?

Log in

No account? Create an account
Широко закрытые глаза

> recent entries
> calendar
> friends
> profile

Monday, May 5th, 2014
12:16p - Карел Кахиня, ретроспектива в "Иллюзионе": "Цепи", "Забота", "Надежда", "Ухо" и др.
Чешское (чехословацкое) кино меня никогда не интересовало в той же мере, как полькое, но и в польском я далеко не специалист, так что для кого ретроспектива, а кому и первое знакомство. Знакомство не совсем полноценное, поскольку на все сеансы ходить невозможно, к тому же ранние фильмы режиссера, военные драмы и шпионские детективы в просоветском духе (а до поры Кахиня, как многие европейские интеллигенты, позволял русским захватчикам себя обманывать), вряд ли пришлись бы мне по вкусу, их я с легким сердцем пропустил. Да и в уже более зрелый период далеко не все картины показались мне неустаревающими шедеврами, сколь бы мастерски они ни были сделаны и какими бы смелыми ни казались по меркам своей эпохи.

"Цепи" (1961) напомнили мне некоторые вещи Юлия Райзмана, но к началу 1960-х Райзман уже оставил позади поезда, идущие на восток, и прочие уроки жизни, и вышел на совсем другой уровень художественного анализа социально-исторической реальности. А у Кахиня и Прохазки (начиная с "Цепей" и до смерти в 1971 году Прохазка был постоянным соавтором-сценаристом фильмов Кахиня) герой - деревенский ветеринар - мечется между Сильвой, нелюбимой женой из "бывших" (из буржуинов, то есть), и Магдой, активисткой-партработницей, возлюбленной своей юности. Иржи сам - из простых, но не без помощи семьи своей жены получил образования и добился высот в своем ветеринарном деле. Теперь он живет на семейной вилле Сильва (в советском прокате когда-то картина и была переименована в "Виллу Сильва") среди венецианских зеркал и хрусталя, с опостылевшей супругой и еще более снобистски настроенной вдовствующей тещей. Чтоб вырваться из этого круга, Иржи собирается переехать в город и устроиться работать на бойню. Мертвые животные вместо живых, нуждающихся в уходе - это символический план, который в фильме явно подавляет план реальный, драматургия которого для 1960-х годов кажется архаичной, и не только по набору сюжетных клише, но и по композиционной, слишком искусственной структуре: в начале фильма Иржи спасает быка, в конце - лошадь, в начале безуспешно и неловко пытается приладить табличку с именем к воротам виллы, в конце, оставляя жену и тещу в доме (который они, между прочим, продали в расчете на переезд, так что брошеной жене негде будет жить!), срывает ее решительно. Явно избыточен, особенно для подобной проблематики, и метафорический пласт картины - от колокольчиков на ветках дерева, напоминающих Иржи и Магде про любовь их молодости, до беременной белой лошади, любимицы дяди главного героя, у которой жеребенок лежит неправильно и необходимость его спасти ставит точку в метаниях Иржи, и любовных, и житейских, и мировоззренческих. Выбор между буржуйкой-мещанкой и партийкой-активисткой, руководящей кооперативным движением ("укрупнение кооперативов", которым занимается Магда - что-то вроде "колхозного строительства" в более мягком варианте, потому что настоящее колхозное рабство могут терпеть только русские, чехи не стали бы даже под пушками русских танков), хотя и развивается строго в соответствии с теорией классовой борьбы (Иржи по происхождению - пролетарий, но обуржуазившийся, и классовые "цепи" поработили его пролетарское сознание), никуда в итоге не приводит - жену Иржи бросает, а любовница слишком самостоятельна, слишком погружена в работу на благо народа и не желает идти на личные компромиссы, в результате герой в своих любовных переживаниях оказывается банкротом. Но если, подобно персонажам комедий Эрдмана, посмотреть на эту историю с марксистской точки зрения - торжество классовой правды налицо: освободившись от мещанских цепей, Иржи возвращается в родную деревню лечить живую скотину вместо того, чтоб в городе надзирать над мертвой. Это ничего - в масштабе мировой революции - что мужик потерял и дом, и жену, и любовницу, и даже машину, которую пришлось оставить бывшей жене - зато классовое чутье его больше не подведет, его место - рядом с животными, и, как говорит буржуйская теща, из хама не сделаешь пана.

"Забота" (1961) относится к тому же периоду, но это фильм совершенно иного плана, в нем почти нет социального плана, он лиричный, где-то даже импрессионистичный, на что отлично работает и неординарный саундтрек Яна Новака (писавшего музыку ко многим фильмам Кахиня). Главная героиня Ленка - девочка-подросток, которую другие деревенские девчонки дразнят "мальчишницей" за ее пацанские замашки. Ленка руками ловит рыб и ящериц, но больше всего любит лошадей, и особенно норовистого коня Черный Прим (в советском прокате фильм и назывался "Черный Прим"). Кучер Бртяк, возивший еще графа, а теперь приставленный к председателю (совсем без классовой борьбы все же не получается), жестоко обращается с животным, конь не слушается, и председатель подумывает, не пустить ли его на гуляш. Но девочка Ленка (которую играет будущая Златовласка Йорга Котрбова - а "Златовласку" знают все мои ровесники, даже совсем далекие от интересов в области восточно-европейского кинематографа) спасает коня. Я не видел короткометражный фильм Ламорисса "Белая грива", на недвусмысленных параллелях с которым выстроена "Забота" (вплоть до того, что в одном из эпизодов Ленка, которую родители несмотря на ее хулиганские проделки допустили до телевизора, смотрит "Белую гриву" и в ее воображении их с Черным Примом дружба проецируется на сюжет французской картины 1953 года), но фильм Кахиня, при всей его поэтичности, лиричности, достижениях оператора и композитора, актерской органики и прочих проявлениях профессионального мастерства на всех уровнях, показался мне до того скучным, что я в какой-то момент, признаться, подуснул.

"Надежда" (1963) среди остальных фильмов заинтересовала меня больше всего, но как раз с нее мне пришлось уйти, не досмотрев до конца - неудобны для меня вечерние сеансы. Тем не менее больше половины я успел посмотреть. Герои "Надежды" - уволенный с предприятия алкоголик Люцин и живущая в домике на взгорке проститутка Магдалена (символизм опять-таки несколько навязчив). На сегодняшний момент фильмов сходной тематики не так уж мало и есть очень удачные (например, "Чертополох" Бабенко), но герои "Надежды"-то живут в стране побеждающего социализма, и это, конечно, придает их драме определенный колорит (здесь теория классовой борьбы если и присутствует, то отчасти выворачивается наизнанку). Безотрадные, мрачные виды социндустриального бытия перемежаются снами главного героя, где он видит себя на лугу с кроликами: изобразительный ряд строится на контрасте "райских" снов и "адской" действительности. При том что Люцин (его играет Рудольф Грушинский, известный по экранизации "Солдата Швейка" и многим другим знаменитым лентам) - не какой-то философствующий пьяница-поэт вроде лирического героя "Москва-Петушки", он обычный работяга, лентяй и лгун, склонный к воровству, и даже после первой ночи у Магдалены (более известная как певица Ханна Хегерова) пытается, едва она отлучится за продуктами, прикарманить ее сбережения и сбежать. Мне же пришлось убежать на моменте, когда жизнь у героев начала мало-помалу налаживаться - но несомненно, что после затишья по всем драматургическим канонам должна разразиться буря.

"Да здравствует Республика!" (1965) - опять же про "хорошее отношение к лошадям", но в более широком контексте, чем "Забота". 11-летний Олин - малорослик-заморыш, и деревенские ровесники дразнят его Пиндей, в отместку Олин проделывает разные хулиганские выходки, за которые его поколачивает отец. Лучшие друзья Олина, конечно, не люди, а животные - собака и лошадь. Юлина - так зовут лошадь - дорога и отцу, но как имущество. А дело происходит под конец нацистской оккупации и перед приходом русских. Нацисты у Олина лошадь отбирают, отцу он признаться в этом боится и надеется Юлину вернуть. Как и "Надежда", фильм построен на чередовании реальных эпизодов с кадрами снов и мечтаний героя, но здесь воображаемое постепенно вытесняет и подавляет реальность, а иногда вообще нельзя понять, где заканчивается мечта мальчика и начинается настоящая жизнь. Это все, конечно, "поэтично" - но несколько надуманно (в "Надежде" аналогичный прием использован аккуратнее и органичнее). Подзаголовок "Я и Юлина и конец великой войны" - такой же ироничный, как и основное заглавие, исполненное высокого пафоса, потому что к середине 1960-х Кахиня и его соавтор Прохазка уже начали понимать, что позволили русским себя обмануть, и хотя нацистский оккупант в фильме показан просто звероподобным, безликим существом, способным обидеть ребенка, а русский - пусть тупой и грубый, но безвредный, а в глубине даже добродушный (он, поглумившись слегка над Олином, дарит ему стеклянную хрень, изображающую, если засунуть ее в ноздрю, соплю). Тем не менее картина отнюдь не прославляет "освобождение" - жизнь и при нацистах, пока их не погнали, со всеми возможными лишениями худо-бедно продолжалась, а в будущее, когда русские придут, Кахиня предпочитает не заглядывать (первые десятилетия он прославлял их как "спасителей", но до окончательного прозрения после "Да здравствует республика!" остаются считаные годы). Это кино не социально-историческое, а лирическое, поэтическое, метафорическое, и нагромождение метафор меня, честно сказать, от картины оттолкнуло, все эти белые лошади, черные лошади, полеты на воздушных змеях или тех же лошадях... Отдельные символические образы ну очень вычурные - например, когда в церкви Олин смотрит на витраж и ему представляется, что возле Христа на крестах висят деревенские мальчишки - как вдруг стекло разлетается то ли от разрыва снаряда вблизи, то ли просто разрушается очередная фантазия героя. Зато масса любопытных бытовых моментов - например, когда семья на кладбище ставит свечку, но затем гасит и уносит с собой, чтоб не украли, а Олин берет горящую свечу с соседней могилы и переставляет ее. Или в сцене пожарных учений - вода из брандспойтов еле течет, и тогда мальчишки подбегают к горящему муляжу и начинают его заливать из собственных "шлангов".

"Рождество с Альжбетой" (1968) из шести картин, которые я посмотрел в рамках ретроспективных показов, доставило мне наибольшее удовольствие, при том что в фильмографии Кахиня оно занимает довольно скромное место и исторически явилось промежуточной, компромиссной работой, когда впавшему в немилость еще накануне русского вторжения бывшему любимцу партии сценаристу Яну Прохазке ответственные товарищи зарубили другую совместную с Кахиней вещь. "Рождество" и в самом деле выглядит на первый взгляд чересчур бесхитростно, напоминая в чем-то "Надежду", но в еще более упрощенном варианте. Главные герои - немолодой шофер грузовика Губерт и юная Альжбета, приданая ему в напарницы и подсобные рабочие. Альжбету взяли на поруки, поскольку она после детдома и исправительного учреждения, осужденная за тунеядство, нуждается хоть в какой-то работе. От директрисы детдома Губерт узнает позднее, что 14-летнюю Альжбету изнасиловали, что, однако, не подавило, а наоборот, обострило ее сексуальность, особенно в отношении мужчин старше ее по возрасту. Губерт очень мало похож на набоковского Гумберта и поначалу не в восторге от такой ненадежной помощницы - Альжбета опаздывает, ленится, дерзит, а главное, так и норовит с кем-нибудь спутаться. Но постепенно одиночки сближаются, и не на сексуальной почве, а именно в силу их общей неприкаянности. Губерт, потерявший жену (по всей видимости, та от него ушла и уже давно, с тех пор он живет один и ни с кем близко не сходится, тем более с женщинами), испытывает нежность лишь к лесным косулям, за семейством которых, приходящих поесть к кормушке, наблюдает каждый рейс. Оказывается, у Альжбеты в детдоме тоже была подопечная косуля, но убежала. А еще щенок, которого она, правда, выронила из окна. Любовь к животным (важный для режиссера момент) еще больше привязывает друг к другу почти старика и почти девочку, пусть и беспутную. Тем временем близится Рождество, и хотя отношения развиваются негладко (девицу так и тянет ко всяким мужикам, да ее и на автобазу взяли не запросто, а с расчетом, что она в благодарность не прочь будет ублажить начальников долгими скучными вечерами - и надо иметь в виду, что ее пристрастие к мужчинам носит в основе своей криминально-патологический характер), а финал остается не просто открытым, но нарочито смазанным (в канун Рождества от сервированного стола ожидающий Альжбету Губерт вынужден уйти в рейс, но дорогой снова наблюдает возвращающихся к кормушке косуль), все-таки просматривается вполне определенный оптимистический вектор. Другое дело, что, скажем, в польском кино рождественский контекст придал бы сюжету мистериальное измерение, а в чешском он не выходит за рамки сказочного жанрового "формата". Отсюда и символический плюшевый мишка - игрушка, которую где-то добывает Альжбета, а потом Губерт возится с ней, будучи сам, по сути, таким внешне суровым, а внутри мягким медведем.

"Ухо" (1970) было для меня самым важным и ожидаемым фильмом ретроспективы не только из-за политического сюжета, но еще и потому, что именно в связи с "Ухом" я впервые услышал имя режиссера - в прошлом году фильм показывали на ММКФ в рамках спецпрограммы "Пражская весна", а я его тогда не смог посмотреть, при том что очень хотел и ужасно огорчился. Впрочем, ожидал я несколько иного. Снятый в 1970-м, то есть уже после вторжения русских, фильм, пусть и косвенно, отсылает все же к началу 1950-х. То есть к тем же реалиям, от которых отталкивается в своем половинчатом, снятом в том же 1970-м "Признании" Коста-Гаврас:

http://users.livejournal.com/_arlekin_/2595248.html

То, что для героев "Признания" стало чудовищной реальностью, для персонажей "Уха" в значительной степени лишь пугающая перспектива, к тому же по сюжету так и не реализовавшаяся, по крайней мере, напрямую в картине на момент финала - что станется позднее, неизвестно. Главный герой "Уха" - заместитель министра в коммунистическом правительстве. Вместе с женой он после официального приема возвращается домой, в роскошную виллу, которое государство социальной справедливости предоставляет слугам народа - а дом совершенно точно не достался героям от родителей, сами они в Праге живут всего два года, и из провинции их вытащил крупный партийный функционер, которого в разгар приема арестовали, наряду с другими. Как и почему арестовывали курируемые русскими хозяевами органы госбезопасности стран т.н. "народной демократии" настоящих европейских коммунистов, в особенности имеющих международный авторитет и евреев по национальности - об этом более доходчиво рассказал как раз Коста-Гаврас, Карел Кахиня снимает фильм с несколько иной точки зрения. Героя не арестовывают, но он ждет ареста. Осознав, что в доме взломаны замки, нет электричества и не работает телефон, он спешно начинает уничтожать бумаги, которые долго и скрупулезно готовил для попавших в опалу товарищей. А уж обнаружив в каждой комнате особняка по "жучку" и наружное наблюдение, паника перерастает в истерику. В то же время внутрисемейная разборка мужа и жены, пока сын спит в своей комнате, приобретает скорее фарсовый характер, в ней много комических, по-настоящему смешных моментов. Вообще "Ухо" - триллер больше психологический, чем политический. Если в "Признании" у Коста-Гавраса муж с женой оба были видными деятелями коммунистического движения, то жена героя "Уха" - провинциальная мещанка с родней сомнительного происхождения (отец содержал таверну и не знал, какое дать приданое, лишь бы пристроить замуж гулящую дочку). Тем не менее крашеная и сильно пьющая, недалекая на первый взгляд бабенка проявляет завидную верность в опасный час и несмотря на все эскапады фактически спасает мужа, готового в ожидании ареста застрелиться. Шаг отчаянной смелости - уже после того, как в дом среди ночи ввалилась компания пьяных гэбистов (на самом деле они просто приходили доделать дело с установкой подслушивающей аппаратуры), жена, не будь клушей, собирает по дому все "жучки" и спускает в засорившийся унитаз. А под утро вместо визита гэбистов с ордером на орест раздается звонок заработавшего телефона и герою сообщает, что он назначен министром на место арестованного шефа. Вместо облегчения, однако, герои испытывают еще более сильный страх - то, что казалось им неизбежным, не отменяется, а возможно лишь откладывается, отодвигается. "Ухо", в отличие от "импрессионистких", метафорических картин Кахини, где большую роль играет пейзаж, где много образов, навеянных селом и природой, очень жестко выстроено по ритму, чуть ли не в экспрессионистской стилистике - очень мощно, благодаря чему вспоминается еще и брехтовские сценки-скетчи, составившие пьесу "Страх и нищета Третьей Империи" (прежде всего эпизод "Шпион", где родители ожидают, что их собственный сын донесет на них в гестапо). Но запрещенное, естественно, в окуппированной русскими Чехословакии и выпущенное на экраны только в 1990-м (а в 1991-м дублированное на русский - сегодня такое и подавно невозможно), это кино все-таки смотрится как отчасти лоялистское, протестного патриотического заряда в нем явно недостаточно, что, впрочем, относится и к творчеству режиссера в целом. Пусть даже на художественном качестве картины и других его произведений это сказывается скорее положительно - мне в данном случае ближе и понятнее такие вещи, как недавняя, откровенная в своем неприкрытом художественными изысками пафосе "Неопалимая купина" Агнешки Холланд - взгляд польского режиссера на чешскую трагедию:

http://users.livejournal.com/_arlekin_/2724883.html

(comment on this)


<< previous day [calendar] next day >>
> top of page
LiveJournal.com