December 18th, 2013

маски

"Смерть в чате" реж. Захари Донохью

Девушка постоянно сидит в он-лайне, и даже собирается сделать чаты предметом своего исследования, на что получает университетский грант. Но сначала таинственным образом исчезает ее приятель, потом подруга, а затем неведомые злодеи добираются и до сестры, которая живет за тысячи миль от Лос-Анджелеса - в Валенсии, Испания. При этом, что характерно, орудует и мудрует над жертвами, несмотря на все интернет-заморочки, не какой-то кибер-робот, а старый добрый маньяк-убийца с мешком на голове, вооруженный тесаком и молотком. Точее, целая корпорация, и не маньяков, а просто убийц, потому что на этом зарабатывают: одни страдают, другие смотрят и получают удвовольствие за соответствующее вознаграждение. Последнее обстоятельство, открывающееся под конец как бы неожиданно, на самом деле настолько предсказуемое (если б не организованная банда - как бы иначе удавалось проворачивать подобные дела в таких масштаах?), что впечатление от нехитрого, но ядреного ужастика подпортило - уж хотя бы здесь можно было бы обойтись без бичевания язв капитализма.
маски

"Кант" М.Ивашкявичюса в театре им. В.Маяковского, реж. Миндаугас Карбаускис

Год назад в Вильнюсе, когда я смотрел "Изгнание" Ивашкявичюса в Литовском национальном театре (почти шесть часов на языке, которым я не владею, между прочим), мне говорили: Ивашкявичюс - хороший драматург, когда его ставит хороший режиссер, а когда не очень хороший - то он и драматург так себе. Я думаю, во-первых, что это относится ко всем драматургам без исключения, к Шекспиру и Чехову в том числе (не говоря уже про Мольера и Островского, по поводу которых лично я и впрямь имею некоторые сомнения), а во-вторых, к Ивашкявичюсу - в меньшей степени, поскольку драматург он среди ныне живущих - самый перворазрядный, я бы сказал - "литовский Стоппард", но само по себе сравнение с лучшим театральным писателем современности уже Ивашкявичюса несколько принижает - и незаслуженно. Я видел пьесы Ивашкявичюса и не в самых удачных постановках - все равно было понятно, что материал отличный, просто режиссер, актеры, художники, театр в целом (тем более если это русскоязычный театр, будь то Москва или Хабаровск) не справились с задачей. Про "Канта" никто не скажет, что Карбаускис с задачей не справился - да и с чего бы? Хотя я бы не переоценивал и пьесу. "Кант" - превосходно выстроенная драматургически "разговорная" комедия, где внешнего действия - минимум, а все содержание - в диалогах, в репликах, в отдельных ярких, афористичных фразах, нередко разрастающихся в лейтмотивы, которые, в свою очередь, образуют сложную систему. В этом смысле "Кант" чем-то напоминает другой опус Ивашкявичюса - "Мистрас", блестяще реализованный Туминасом в родном Вильнюсском Малом театре и однажды (то есть дважды в один прекрасный момент) показанный в Москве:

http://users.livejournal.com/_arlekin_/1947861.html

Как и в "Мистрасе", герои "Канта" - исторические лица, среди которых выделяется лицо, чье имя вынесено в заглавие. За столом у Канта собрались его приятели, видные деятели городской общины. Собрались, чтоб отдохнуть от дел: не говорить о профессии - первое требование за столом. Но коль скоро профессия хозяина - философия, она связана со всем сущим в этом мире, то и разговор, касается ли он размеров яиц (куриных и не только), соленых анекдотов (морских и сухопутных) и чего только не - все равно выводит на фундаментальные категории. Первейшая из которых - время. В доме Канта престранно ведут себя часы - то стоят, то идут. Но ведь и время - престранная штука. Оно "вращается", и порой события разных эпох, циклов, периодов входят друг с другом в резонанс. Сценография Сергея Бархина материализует принцип наглядно: пространство вписано в красный шестигранник, действо разыгрывается на крошечном пятачке вокруг стола, а по периметру его опоясывают четыре ряда зрительских трибун. Поскольку выгородка расположена на сцене, стол Канта имеет возможность вращаться благодаря ставшему особенно знаменитым после "Талантов и поклонников" поворотному кругу (на котором и я с удовольствием пару раз прокатился в день празднования 90-летия театра). Условность сценографии контрастирует с нарочито "старинными" костюмами и париками персонажей.

Михаил Филиппов в роли Канта и друзья философа (Игорь Костолевский, Виктор Запорожский и др.) ведут диалоги сродни платоновским, при этом, как водится, выпивают. Подливает им слуга Мартин, тоже пристрастный к алкоголю (Анатолий Лобоцкий с Михаилом Филипповым уже составляют стабильную пару в амплуа "слуга и господин" после "Пунтилы", и тема та же). На пороге дома философа появляется юная гостья из Шотландии, желающая надписать у автора издание "Критики чистого разума" - и становится желанной "темой" беседы - собравшиеся с удовольствием и не без вожделения желают ее "обдискутировать". Помимо приезжей, говорящей с акцентом девушки, в разговор вмешиваются монашки - сестры (в лице героини Светланы Немоляевой и ее спутницы) требуют вернуть назад в монастырский курятник похищенного Мартином английского петуха-производителя.

Немцы и британцы, мужчины и женщины, старики и молодые, наконец, люди и куры - на параллелях этих противопоставлений играет Ивашкявичюс. Нередко заигрывается - многие остроты звучат как эстрадные репризы ради красного словца, неоправданно замедляют ритм, мало что предлагая взамен, хотя столько, как на "Канте", лично я давно от души не смеялся, это чистая правда, без критики (и без разума). С другой стороны, главная тема и основная категория пьесы - время и его природа - мне чрезвычайно интересна, а у Ивашкявичюса она осмыслена на редкость глубоко и захватывающе: действие постоянно возвращается к случаю с Мартином, которого чуть было не убил русский во время Семилетней войны, но перед дулом мушкетона Мартин вспомнил свою жизнь и как его возлюбленная просила его не уходить - и не ушел, эта просьба из прошлого, пережитая в настоящем, сработала. Ивашкявичюс ни разу не уходит и в откровенный абсурд, ни в явную фантастику, но постоянно балансирует на грани. А Карбаускис многословную "разговорную" пьесу решает настолько тонко и легко, что в ней обнаруживается, помимо интеллектуальной и словесной игры, также и юношеская восторженность, и стариковская печаль, и т.д., и все сыграно, несмотря на иронические в целом интонации, искренне, вплоть до энтузиазма монашек-куроводов. И еще очень кстати оказался, после трех с половиной часов наблюдения за выпивающим философом, фуршет, где, кстати, в отличие от дома Канта, давали не только вино, но и водку с коньяком, и коктейли.
маски

"Ужин с придурками" реж. Джей Роуч, 2010

От оригинального сценария Франсиса Вебера в американском римейке осталась только завязка сюжета: на важный для карьеры ужин главный герой (Пол Радд) должен смеха ради привести какого-нибудь придурка. Придурок во французском оригинале, однако, был жалким, трогательным и несмотря на комплекцию, не уродливым. Тогда как персонаж Стива Кэрелла - настоящий инвалид ума, и с физиономией у него что-то неладное, и со всем остальным (ему еще и парик нацепили для пущей "придурочности"). Это с одной стороны, а с другой, мораль фильма распространяется не только на поведение отдельных дельцов, но в целом - на корпоративный капитализм, вот так безжалостно, походя, издевательски эксплуатирующий "маленького человека". Заодно, попутно, как водится, насмешкам подвергается современное искусство ("засунуть руку по локоть во влагалище зебры" - рассуждает о творческом методе художник-авангардист), то есть стандартный набор тем, что делает картину очень предсказуемой. Уродство же "придурка", напротив, несколько неожиданно - но тоже не радует, потому что вроде бы персонаж Пола Радда должен быть посрамлен, но герой Стива Кэрелла до того омерзителен не только в своих дурацких эскападах, но и отталкивающим внешним видом, что против воли (во всяком случае, против воли авторов) горе-карьеристу скорее посочувствуешь.
маски

"Скромный прием" реж. Мани Хагиги в "35 мм"

Как любой иранский фильм, "Скромный прием" - притча. И как в любой иранской притче, персонажи "Скромного приема" все время едут по пустыне. Соавтор сценария - Реза Кухестани, чьи театральные пьесы по меньшей мере дважды игрались в Москве (оба раза - в рамках "Сезона Станиславского"), а учитывая, что труппа Кухестани постоянно пребывает в Западной Европе, они, наверное, видели "Святые моторы" Каракса, структурные параллели с которыми при просмотре "Скромного приема" прослеживаются со всей очевидностью. Впрочем, возможно, идея пришла самостоятельно и даже раньше, чем Караксу - это не так важно.

По захолустью Северного Ирана близ границы с Афганистаном ездят на дорогой машине Лейла и Кавех. В машине у них - полиэтиленовые мешки с деньгами, по миллиону в каждом. Миллион иранской валюты, если я правильно уловил из разговоров в фильме, сумма не то чтоб фантастическая, если простой работяга получает сто тысяч в неделю, но все-таки немаленькая, особенно для нищего населения отдаленных районов недоразвитой воинствующей мусульманской страны. Каждому встречному-поперечному, от детей, собирающих хворост, до патрульного офицера, Лейла и Кавех навязывают от миллиона и больше. Однако деньги никто брать не хочет, и странной парочке приходится плести немыслимые байки, разыгрывать целые спектакли, представляясь то братом и сестрой, то мужем и женой, чтоб втюхать пакеты с пачками купюр. По одной из версий Лейла убила своего ребенка и теперь хочет нелегально пересечь границу, по другой они ищут выигравших в лотерею. У одного мужика они "покупают" увечную самку мула под предлогом, что та беременная, и заодно забирают револьвер, чтоб он ее не застрелил, другому врут, что оставляют деньги лишь на хранение. Кульминация путешествия - встреча с еще одним мужиком, который хоронит свою новорожденную, прожившую всего один день дочь - пока безутешный отец безуспешно долбит киркой мерзлую землю, Калех уговаривает его продать тело дочери на мясо для бездомных собак - за несколько мешков денег, и в конце концов мужик из необходимости кормить оставшихся детей соглашается.

Картина поголовной нищеты, однако, не делает "Скромный прием" социальной драмой, наоборот, убогий фон лишь подчеркивает условность притчи, ее как бы "универсальность". Однако притча о несовершенстве человеческой природы, о слабости человека, об искушениях и трудностях в противостоянии им все-таки иранская, и сюжетная конструкция, на которой держится эта басня, жестко привязана к конкретным географическим и социально-экономическим реалиям - невозможно представить, несмотря ни на какую жанровую условность, историю с тем же сюжетом на швейцарском или хотя бы португальском материале, но очень легко - на русском, африканском или латиноамериканском. И вот от того, как недоразвитые кичатся своей духовностью, делается тошно при всей формальной изощренности картины, ее достоинств как в плане визуальном, так и в драматургическом, композиционном - а замыкается композиция, пройдя через кульминацию с мертвой новорожденной и развязку (прознав про раздачу денег, окрестные жители добираются до машины и загребают весь запас мешков с банкнотами, самый ретивый присваивает и машину, собираясь сбежать - его убивают у границы, машину возвращают Лейле и Кавеху), снова на образе покалеченной самки мула, которая, разумеется, ничуть не беременна (мулы вообще не способны размножаться) и Лейле все равно приходится ее пристрелить.
маски

"Руслан и Людмила" М.Глинки в центре Галины Вишневской, реж. Михаил Полищук

Вряд ли случайно, что "Руслан и Людмила" в Центре Вишневской, как и "Евгений Онегин" до этого, появился вслед за постановкой Чернякова в Большом - а может быть и совпадение, но так или иначе, а "альтернатива" налицо, и появление портрета Галины Павловны на занавесе промежду Пушкина и Глинки наверняка не просто посвящение, но и настоятельное напоминание о "традициях", в пику "новаторам". Спектакль действительно сделан в духе Бориса Покровского и аккуратно, со вкусом стилизован под детсадовский утренник. На увертюре исполнители разбирают костюмы словно из проката для карнавала, а Боян в модном малиновом пиджаке и хипстерских очках поет под переборы синтезатора, заменяющего в оркестровой яме арфу, которая по замыслу композитора должна напоминать про гусли. Действие разыгрывается на расписном помосте, с использованием нехитрых ироничных деталей вроде дорожного указателя "налево-направо-прямо" или декоративных элементов, из которых складывается поющая "голова" (художник - Андрей Климов). Наина (Мария Гулик) совсем не похожа на фолклорную колдунью, внешне это вполне светская дама середины 19-го века, с кружевным зонтиком, веером и в шляпке, да и девушки в ее садах с перьями в прическах ничуть не напоминают о стиле ля рюс. А Черномор в виде антропоморфного персонажа отсутствует вовсе, - почти как у Чернякова! - только здесь он представлен колоритной бородатой куклой, спускающеся с люстры и управляемой хористами. Так что при всей демонстративной "традиционности" постановка, можно сказать, современная, только решена в условно-игровом ключе, не привязываясь к реалиям эпохи, и плюс ко всему Финна и Бояна поет один и тот же артист (Дмитрий Заманский). Бодро, не заморачиваясь на нюансах, играет оркестр (дирижер Александр Соловьев). Молодые солисты неплохо владеют своими неокрепшими голосами. Женихи Людмиле достались и впрямь - на выбор, хотя Фарлаф (Владислав Попов), из опасения, видимо, не успеть за оркестром, перестарался и забегал вперед; отлично с партией Ратмира справилась Наталья Зимина; Руслану (Алексей Тихомиров)не помешала бы сдержанность, но он обладает хорошими вокальными данными и даже на общем приличном фоне сильно выигрывает; Людмила (Альбина Файрузова), правда, несколько визглива, но и она в целом роль провела достойно, а Горислава (Ирина Морева) заставила пожалеть, что партия не слишком развернутая.