдна, названных так только по месту создания, у Воана-Уильямса действительно предпринята попытка музыкального портрета города в симфоническом формате. Элегическая и, если честно, занудная 3-я (1922) "Пасторальная" симфония у меня совсем не вызвала эмоций, а 4-я (1935) приятно удивила, по крайней мере, в отличие от предыдущих, она попадает в европейский музыкальный контекст своего времени, в чем-то близка Шостаковичу, в ней есть драматическое напряжение, пусть и переданное все теми же средствами, для 1930-х годов уже явно из обихода вчерашнего дня.

Впрочем, Воан-Уильямс и дальше остается верным себе (не в пример другому любимцу Рождественского, Майклу Типпету, чьи четыре симфонии, исполненные Г.Н. в течение второго года абонемента, все написаны в совершенно разных манерах, впрочем, неизменно вторичных). Медитативная 5-я симфония (1938-43) по занудству и вымученности превосходит даже 3-ю, при том что композитор использовал материал из своей оперы, а оперная партитура уж всяко предполагает больший драматизм. Вот в 6-й симфонии - по-моему, лучшей из всех - драматизм проявляется в полной мере (опять-таки вызывая ассоциации с Шостаковичем). Простоватая, при всей своей масштабности, но приятная для слуха 7-я (1952) "Антарктическая" симфония выросла из саундтрека к фильму про полярного исследователя Скотта (у меня есть его книжка "Антарктическая одиссея", посвещенная путешествию более раннему, чем то, которое закончилось бессмысленной гибелью экспедициии). Тут, правда, много всяких примочек - и челеста, и орган, и даже ветряная машина, а также вокализ солистки и хор в крайних частях, но для программно-изобразительной музыки это как раз естественно.

8-я (1953-55) симфония тоже легко ложится на слух, но благодаря своему камерному характеру и неоклассицистской форме. Духовое Скерцо отсылает к старинным военным маршам, первая часть (Фантазия - вариации без темы) и третья (Каватина) - к салонному музицированию. И здесь Воан-Уильямс, не в пример большинству других своих симфонических опусов, не пытается подделываться под Малера, что ему определенно было не по силам. В 9-й (1958) симфонии это стремление снова проявляется, хотя вещь опять-таки изначально "программная", навеянная сюжетом "Тэсс" Харди. Саксофоны и флюгельгорны едва ли придают полотну оригинальности. Но вообще Г.Н. Рождественский на своих абонементных концертах так избаловал нас своими блестящими комментариями, что без его мини-лекций воспринимать британскую симфоническую музыку (если только речь не идет об Элгаре, его я обожаю безотносительно ко всему прочему) непросто - да и музыка, если честно, такая, что порой интереснее слушать о ней, чем ее непосредственно.

(comment on this)

1:39p - "10 мгновений судьбы" в "35 мм"
Ясное дело, что к "судьбе" и ее "мгновеньям" кино отношения никакого не имеет в принципе (в оригинале - "The Turning"), но если я правильно понял, то число и порядок новелл альманаха тоже не являются чем-то безусловным. Вообще, если я не обсчитался, новелл в нем не десять, а девять, то есть восемь завершенных сюжетных короткометражек, плюс зарисовка с аборигенами на пляже и анимационные пролог с эпилогом, выполненные в технике компьютерной анимации, но стилизованной под рисунки песком на стекле (может и правда песок, однако я почти уверен, что компьютер), так что десять не получается и даже девять с трудом, а в лучшем случае - восемь с половиной. Если перейти от арифметики к существу вопроса - короткометражки в основном невнятные и занудные. Сюжеты - семейно-психологического плана, но с претензией на подтекст, до которого в большинстве случаев не докопаться.

Меня-то (как и многих, думаю) привлекло участие в проекте Кейт Бланшетт, наипервейшей актрисы современного мирового кино, и ее появление не заставило себя ждать, она возникла сразу после анимационного пролога в новелле "Семейная встреча". Героиня Бланшетт, ее муж и свекровь идут в гости к родне, точнее, к брату мужа и его семьей, но сначала ошибаются адресом и попадают в хороший дом, успевают поплавать в бассейне и, осознав оплошность, слинять до появления хозяев, о чем потом вспоминают не без удовольствия. Это внешняя сторона, а подтекст, вероятно, следует понимать таким образом, что мать и брат даже не знают точно, где живет часть их семьи, пути давно и бесповоротно разошлись, да и между этими тремя нет полноценной связи. Здесь Бланшетт досталась самая неблагодарная роль, поскольку слабые крупицы смысла несут в себе образы мужа и его матери, разбитной бабки-вдовы, чей муж-алкоголик давно умер. Что есть Бланшетт, что нет ее.

Практически того же сорта следующая (в предложенном для русскоязычного проката варианте - возможно, есть другие) история, "Комиссия": взрослый сын едет к живущему в захолустье бирюком отцу-алкоголику, чтоб сообщить о смертельной болезни и скорой кончине матери - что за комиссия, создатель! Отец и сын среди пустынного пейзажа пытаются наладить давно утраченный контакт, и слава богу, что это короткий метр, а то Сокурову пришлось бы посторониться (ужас, конечно).

Новелла "Прозрения" по первым кадрам казалась многообещающей, а для общей композиции, наверное, должна считаться "программной" (поскольку в оригинале дала название опусу в целом ("The Turning") - в общественной прачечной знакомятся две женщины (Роуз Бирн и Миранда Отто). Одна - благополучная, другую бьет муж на глазах у маленьких детей. Бабенки становятся подругами, хотя побитую напрягает счастье новой знакомой, на поверку оказавшееся со своей драматичной предысторией: подруга и ее муж - алкоголики в завязке, теперь у них на закуску - только Библия, что вызывает у страдалицы двойное отвращение к "святошам".

Герой "Водоносного слоя" видит по телевизору репортаж про обнаружение на стройплощадке детских останков, отправляется на место и вспоминает, как ребенком его изводили ровесники, а когда один из мучителей задумал покататься на крыле брошеного автомобиля по реке, упал в воду и утонул, мальчик не захотел ему помочь и никому не сообщил - спустя годы его это вдруг истерзало благодаря телевизору, а не увидел бы новости - и жил бы себе дальше спокойно.

Вообще мотивы алкоголизма, насилия в семье и школе, распада родственных уз уз для "мгновений судьбы" - сквозные. Все истории основаны на прозе некоего Тима Уинтона, неведомого мне (может и известного, но кино в его значительности не убеждает) австралийского писателя, однако сделаны разными режиссерами. Среди них "Раковина" с ее подростковым мелодраматизмом - самая адекватная с точки зрения органики формы и содержания миниатюра. Мальчишка наблюдает за девчонкой, которая бьет рыбу острогой, девчонка ему нравится, он за ней посматривает, онанирует тайком, как водится, решает познакомиться - но девушка не из любви к рыбалке ходит на реку, а потому, что дома жрать нечего, папа-алкоголик маму бьет, и в итоге ночью мальчик просыпается от шума пожара по соседству - а до этого он видел, как его возлюбленная тащила канистру с горючим. Он уж готов броситься ее спасать в горящий, ею же подожженный дом - а девчонка, не будь дурой, уже на улице стоит. По крайней мере, здесь что-то можно понять, при том что отношения главных героев приложены к тому же комплексу мотивов, что и во всех остальных фрагментах.

Про новеллу "Песок" вообще нечего сказать - псевдопоэтичная зарисовка с участием юных австралийских аборигенов, резвящихся у берега (пока бледнолицые работают на благо страны, вероятно), ну да Бог с ними.

Вот "Долгий ясный вид", в первые секунды отпугнувший вальсом Шостаковича за кадром (использовать его после Кубрика и Триера - западло, хотя про Триера австралийцы могли и не знать), оказался единственным на весь кинопроект эпизодом, который можно вырвать из контекста и рассматривать как завершенное высказывание, пусть и где-то недотянутое (а режиссер-то вроде бы - Миа Васиковска, я и не знал, что она из Австралии родом). Герой "Ясного вида" - золотушный мальчик Вик, трогательный и мечтательный, чья склонность к фантазиям, однако, постепенно открывается темной, пугающей стороной: Вик любит, зарядив родительское ружье, целится из окна в случайных прохожих - его эта "игра" успокаивает. Напряжение в короткометражке, наоборот, нарастает, и ничем не разрешается, оставляя зрителя в тревоге не столько даже за юного героя, сколько за себя и за все человечество: мало ли какому еще золотушному фантазия в голову придет?

Две оставшиеся новеллы, "Подружка Бонера Макферлена" и "Большой мир", я уже еле досмотрел, при том что определенно часть фрагментов в русскоязычную версию не вошла (обидно, если лучшая). "Подружка" - опять вариация на уже обозначенные мотивы, но с отталкивающим "старческим" колоритом ("молодежный" в любом случае предпочтительнее). А "Большой мир" - банальная шняга про подростков, которые после школы купили раздолбанную машину и отправились в путешествие, подобрав по дороге такую же молодую дуру. Попутно рассказывается история дружбы двух парней - тот, что поумнее, пришел в класс новеньким, а толстый дуралей его защищал, сообразительный к нему привязался и даже готов был пожертвовать дружбой с девочками, потому что тем не нравилось, что жирный всюду за ними таскается. Но едва парни отъехали от родной деревни, как толстый влюбился в попутчицу. Потом их дороги разойдутся, толстый с девицей станут жить вместе, а через год он погибнет, бывший друг придет на похороны, а девица нет, но пока они едут в машине, которая, впрочем, ломается по дороге - ну прямо сказать, и композиция, и метафора - не первый сорт.

Но дело опять-таки не в качестве отдельных новелл (по меньшей мере две из увиденных, "Раковина" и "Долгий ясный вид" - неплохи), а в слабости общего замысла, определяющим фактором которой, могу предположить (хотя готов ошибиться), качество взятой за основу литературы.

(comment on this)

1:40p - пражский фестиваль, студия Мунка, "На лодзи по Висле", Юлиуш Махульский (фестиваль "Висла")
Качество кинопоказа на "Висле", как обычно, аховое: диски заедают, титры не отредактированные... - ну а выбора-то нет, какое другое, а польское кино где еще увидишь? Три программы короткометражек - это довольно много для того, чтоб все смотреть целиком, да и не получалось. Судя по тому, что я застал из подборки пражского фестиваля - потеря невелика. Прага в данном случае - район Варшавы, которому даже был посвящен один из документальных фильмов: "Прага какая-то другая" (реж. Адриана Михальска) - но я из него только понял, что это местность на отшибе, раньше считавшаяся более опасной, а теперь ставшая менее колоритной, ни истории района, ни каких-то ярких характеров зарисовка не предлагает. "Ездовой спорт" (коллектив авторов) - даже не фильм, а скорее репортаж про молодого любителя ездовых собак, но тема от меня бесконечно далека, а с художественной точки зрения тут просто не за что зацепиться. Равно как и в случае с документалкой "Пан Сова" (реж. Наталья Яхець) - монолог завязавшего наркомана, который в сорок лет похоронил всех своих друзей-ровесников, перемежается каким-то вставками, приванными оживить это пропагандистское занудство.

В программе студии Анджея Мунка я, к сожалению, пропустил очень интересовавший меня фильм "128-я крыса" (реж. Якуб Пончек). А из двух, что посмотрел, один, "Возвращение" (реж. Эва Буковска), показался мне совершенно никчемным (на нем еще диск заело и показ "возвращали" к началу). Натовский солдат приходит домой на месяц раньше срока и сразу засыпает сидя, жена, дети и поспешившие в гости родители не могут его добудиться, затем глава семейства встает и уходит в лес, где пытается застрелиться, а тем временем к нему в дом заявляется военная полиция и сообщает о том, что героя разыскивают за военные преступления, а не явится - будут судить еще и за дезертирство. Какие-то кадры из Авганистана в найденном дочкой планшетте успевают увидеть родители - но зрителю их не показывают, а на стариков и детей видео производит впечатление средней тяжести. Что за преступление и как подозреваемый вернулся из Афганистана в Польшу, минуя военную полицию - непонятно. Видимо, это притча, причем притча с моралью (НАТО в Афганистане - это плохо; ну да, а русские в Польше - это, видимо, хорошо), но почему-то без сюжета.

"Мазурек" (реж. Юлия Кольбергер) - наоборот, близкое к совершенству произведение, настолько внятное и при этом тонкое, что я, не зная ничего про "мазурек", из контекста догадался, и потом убедился, что не ошибся: мазурек - это праздничный торт, который печет героиня (по названию местности вокруг Варшавы - так же как танец мазурка, кстати). Выпечку она готовит для семейного обеда, на который должна приехать дочь с женихом. В ожидании гостей героиня с мужем успевают похоронить собаку, затем являются бывший муж женщины, родной отец ее дочери, с молодой супругой, и наконец дочь с женихом, который оказывается не студентом, а престарелым профессором Оксфорда. Фильм посвящен переживаниям немолодой женщины не столько за дочь, сколько за себя - первый муж ее бросил ради молодой, теперь она подозревает второго, музыканта, в с связи с оркестранткой. Доведенная нелюбезностью мамы невеста в сердцах раскрывает ее тайну - женщина тоже встречалась с местным ветеринаром, используя как предлог больную собаку. Но собаку в землю закопали, а на торте хозяйка нарисовала кремом хуй - получился такой "польский пирог", но не аналог "американского пирога", а ироничный и психологически выверенный портрет стареющей женщины в семейном кругу. Только примиренческий финал мне показался фальшивым.

"На Лодзи по Висле" - программа студенческих работ Лодзенской киношколы. Посвященный ей ролик предварял все фестивальные показы. На краю крыши высотного дома сидит ангелоподобный (ну разумеется) юноша в компании огромного черного ворона и жалуется своему странному собеседнику, что в школе забраковали его сюжет - про огромного черного ворона. Пафос ролика в том, что киношкола в Лодзи приветствует любые творческие идеи без предубеждений и ограничений. Ну а зачем ограничивать, если идеи - отличные?

Подборку открывала анимационная (в пластилиновой технике) миниатюра "Ab ovo" (реж. Анита Квятковска-Накви) - безусловный шедевр. Герой фильма - женское тело, внутри которого зарождается и зреет плод, будущий мальчик. Уж на что у меня вызывают патологическое отвращение беременные телки, но не возможно не восхищаться тонкостью, с которой художественно решен здесь процесс беременности, сопровождающих ее телесных изменений, внешних и внутренних, а после выхода плода на свет младенец оказывается у матери на руках - ну без привета Матке Боске это было бы не польское кино. Самое удивительно, что мультик, при его выдающихся художественных достоинствах, легко использовать и в просветительских целях, как дидактический материал - он ни одной секунды не пошлый, при этом все в плане физиологии показано очень подробно и доходчиво.

"Арена" (реж. Мартин Ратх) - психологическая драма про автостопщика, прибившегося к компании, работающей на лесозаготовках. Вместо того, чтоб продолжить путешествие, он впрягается в рабочий процесс, вливается в жизнь природы, которая ему кажется гармоничной, даже когда приходится резать кроликов. Несколько сложнее ему смириться с необходимостью прикончить отбившуюся от стада косулю - но это становится своего рода проверкой его "мужественности", "самостоятельности" и готовности к серьезной, настоящей жизни. Косулю он убивает, но компанию покидает и едет автостопом дальше. Поразительно, насколько тонко показан переломный момент: вот герой гладит животное, которое смотрит в камеру на все глаза - а вот уже туша прикручена к доске. Ни крови, ни конвульсий, но впечатление достигнуто нужное и в полном объеме.

"Цветные дни" (реж. Томаш Езерски) - замечательная, хотя и не поднимающаяся над бытовым планом ироничная драма пожилой медсестры, вышедшей на пенсию. До сих пор она не замечала, что у нее на шее сидят два взрослых мужика - супруг, которого волнует только пиво и футбол, и жирный сын-переросток, помимо футбола увлеченный исключительно компьютерными играми и прочей "войнушкой". Понимая, что увальней не изменишь, что сын, несмотря на все ее старания, взрослеть и тем более жениться не собирается, а муж так и не отвезет ее на отдых, в одно прекрасное утро бабулька, довольно моложавая, кстати, исчезает из квартиры, оставив на столе собранный паззл с курортным тропическим пейзажем и запас домашних консервов в холодильнике, которые муж и сын не в состоянии даже открыть без ее помощи.

"Лететь - не лететь" (реж. Анеля Габриэль) - неигровая зарисовка из жизни орнитологов. Поскольку тема от меня далекая, я не совсем понял, чем именно занимаются персонажи фильма и чего они хотят от несчастных птичек, которых отлавливают, ощупывают, замеряют. Птицы разные, от крохотных пичужек до прекрасных сов. Вполне возможно, что совы не то, чем кажутся, и документалка полна скрытого смысла, я его не просек, хотя смотрится она неплохо и сделана на уровне пусть не Вернера Херцога, но достаточно профессионально.

"Лукаш и Лотта" (реж. Рената Гонсёровска) - история неудачного первого свидания, но неординарная в том плане, что Лотта - конус, а Лукаш - груша. Нарочито наивная техника компьютерной анимации, в которой выполнен мультик, мне малосимпатична, но он очень хорошо продуман драматургически, и несмотря на весь внешний схематизм героев с их плоскостной геометрией характеры у них объемные, живые: Лукаш - поэтичный, склонный к рефлексии, к фантазиям, а Лотта любит развлекаться и ждет от дружка, чтоб он ее повеселил. Неудивительно, что из их свидания, когда они отправились в Луна-парк, ничего не вышло - Лукашу, предпочитающему жить одиноко на отшибе в компании черепашек, карусели с очередями к ним и так-то были поперек горла, а на дискотеке он еще и покалечился.

"Такой пейзаж" (реж. Ягода Шельц) - в большей степени формалистский экзерсис, чересчур замысловатый. Фильм начинается с эпизода пожара и, далее, пепелища, на котором муж, жена и маленький сын пытаются отыскать остатки былого уюта. Затем следует серия не связанных между собой эпизодов про девушку на аборте, мечущегося по платформе метро с мыслью, вероятно, о самоубийстве мужика, тетки средних лет (та же актриса, что играла главную роль в "Мазуреке"), застающей своего мужа в квартире спящим голышом с незнакомой бабой. Скорее всего, ключевым в этом наборе является линия с двумя мальчишками, играющими на берегу и шутки ради поймавшими в банку из-под компота рыбьего малька - затем мальчики повздорили и один забросил банку с мальком далеко от берега. К финалу фильм снова возвращается на этот берег, и мальчик пытается отыскать на дне банку с замурованной рыбкой - успешно, но непонятно, жив ли там малек. Объединены микро-новеллы скорее ассоциативно, мотивами пограничного состояния между жизнью и смертью, отчаянием и надеждой, а последний кадр устремляется к звездному небу, и это придает человеческим метаниям, в чисто польском духе, метафизическое, нематериальное измерение.

В довесок к трем короткометражным программам у меня пошла свежая (2012) комедия Юлиуша Махульского "Колыбельная". Я даже не знал, что Махульский еще снимает - когда его его "Ва-банк", "Кинг-сайз", "Секс-миссия" (в прокате - "Новые амазонки") были кинохитами, не говоря уже про "Дежа вю", перестроечную копродукцию с СССР, где Ежи Штур блестяще играл в паре с Николаем Караченцовым. "Колыбельную" у меня не получалось посмотреть целиком, но довольно большой кусок, который я застал, показался мне жалкой подделкой под Тима Бертона: семейка вампиров поселяется на ферме, в результате чего возникает загадочный "мазурский треугольник", где пропадают потенциальные покупатели земель, священники, журналисты и прочий пришлый люд. Скудость режиссерской фантазии накладывается еще и на слишком заметную бедность материальную, финансовую. Одно приятно - что пока старики растрачивают последние остатки таланта, молодежь вовсю делает успехи.

(comment on this)

1:42p - "Беги, мальчик, беги" реж. Пепе Данкарт (фестиваль польского кино "Висла")
Маленький Срулик, вырвавшийся из Варшавского гетто, всю войну скрывался от нацистов, бродя по лесам и подрабатывая на фермах, а с какого-то момента еще и лишившись правой руки - при таком сюжете совсем без спекулятивности (не столько даже на теме Холокоста, сколько на детских страданиях) обойтись невозможно, но фильм, по счастью, ею не определяется, хотя снятая в сугубо традиционной, классической стилистике картина, мастерски, профессионально сделанная, на каждом шагу выжимает из зрителя слезу - пускай. "Беги, мальчик" увлекает и на уровне авантюрного сюжета: приключения Срулика, уходящего от погонь и пуль, не тонущего в воде и не сгорающего в огне, когда нацисты поджигают дом, в подвале которого он прячется, сами по себе насыщены острыми моментами. Но при всем том, и это очень мило со стороны режиссера, драматические перипетии сдобрены юмором - например, когда Срулик, отдавивший руку на работах и оставшийся с культей, вынужден скитаться дальше, каждый фермер подкладывает лишний кусок за невероятный рассказ о том, что руку Срулику отрубил лично Гитлер. Однако это все не выходит за рамки сложившихся много десятилетий назад традиций.

По-настоящему примечательна картина как минимум двумя моментами. Во-первых, она снята решительно поперек сложившихся в польском кино последних лет тенденций представлять уничтожение евреев в Польше как прежде всего преступление самих поляков. Причем таких фильмов невероятно много и зачастую они талантливее, оригинальнее добротного, но обычного в плане стилистики "Мальчика", зато здесь поляки выглядят добродушными и готовыми помочь еврейскому ребенку. Не все и не всегда - находится крестьянская пара, сдающая Срулика в гестапо, и врач, отказывающийся оперировать "жида" (а иначе Срулик мог бы сохранить руку), но большинство проявляют, не без риска для себя, истинно христианское милосердие, а вся вина перекладывается обратно на немцев (режиссер из Германии таким образом лелеет собственные комплексы в ущерб польским - ну пускай).

А во-вторых, и это особенно важно, Срулик под именем Юрика бежит от нацистов, неся с собой крест и четки, подаренные спрятавшей его в начале пути жены партизана. Добрая женщина научила его и христианским молитвам, и необходимым ритуалам - если б не обрезание, Срулика-Юрека вообще не раскрыли бы ни разу. Конечно, это все способы мимикриии во враждебной среде. В эпизодах, возвращающих Срулика к прощанию с отцом, который пожертвовал собой и подставился перед немецким патрулем, дав сыну убежать (в роли отца - Збигнев Замаховски), юный герой постоянно слышит завет: не забывай, что ты еврей. Под конец, однако, Срулик забывает-таки об этом и когда за ним приезжают из еврейского детдома Варшавы в польскую семью, где он уже обжился и принят за своего, он не хочет ехать, повторяет, что он Юрек, а не Срулек, и что обрезали его по медицинским показаниям - все, как при нацистах. В финале "Пианиста" Полански герой Броуди на вопрос, кто его спас, отвечает - Бог, но там Бог - некая абстракция. В "Беги, мальчик, беги" нет разговоров о Боге, но есть обиходные формулы религиозного общения и простые предметы, крестик и четки, которые тем не менее реально спасают героя в ситуациях, когда спасение, казалось бы, невозможно. Другое дело, что фактически уже став христианином, успев принять первое причастие (без крещения - ведь никто не знает, что Юрек - это Срулик), герой все-таки осознает себя евреем и принимает этот факт. Потом он уедет в 1962 году в Израиль, у него будут дети и внуки - об этом поведает эпилог.

И все-таки прежде чем погрузиться в блаженный маразм хэппи-энда, режиссер вообще успевает сделать неожиданный кульбит и провести недвусмысленную параллель между тем, как забирали Срулика гестаповцы и свои же евреи: Срулика "выдает" один из соседей за некую "премию", еврейский эмиссар приезжает на машине, тащит мальчика против его воли, готов даже руку на него поднять - все это в точности повторяет гестаповскую схему, ну разве что до фактического рукоприкладства не доходит. В фильме вообще на удивление много моментов цепляющих и помимо личной, семейной драмы главного героя. Например, когда Срулик попадает к наступающим на Польшу русским солдатам и видят вдали взрывы, русские ему говорят: там, в Варшаве, поляки сражаются с немцами. "А почему вы им не помогаете?" без задней мысли спрашивает Срулик. Вопрос, естественно, остается без ответа. Зато потом смурной сосед фермеров, к котором Срулик прибился под конец и успел подружиться с их дочкой, посреди всеобщей радости от ухода немцев замечает как бы про себя: "русские ничем не лучше".

(comment on this)

1:47p - "Жанна" Я.Пулинович в Театре Наций, реж. Илья Ротенберг
Безумная фея еще на прогоне посмотрела и с тех пор талдычит: "гениальный спектакль", "гениальный спектакль" - а ничего "гениального" в нем нет, хотя бывало, конечно, и хуже. Зато есть интересная и обаятельная в своей органике Ингеборга Дапкунайте, но это именно ее, Дапкунайте, органика. И прояви режиссер побольше ловкости, он бы весь спектакль подстроил под эту органику - тогда получилось бы целостное произведение. Однако спектакль решен преимущественно в бытовом ключе, а проверку бытом пьеса Пулинович не выдерживает - для этого она, несмотря даже на финальную обманку, слишком тривиальна.

Жанна, героиня Ингеборги Дапкунайте - владелица сети продуктовых магазинов. В начале пьесы от нее к беременной подружке Кате уходит молодой любовник Андрей, которого она пять лет содержала и назначила своим заместителем на фирме. В конце пьесы Андрей приходит к Жанне вместе с Катей и новорожденным сыном Дмитрием, просит приюта. Примерно в середине пьесы он уже к ней приходил - за деньгами, Жанна дала пять тысяч одной купюрой. За это время Андрей успел на сбереженные в течение пяти лет почти полтора миллиона купить недостроенную квартиру, поискать и не найти работу, обнаружить, что квартиры тоже нет, а он обманутый дольщик, лишиться паспорта и временного жилья за неуплату, получив вдогонку по шее от бандитов, подосланных квартирной хозяйкой, ну и наконец, как уже было сказано, стать счастливым отцом. За то же самое время с Жанной и десятой доли таких увлекательных событий не случилось - ну приглашала бывшего любовника, но тот сначала заснул прямо на ней, не раздеваясь, а потом продолжил рассказывать про маленькую дочку; подчиненные девушки с работы тоже наведывались, Жанна для них мальчиков по вызову заказывала, но сама исповедовалась мальчику в своих сомнительных действиях по первоначальному накоплению капитала и организации бизнеса; посетила могилу ненавистного отца и там тоже в ненависти к отцу поисповедовалась, вдогонку поругавшись с незнакомой теткой на кладбище - в общем, по увлекательности с жизнью Андрея не сравнить, и если разбирать пьесу с точки зрения внешнего действия, то ее сквозной герой - Андрей, а вовсе не Жанна.

Тем не менее задача, по всей видимости, стояла, дать собирательный тип успешной деловой женщины средних лет, поднявшейся с самого дна без посторонней помощи и в этом пути наверх отказавшейся (вынужденно, но решительно) от всяких человеческих слабостей и радостей. Вообще "дать тип" - из 19-го века задача, и персонажи порой впрямь разводят монологи в духе Островского. Причем пьеса почти целиком на монологах и построена. Возможно, это недоработка драматурга, а возможно - сознательный ход, но в любом случае для режиссера был повод воспользоваться этой особенностью текста - он не воспользовался, в результате с бытовой точки зрения в спектакле масса неубедительных моментов, а над бытом он едва ли приподнимается. И наиболее выразительными эпизодами остаются именно моно-сцены главной героини, где ничто и никто не мешает Дапкунайте реализовывать свою актерску органику в полной мере. Как только возникает партнер - начинаются и проблемы с взаимодействием.

К тому же каждый из партнеров взаимодействует на свой лад и в меру собственных способностей. Андрей Фомин (Виталий, "бывший" жених Жанны) впадает - текст дает ему такую возможность - в манерно-слюнявую сентиментальность, которую очень хочется принять за гротеск, но общая режиссерская концепция не позволяет и остается только мириться с жутким наигрышем. Александр Новин (Андрей) с тех пор, как я последний раз видел его на сцене, как актер набрал только мышечной массы, да и то пополам с жиром. Его вторая партнерша, замечательная Надежда Лумпова, у которой после нескольких лет перерыва, последовавшей за выпуском из ГИТИСа, наконец-то пошли роли, образ вульгарной простофили создает красиво и тонко, но опять-таки самостоятельно, поперек и текста, и режиссуры, и взаимодействия с Новиным (а поди с ним повзаимодействуй). А это ж надо умудриться - так неинтересно и невыразительно поставить стриптизерский приват-танец! Не говоря уже про то, что для трех женщин почему-то заказано четверо парней, и эти же четверо потом являются уже в качестве рэкетиров третировать несчастного Андрея.

Когда уже чуть было не скатившаяся в новорусскую "рождественскую сказку" а ля Н.Птушкина пьеса на последних репликах заглавной героини обретает новую "жесткость" и Жанна звонит своему влиятельному приятелю, чтоб разузнать, как бы ей лишить Андрея и Катю родительских прав, а ребенка оставить себе, это должно по замыслу авторов давать эффект неожиданности и ставить эффектную точку в развитии характера. На самом деле развязка столь же запрограммирована, как и развитие. Мне уже приходилось сопоставлять драматургию Ярославы Пулинович и Виктора Розова - допустим, Розов, особенно в зрелые годы, лучше владел формой (но у Пулинович в этом плане еще имеются перспективы), но роднит их прежде всего не стилистика, а наличие в пьесах моральных оценок поступкам героев. Необязательно осуждение самих героев, и непременно с объяснением их неблаговидных действий, но сами поступки рассматриваются вполне однозначно. При этом, стоит обратить внимание, до какой степени различны у Пулинович стандарты оценок по отношению к Жанне - и к Андрею с Катей. Андрей пять лет жил за счет нелюбимой женщины, которую обманывал, сам он ни на что, кроме исполнения обязанностей самца, не годен, про его участие в долевом строительстве просто смешно упоминать - по закону Юрия Полякова если в первом акте герой пьесы становится дольщиком, то в последнем остается обманутым. И тем не менее и он, и его баба-курица выглядят невинными жертвами прожженной хищницы. Да, она тоже несчастная, у нее своя драма. Но эта драма в полной мере не может быть осмыслена в социально-бытовых категориях, в формате традиционной психологической драмы. А театральная условность в спектакле Ротенберга не идет дальше того, что Новина, когда его персонаж заявляется к Жанне за деньгами, сажают в ванну прямо в трусах, да и это получает бытовой объяснение: Жанна его туда прямо сталкивает. Публика, в массе своей наблюдающая за перипетиями сюжета с таким увлечением, будто это не новая драма, а сериал "Пока станица спит", к подобным условностям относится с пониманием, хотя насколько я мог судить по реакции толстых теток вокруг, к одобрению явно примешивается досада.

Я не знаю, как "правильно" можно было бы эту пьесу поставить - для начала ее можно было бы "правильнее" (или тогда уж наоборот, "неправильнее") написать. Но если рассматривать текст и спектакль на его основе как завершенное художественное целое, это приемлемый театральный продукт, в умеренных, рассчитанных дозах соединяющий социальную критику с благодушием и сентиментальностью, вписывающий антибуржуазный пафос в буржуазный формат - ходовой товар, идет на ура, как те самые "американские макароны", на которых "поднялась" Жанна Георгиевна, заняв денег у бандитов, закупив у развалившегося завода остатки продукции и переклеив этикетки на коробках. Костюмы для героини Дапкунайте предоставлены компанией "Боско ди Чильеджи".

(2 comments |comment on this)


<< previous day [calendar] next day >>
> top of page
LiveJournal.com