February 6th, 2014

маски

"Древо желания" реж. Тенгиз Абуладзе, 1976

Ах, этот поэтический, метафорический кинематограф, что за прелесть - обхохочешься, Гайдай отдыхает. В украинском варианте еще ничего, а в кавказских - просто песня. Более ранние и сравнительно традиционные, повествовательные фильмы Абуладзе - не то, вот пресловутая трилогия - да, сильная вещь. "Древо желания" начинается с картины макового поля, на котором белеют умирающий конь и рубашка мальчика, заканчивается цветущим гранатом, напоминающем о погибшей девушке. Выдать девушку не за любимого, а за богатого - разумное вполне решение, роковое во многих мировых сюжетах, но когда оно сопровождается заклинаниями о борьбе за свободу, равенство и братство в связи с предстоящей (задним числом) революции (которая, кстати, лишила Грузию надежд на ту самую свободу и открыла дорогу русским оккупантам, избавиться от которых не удалось окончательно и по сей день) - вот где "поэзия" настоящая начинается. Писающий мальчик на дереве - один из архетипических образов подобного рода кино, его легко представить хоть у Феллини, хоть у Кустурицы. Вообще поиски волшебного дерева, молитвы полустертым фрескам, и при этом - карикатурный попик: иконография православного язычества в его чуть менее людоедском и и гораздо более поэтичном, чем у русских, грузинском изводе, а за истинную духовность, отвечают, конечно, не представители официальной церкви, но морщинистые старухи со свечками. Впрочем, не все морщинистые и не все духовные: гротескная молодящаяся тетенька в воспоминаниях то ли о реальных, то ли о воображаемых мужчинах - забавная в гриме и шляпке Софико Чиаурели, но как раз она в фильме далеко не самая смешная, наоборот, в сравнении с остальными и на общем высокодуховном и исключительно поэтичном фоне - скорее трогательная.
маски

"Кошка на раскаленной крыше" реж. Ричард Брукс, 1958

Работой Элизабет Тейлор можно восхищаться сколько угодно - наверное, это единственный в истории классического Голливуда пример по-настоящему великой актрисы в статусе супер-звезды, сегодня таких больше, но тогдашние звезды славились не актерским дарованием в первую очередь. И даже это не позволяет задним числом, со скидками на обстоятельства времени, примириться с тем, как режиссер обошелся с пьесой Уильямса. Ну ладно гомосексуальный подтекст - хотя уйдя от него, Брукс полностью лишил персонажа Пола Ньюмена психологической внятности, его отношение к жене в настоящем еще можно объяснить банальным алкоголизмом, но только не в прошлом, не в контексте истории с "другом", привязанность героя к которому вообще не находит аргументации, равно как и поведение героини (они переспали, он покончил с собой - какая-то лажа получается). А "голливудский" финал с несколько размытым, но все же недвусмысленным хеппи-эндом, когда посрамив корыстолюбивых родственников-дегенератов (вот гротеска режиссер для брата, его детей и особенно его жены не пожелал, она и внешне не похожа на человеческую самку) и примирившись после бурного разговора с умирающим отцом, который тоже прям оживился и не собирается вот так сразу отдавать концы, счастливые супруги отправляются в постель зачинать ребенка - я раньше именно этой, первой экранизации пьесы, не видел, только более поздние и более вменяемые - меня просто вогнал в ступор. Впрочем, у Брукса ведь и "Братья Карамазовы", кажется, завершаются довольно-таки оптимистично.
маски

"Машенька" В.Набокова в Театре им. Моссовета, реж. Иван Орлов

Надежду Лумпову вместе с Инной Сухорецкой я впервые увидел в их дипломной работе "Униженные и оскорбленные" - ее Нелли меня настолько поразила, напомнив сочетанием внешней беззащитности и внутренней несгибаемости героинь молодой Инны Чуриковой, что я, единственный раз за всю жизнь, смотрел спектакль повторно. Сухорецкая потом участвовала в ряде заметных, а иногда и выдающихся театральных проектах. Лумпова тоже мелькала - но именно что мелькала, в некоторых случаях неуловимо: ради нее я пошел на "Царь-девицу" в образцовский театр кукол, а вместо Лумповой там играла местная артистка и я сбежал в антракте. Конечно, я ее видел в "Практике", и на разовых мероприятиях тоже, но фактически Машенька для нее - первая после выпуска из ГИТИСа значительная роль. Ставить тоже должен был недавний студент, выпустившийся еще позже - Александр Суворов, начинал работу над инсценировкой и полгода репетировал, но погиб, оставив после себя завершенным только "Лейтенанта с острова Инишмор", сделанного со своим курсом и вошедшего в репертуар МТЮЗа:

http://users.livejournal.com/_arlekin_/2589294.html

В результате за "Машеньку" взялся Иван Иван Орлов, не захотевший полностью отказаться от формата литературно-музыкальной композиции с инструментальным ансамблем и микрофоном-стойкой, в котором на сцене "под крышей" театра Моссовета уже поставлены "Циники" и "Дон Жуан", но реализовал этот формат с большим вкусом, аккуратностью и неожиданным для начинающего мастерством, а еще вдумчивостью и вниманием к важным деталям. К примеру, у Набокова в тексте звучит "Стенька Разин" на немецком - у Орлова ее смачно поет Алферов (Александр Емельянов), что служит очень точной характеристикой персонажа.

Пространство огорожено ржавой жестью и грубо сколоченными досками, центром его и основным элементом сценографии служит деревянная "катушка" (для кабеля или каната), которая используется по мере необходимости как стол, подиум, или ложе, на котором Ганин с Машенькой предпринимают неловкую попытку заняться любовью, а в финале литератор Подтягин, как тараном, пробивает ей стену в агонии - Владасу Багдонасу, которого вдвойне приятно видеть в спектакле режиссера-дебютанта, хотя и досталась роль номинально "второго плана", но постепенно, ненавязчиво грандиозного масштаба актер выводит своего нелепого персонажа в плоскость трагическую, даже мистериальную, подобно своим шекспировским героям из шедевров Някрошюса, и именно Подтягин берет здесь на себя важнейшую тему стремления к недостижимому, в сквозном любовно-романтическом сюжете несколько приглушенную.

В молодежном по преимуществу ансамбле (Ганин - Иван Ивашкин, стажер МХТ, Людмила - Вильма Кутавичюте, Клара - Юлия Хлынина) никто не тянет одеяло на себя, но каждый характер, вплоть до пары танцовщиков-соседей по пансиону, попутно успевающих "подрабатывать" в оркестре сопровождения, получает от режиссера индивидуальную краску. И все-таки Лумпова резко выделяется, демонстрируя неожиданно строгое, без налета мелодраматизации, отношение к своей заглавной героине. Читая "Машеньку", ее видишь какой угодно - только не такой, как Лумпова. А в процессе спектакля это представление очень быстро перестраивается и уже невозможно, чтоб Машенька выглядела как-то иначе. Примерно как в воспоминаниях Глеба Панфилова, когда он показывал Габриловичу фотопробы актрис на роль Тани Теткиной, и сценарист про Чурикову сказал: "Нет, только не эту" - а режиссер ответил: "Нет, только эту".
маски

"Бросить легко" М.Крапивиной в Театре Наций, реж. Руслан Маликов

С каждым разом у меня крепнет подозрение, что Руслан Маликов, наиболее успешный и интересный, по-моему мнению, режиссер "новой драмы", с присущим ему вкусом и талантом сознательно берется за материал, как можно менее пригодный для реализации, и не по масштабу задач, а по уровню художественного качества. В случае с вербатимом Крапивиной я вообще не считаю, что можно говорить о "художественном" качестве. В подвале театра.док, не исключаю, истории завязавших наркоманов, ими самими рассказанные не только автору пьесы, но и непосредственно зрителю со сцены (за одну из героинь работает профессиональная актриса, остальные - сами за себя), могли бы прозвучать по-своему убедительно. Монологи наперебой обнаруживают типическое сходство на каждом этапе: проблемное детство, первые пробы наркотиков, привыкание, криминальные дела, реабилитация, срывы... Однако Маликов, художник по костюмам Петлюра и особенно мастера, отвечающие за световую партитуру, помещают реальных персонажей в ирреальную, подчеркнуто искусственную обстановку: расставленные по сцене манекены, тренажер-дорожка и, главное, нависающие сталактитами филолетовые лампы, опускающиеся и поднимающиеся на протяжении всего мероприятия. Пластика, опять же - не Форсайт и не Канингем, но есть достаточно выразительные моменты. Только попытка придать принципиально нехудожественному тексту не просто художественную, а яркую театральную форму, дает скорее обратный эффект: не имея личного опыта употребления наркотиков, я тем не менее ничего нового из пьесы об этом не узнал и, в общем, ничего, кроме как то, что наркотики - это плохо, по большому счету за час с лишним не услышал. Обещание, будто наркотики здесь оборачиваются метафорой зависимости, которая может принимать различные формы и иметь какую угодно природу, оказались, увы, несостоятельными. И не знаю, кого как, а меня, поначалу еще старавшегося за что-то в признаниях героев зацепиться (особо не за что, но хотя бы за упоминания "Монастырской избы"), очень быстро происходящее стало раздражать, настолько, что захотелось поскорее уже что-нибудь принять (и "Монастырская изба", пожалуй, не прокатила бы). Помимо прочего одна из девушек-рассказчик с наиболее "проникновенным" монологом выбрала именно меня, уже прибалдевшего от передозировки пафоса, чтоб для пущей доверительности взять за руку - а я очень плохо переношу "интерактив" в принципе, и особенно тактильный, хотя почему-то очень часто становлюсь его жертвой. Пытался отказаться - не удалось. Так что когда речь в пьесе дошла до походов в церковь, где "батюшка выслушает", я уже пребывал в некотором отупении от происходящего - если честно, я ожидал увидеть что-нибудь типа "Самого легкого способа бросить курить", и хотя пьесу Дурненкова я тоже не готов признать шедевром, но это все-таки творческий опыт, а в случае с "Бросить с легко" - вероятно, экзистенциальный, но для его участников, а для сторонних наблюдателей - не знаю, не уверен. Во всяком случае, какие-то анекдотические детали, действительно способные увлечь, вызвать живую реакцию (вроде того, что один из персонажей радуется: успел украсть из угнанной машины магнитолу, поэтому судили его за кражу, а не за угон), слишком редки и незначительны, чтоб достойно скрасить чересчур бесхитростную, если не сказать грубее, агитку ЗОЖ - не хватает разве что олимпийского клича "вставай на лыжи". Единственное, что мне удалось из увиденного вынести - до чего же все иначе предстает глазам в ультрафиолете. Из услышанного - совсем по нулям.
маски

Наиль Мавлюдов в зеркальном зале ГИИ: сонаты Бетховена

Концерт мое внимание привлек не программой и не участниками, а пространством - хотя зеркальный зал Государственного института искусствознания уже используется некоторое время как площадка для консерваторских концертов, я никогда здесь не бывал раньше, при том что постоянно приходится проходить мимо. Об истории здания 18-го века, балах, исторических часах и вытрезвителе в мраморном зале перед началом концерта поведала, в стиле Светланы Виноградовой, ведущая. Зал действительно интересный, хотя, понятно, реконструированный после всех перипетий двадцатого века. А концерт, признаться, более чем разочаровал. Из двух молодых пианистов я послушал только первого и ушел в антракте. Ту же программу из четырех самых хрестоматийных бетховенских сонат (это специальный абонемент консерватории) недавно близко к совершенству исполнил Андрей Гугнин:

http://users.livejournal.com/_arlekin_/2716530.html

Наиль Мавлюдов с первой же части "Лунной" сонаты задал быстрый темп и практически до конца не сбавлял его, даже во второй, что совсем уж меня покоробило. То же поначалу происходило и с "Авророй", а когда пианист пытался внести в свое механистичное исполнение какие-то нюансы, выходило неловко, неубедительно и до крайности манерно, как и демонстрация сомнительной виртуозности с таперским напором. Окончательно настроил меня против концерта бис - вальс из "Летучей мыши" Штрауса, исполненный грубо, с работой "на публику". Не знаю, только ли в пианисте была проблема, или в инструменте, в обстановке - но то, что я услышал, мне показалось категорически неприемлемым.
маски

"Лекарь. Ученик Авиценны" реж. Филипп Штёльцль в "35 мм"

Больше динамики и меньше пафоса - получилась бы неплохая старомодная авантюрно-приключенческая мелодрама. К тому есть все предпосылки. Англичанин Роб Коул, преодолевая немыслимые по меркам своего времени (11-й век) расстояния и трудности, под видом еврея Йесси Вениаминовича, поскольку христианина убили бы сразу, пробирается на восток, в Исфахан, к знаменитому Ибн Сине ака Авиценна, чтоб изучить искусство врачевания, на севере Европы пребывающее в полузачаточном состоянии - до своего путешествия Роб пробавлялся продажей шарлатанских снадобий на пару с разбитным жуликом (Стеллан Скарсгард). Караван, с которым Роб идет через пустыню, должен доставить богатому еврею невесту Ревекку, юную почитательницу сказок Тысячи и одной ночи, в которую англичанин, конечно, сразу влюбляется. И затем, когда в Исфахане свирепствует злонамеренно принесенная врагами-сельджуками чума, их чувство развивается с новой силой. Помимо Авиценны (Бен Кингсли), Роб сближается, по-прежнему неловко, но с неизменным успехом изображая еврея, с тамошним шахом, жестоким самодуром, но не лишенным здравомыслия и покровительствующего наукам, медицине и философии, вопреки насаждаемому муллами мракобесию. Муллы предают горожан и призывают сельджуков, Авиценна травит себя ядом, Роб с Ревеккой и другими верными учениками бегут из осажденного и обреченного города, возвращаясь (уже неизвестно каким чудесным образом) в Англию, где применяют полученные знания на практике.

Поскольку действие растянуто на два с половиной часа, то смотрится фильм не без труда, хотя где-то с середины начинает понемногу увлекать. Однако за перипетиями с любовью, предательством и подменой личности, как полагается, вырастает вполне определенная мировоззренческая конструкция, недвусмысленно соотнесеннаяя с актуальными политическими реалиями. Малосимпатичного, но сравнительно прогрессивного и прозападного иранского шаха, свергнутого мусульманами-фанатиками, сегодня вспоминают нередко, и все чаще - добрым словом. Религиозный фанатизм - а в фильме и мусульмане-отморозки, и упертые ортодоксальные иудеи, задумавшие вкопать изменницу-Ревекку в землю заживо, выглядят одинаково отталкивающе - в правозащитный либерально-гуманистический канон категорически не вписывается. Зато развитие научного знания, несмотря на запретительные догмы, наоборот, всячески поощряется. Ну и любовь молодых людей разной национальности и вероисповедания, конечно, имеет все преимущества перед сомнительными узами "законного брака" юной девушки с пузатым стариком (муж-еврей, к тому же, за взятку бежал из чумного города, бросив Ревекку умирать от болезни - но Роб ее, конечно, вылечил, а заодно и обрюхатил). Ко всяким таким делам можно было бы отнестись спокойно-иронично, но уж больно приторная мордашка у исполнителя главной роли Тома Пэйна - модельное личико совсем не вяжется с судьбой героя, хотя с вылизанной картинкой мифического древнего востока и отвязно-антиисторичным сюжетом - вполне.