December 16th, 2013

маски

"Пиковая дама" П.Чайковского в "Новой опере", реж. Юрий Александров

По обыкновению (нынешний московский спектакль - "римейк" петербургского оригинала пятнадцатилетней давности) Александрову недостаточно превратить оперу в безвкусный балаган, он считает своим долгом этот балаган нагрузить собственного изобретения убогой историософией а ля Дмитрий Быков, поэтому вписывает события "Пиковой дамы" в исторический контекст, причем не 19-го века, а 20-го, где переломным моментом становится, разумеется, революция, а спектакль посвящает "400-летию дома Романовых", до чего и сам Чайковский, не брезговавший монархической халтуркой по случаю, не догадался бы ни в жисть. Призрак царской семьи среди мелькающего достоевскими бесами сброда в фуражках (это революционеры) и на фоне окровавленного мраморного монумента Амура и Психеи (кровь, как и пейзаж на заднике - компьютерная) появляется в первом эпизоде, где между гуляющими дамами и детьми испытанные остряки-игроки, кто в папахе, а кто в котелке, но все в белом, нюхают кокаин и рассказывают байки из былых времен. Вторая картина переносит действие в госпиталь и делает героинь оперы всех поголовно сестрами милосердия - в отсутствии хотя бы одного раненого, а Полина поет свой романс (сидя за муляжом пианино спиной к залу) после того, как прочтет в газете список погибших, но быстро отгрустив, заводит плясовую, и, затейница такая, напоследок комично изображает патронессу-графиню с накладным носом и в парике.

Для Чайковского, может быть, в меньшей степени, но для Пушкина и в самом деле очень важен в "Пиковой даме" конфликт "века нынешнего" с "веком минувшим", и неслучайно графиня - обломок прежней эпохи, дореволюционной, если иметь в виду Великую французскую революцию. Провести параллели с Великой Октябрьской - соблазнительно, и я бы признал, что неглупо придумано - но уж больно уродливо реализовано. Музыкальное качество спектакля можно определить одним словом - "небрежно". Михаил Губский (Герман) обладает не худшим голосом, но неловко им распоряжается, ему не хватает чувства вкуса и меры. С Лизой (Мариной Нерабеевой) ситуация попроще, неплоха и Графиня, которая тут отнюдь не стара и чей век советская власть сломала преждевременно (Александра Саульская-Шулятьева), но певцов плохо слышно за оркестром (дирижировал Валерий Крицков), подзвучка неудачная, баланс не выстроен, особенно если вспомнить последнюю московскую версию "Пиковой дамы" в Большом, малопримечательную в целом постановку Фокина, где, однако, незабываемо работал с оркестром Плетнев:

http://users.livejournal.com/_arlekin_/985323.html?nc=6#

Но там, где появляется Александров, о музыкальных тонкостях лучше не вспоминать, да и о содержании либретто тоже: какие там три карты, когда нас в бой пошлет товарищ Сталин? Картина третья - кремлевский прием в 1937-м году по случаю 100-летия смерти Пушкина, на экране между тем - проплывающий компьютерный дирижабль и кадры из "Свинарки и пастуха", вышедших в 1941-м, и под содержание фильма стилизована культурная программа мероприятия, пастораль разыграна по лекалам сюжета пырьевской комедии и в антураже типа "пятнадцать республик - пятнадцать сестер" (хотя к 1937-му "союз нерушимый", по счастью, еще не насчитывал пятнадцать "республик свободных"), с ряжеными в национальных костюмах, включая чукотский, ломящимся от муляжей всяческой снеди картонным столом и Германом, наливающим вино в кубок, предназначенный вождю. Выход товарища Сталина зал встречает отдельными аплодисментами, но если Герману в этой сцене досталась эпизодическая роль лейб-виночерпия, то Лиза и Графиня - на первом плане в нарядах Прилепы и Миловзора. Тут самое занятное, конечно, даже не "Свинарка и пастух", из антуража ВДНХ передвинутые в Кремль, а то, что действие оперы Александров частично перенес в Москву: внутреннюю хронологию можно крутить как угодно, но на топологию "Пиковой дамы" до Юрия Исааковича точно никто не покушался, опера Чайковского - часть петербургоского культурного мифа, и на тебе - рубиновые звезды, зубчатая краснокирпичная стена и Графиня-Миловзор, танцующая лезгинку (впрочем, что касается до хореографии - как человек, видевший у Александрова непосредственно в его "Санкт-Петербургъ опере" постановку "Антиформалистического райка" Шостаковича, где лезгинку плясал "бюст" Ленина вместе с трибуной, на которой он как бы крепился, я обнаруженным в "Пиковой даме" остался не то чтоб сильно удивлен). Далее Герман из Кремля приходит к Графине в ободранную коммуналку, где почему-то обитает орденоносная звезда сталинских посиделок. Раздарившая фрукты и конфеты из полученной от вождя народов корзинки соседкам-люмпеншам ("благодетельница наша!"), графиня уговаривает графинчик водки под французскую арию, вспоминая лучшие времена, наблюдая за призраком маленькой девочки в белом платьице и с красным шариком (это сама графиня в детстве, надо думать), запивает водкой горсть таблеток (а я совсем недавно по поводу "Травиаты" Чернякова отмечал, сколь неполезно мешать эти две по отдельности хорошие вещи), успевает уже в присутствии Германа сбросить парик (кстати, в этой детали александровский спектакль наследует челябинской постановке, где старуха тоже оставалась без волос, только облысевшей от старости, а не с тифозной лагерной стрижкой, как в "Новой опере") и отдает концы аккурат перед тем, как к ней завалятся агенты НКВД с обыском.

Для оскорбленных чувств верующих припасена на выходе из театра книга жалоб и предложений. "Сталин за такую постановку расстрелял бы и правильно сделал!" - слышен глас народа православного. В перескаже все это вместе с цитатами из жалобной книги выглядит как пародийный памфлет, пафос коего направлен против "модернистской" оперной режиссуры, но я, вообще-то, всей душой стою именно за модернисткую режиссеру, просто в случае с Александровым мне приходится выступать, как Шульгину в деле Бейлиса - против собственных убеждений, но на стороне здравого смысла, как и в прошлый раз, когда Юрий Исаакович ставил в "Новой опере" бородинского "Князя Игоря":

http://users.livejournal.com/_arlekin_/1980803.html?nc=2#comments

Однако "Пиковая дама" - штучка посильнее "Князя Игоря" вне всяких сомнений. Тамошняя историософия была такая же нелепая и примитивная, а ее сценическое воплощение не менее безвкусным, но по крайней мере не столь агрессивным. Тогда как в "Пиковой даме" Александров идет в отрыв, не обращая в своих фантазиях внимания уже ни на мелкие детали, ни на фундаментальные основы, и это даже не шизофрения, а просто уже просто без пяти минут семерка. Чайковский, впрочем, и сам вместе с соавторами-либреттистами проявил поразительную слепоту по отношению к Пушкину что в "Евгении Онегине", что в "Пиковой даме", не уловив там авторской иронии, литературной игры с эпохами и стилями, преподнося условных архетипических персонажей как реальных людей с живыми эмоциями. Александров в этом смысле по недомыслию обскакал Чайковского - он возвращает действующим лицам оперы их архетипическую природу и проводит целый набор архетипов сквозь целый исторический век. Но как он делает - туши свет, умри все живое и хоть святых выноси.

Итак - блокадный Ленинград: Лиза тащит волоком завернутый в тряпку труп. Графини? Полины? Все умерли, осталась одна Лиза... Герману в казарме не спится. Является снова девочка в белом платьице с красным шариком - переодетый призрак графини (или призрак переодетой графини?), чтоб сообщить ему три карты. И наконец - Финал: восстановленный из обломков монумент и вернувший себе исконное название Петербург, но теперь на дворе лихие 90-е. Новые русские в разноцветных ярких пиджаках понтируют за зеленым сукном прежде, чем возлечь на игорный стол с путанами. Появляется Герман с деньгами, которые берег аж с блокады до тех пор, в Петербург не вернутся казино. Обдернувшись, он стреляет в себя и пока умирает, над ним нависает объемная тень Лизы, проступающая через зеленую ткань. Сукном обоих и покроют, хористы в белых смокингах перекрестятся троеперстием и набежавшие комиссары ("в пыльных шлемах" практически) склонятся над столь заслуженными участниками русской истории.
маски

"Вольный стрелок" реж. Йенс Нойберт, 2011

День начался с "Дон Карлоса" в Большом, продолжился "Пиковой дамой" в "Новой опере", а закончился "Вольным стрелком" дома по телевизору, и завершение оказалось самым приятным, потому что дома по телевизору уже само по себе - куда приятнее, а еще и фильм неплохой. Действительно неплохой - свеженький, но без заморочек. "Чудес", может быть, не хватило, даже эпизод в Волчьей долине не предлагает многого, чуть-чуть дорисованный на компьютере костер, в котором отливают волшебные пули, и только, а в остальном "сказочный" антураж убран практически полностью и вся история решена в историко-бытовом ключе - но, наверное, режиссер и стремился не впасть в киноклюкву, в кич, в трэш, что очень легко было сделать в случае с "Вольным стрелком", такая аккуратность заслуживает отдельной похвалы. Что еще приятно - некоторых важнейших исполнителей совсем недавно доводилось слушать живьем: и Рене Папе, и Михаэля Фолле. В фильме Папе поет (и играет) отшельника, а Фолле - главного злодея-подлеца Каспара. Отличный Михаэль Хениг в роли Марка, и партнерша у него прекрасная - Юлиана Банзе-Агата. Приятная бодренькая музычка Вебера - кроме увертюр в концертах она звучит редко, не так давно Рудин делал концертное исполнение "Оберона" (мы ходили только на репетицию), Рождественский ставил малеровскую реконструкцию "Трех Пинто" в Камерном театре (но там от Малера явно больше, чем от Вебера), а так чтоб целиком или хотя бы отдельными номерами послушать - почти не удается.
маски

"Неопалимая купина" реж. Агнешка Холланд в "35 мм"

В августе я оказался в Праге как раз на годовщину вторжения русских оккупанов. На Вацлавской площади в противоположном конце от закрытого на капремонт Национального музея была развернута небольшая фотовыставка, с крохотной эстрады выступали какие-то музыканты, о поводе напоминали через мегафон и стояла кучка зевак. А повсюду вокруг, не обращая внимания на описанное действо (да и мудрено обратить, слишком незаметное), бродили толпы, целые полчища русских туристов. Готов присягнуть на Библии - ни один русский в этой толпе не чувствовал не то что личной вины за нападение на Чехословакию в 1968-м, но и не считал чехов пострадавшими. Ну да что могут чувствовать животные - об этом и говорить не стоит. В фильме Агнешки Холланд о русских иногда упоминается, но в кадре они возникают мало, в игровых эпизодах (а документальной хроникой режиссер не злоупотребляет), самый яркий момент, связанный с ними - когда главная героиня, женщина-адвокат, приходит к депутату Вилему Новому с повесткой в суд, потому что иным способом повестку ему передать невозможно, а у чешского депутата в гостях - оккупанты-военные пьют водку и шампанское из горла, ну как обычно. В остальном же кино - не о русских, а о том, как трудно, практически не возможно, живя бок о бок со зверьем, самому не оскотиниться - умереть легче.

С большом сожалением я пропустил единственный сеанс предыдущего фильма Холланд "В темноте" на прошлом фестивале польского кино, но уж очень он неудобно стоял, в рамках ночного нон-стопа, часть программы которого я уже видел - хотя, конечно, надо было заставить себя собраться. "Неопалимая купина" в оригинале - мини-сериал, но само собой, увидеть фильм в эфире русскоязычного ТВ нет ни малейшей надежды - скорее луна и солнце одновременно взойдут на небе, а единственный спецпоказ киноверсии снова устроили в неудобное время, среди тяжелого воскресного дня, но тут уж я себе воли не дал. Тем более, что тогда же, в августе, я побывал и на могиле Яна Палаха, которая сейчас, разумеется, выглядит совсем не так, как в картине, посвященной событиям 1969 года, это вообще другая могила. Эпический размах "Неопалимой купины" не бросается в глаза, поскольку панорамное изображение оккупированной русскими коммуно-фашистами Чехословакии умело упаковано Агнешкой Холланд в захватывающий "судебный триллер" - специфический жанр, довольно популярный в западном кино. В центре событий - процесс по иску матери погибшего Яна Палаха о защите чести и достоинства к депутату-коммунисту Вилему Новому, заявившему, что Палах действовал по сговору и вообще собирался инсценировать самоссожжение с помощью т.н. "холодого огня", а жидкость без его ведома подменили на горючее. В нелепые измышления, очевидно подброшенные депутату товарищами из православного гестапо, не верит никто - не только патриоты, но и хоть сколько-нибудь вменяемые коллаборационисты. Так что адвокату предстоит не столько убеждать суд в своей правоте (она и без того известна), сколько атаковать ветряные мельницы, не имея ни малейшей надежды на победу.

"Неопалимая купина" - не политическое, но экзистенциалистское кино, и вынесенный в название библейский образ особенно уместен, коль скоро режиссер - из Польши, пусть фильм и на материале другой страны сделан. Чехи - тоже, понятно, христиане, но в современной Чехии вряд ли можно говорить о чем-то в религиозных категориях, а у поляков, о чем бы они не говорили, по другому и при всем желании не получается - в польском кинематографе масса "антиклерикальных" произведений, в каждом из которых больше живой веры, чем во всех православно-фашистских агитках вместе взятых. Не говоря уже об уровне профессионализма - "Неопалимая купина" сделана мастерски. Однако заглавный символ - не просто ветхозаветная метафора, это ведь зримое воплощение Святого Духа, вечный призыв к народу освободиться от плена. В данном конкретном случае речь не просто о русских захватчиках, прежде всего следует выпутаться из пелены иллюзий.

Вторжение русских в 1968 году называется "оккупацией", но русские оккупировали Европу еще в середине 40-х годов под предлогом т.н. "освобождения". И события августа 1968-го - неизбежная расплата цивилизованных народов за то, что в какой-то момент они поверили в добрые намерения злобных и лживых зверей, направляемых расчетливыми своекорыстными надсмотрщиками, когда те, помимо танков, обрушили на европейские народы лавину вранья. Героиня-адвокат ведет дело не против оккупантов - не в суде с русскими скотами надо бороться - а с враньем, лицемерием, ими навязанным, но принятым значительной частью народа как нечто неизбежное. И при очевидной простоте глобального внешнего конфликта - скоты они и есть скоты, что еще доказывать - внутренний и частный оказывается для каждого отдельного персонажа не так прост. Адвокату и ее мужу-врачу угрожает крах карьеры, за их домом следят, но она все-таки делает свою работу. А ее более опытный коллега вынужден похитить важнейшие материалы из дела, чтоб отмазать дочку-активистку от преследования гэбистов. Честному следователю, выяснившему подлинные обстоятельства дела Палаха, мало того что дают постоянно противоречивые задания и требуют доказательств то одной версии, то противоположной, так еще и наступают на пятки молодые амбициозные, менее щепетильные сослуживцы. Кому-то за ложь и "сотрудничество" дают повышение - как журналисту, ставшему редактором в обмен на отказ давать показания в суде или учителю, получившему должность директора школы. Остальных преследуют, запугивают. Даже старуха-мать, доведенная до психушки телефонными звонками и подброшенными фото с обгоревшим телом сына, задумывается о том, что сын перед самосожжением с ней не попрощался, и на секунду сомневается, нужен ли кому-то ее иск. А самое примечательное - депутат Вилем Новы тоже не по своей воле выступил с клеветническими заявлениями в адрес Палаха: во время войны он был в Лондоне с законным президентом республики с Масариком, работал на ВВС, и в 1949-м предыдущим поколением оккупантов и коллаборационистов был обвинен в шпионаже, пять лет просидел в тюрьме и, приговоренный к казни, остался жить, согласившись сотрудничать с КГБ.

Честный следователь, подневольный депутат-агент и так далее вплоть до несчастной медсестры, которую принуждают давать ложные показания уже не по делу Палаха, а против мужа строптивой юристки - никто не приветствует вторженние русских орд, и линия фронта проходит не между патриотами и идейными коллаборационистами, последних - кот наплакал. Разделительная черта вообще пунктирна, противник иной раз поможет (молоденькая судья, которой втюхали позорное дело против воли - никто не хотел его брать - под угрозой перевода в моравскую глухомань, способствует тому, чтоб депутат Новы получил повестку в суд), а друг при случае предаст (как выкравший тюремное дело Нового ради дочери юрист). Просто одни действуют из инстинкта самосохранения и по привычке, по долгу службы, не задумываясь или задумываясь, но делая выбор в пользу опять-таки самосохранения (та самая "банальность зла", о которой любят талдычить вслед за Ханной Арендт западные интеллектуалы, не понимая, что это вообще такое, поскольку с реальным злом не сталкивались никогда и знают о нем лишь в теории, потому не отличают добра от зла совершенно, и впору уже о "банальности добра" говорить), а другие вопреки ему. При том что несомненно было бы больше пользы, если бы Палах сжег не себя, а какую-нибудь русскую скотину (пусть русских слишком много - важно начать), но тем и отличается человек от животного: русские жгут других, а чехи - себя.

Однако связывая события 1949, 1968-69 и 1989-1990 годов, Агнешка Холланд предпочитает не идти дальше, не напоминать о том, что пока существует Россия, угроза новой агрессии цивилизованному миру, и не только украинцам и латышам, от которых русские не отстанут, но и чехам, и полякам, и всему человечеству остается реальной, а уж под красным флагом или православным крестом придут эти свиньи грабить, убивать, насиловать - потенциальным жертвам вряд ли должно быть важно. Ее "Неопалимая купина" - достойное художественное произведение, но оно никого не способно предостеречь от новой навязанной русскими войны, а напоминание о прошлом снова ничему не учит на будущее, которое уже, между прочим, не за горами.
маски

"Сверчок на печи" Ч.Диккенса в театре п/р О.Табакова, реж. Николай Дручек

Видел я, в том числе и за самое последнее время, спектакли гораздо более безобразные, но даже "Гамлет" Бобе был менее скучным. "Сверчок на печи" смотрится с таким чувством, будто присутствуешь на детском спектакле МХАТа Союза ССР. им. М.Горького образца 1952 года, даже у Дорониной нынче ритмы пободрее. Причем формат постановки Дручека - самый пристойный, и все его "ключи" - из связки покойного Фоменко, который так же пользовался ими как универсальными отмычками, но куда ловчее. Дручек пытается повторить фоменковские фокусы на своем скромном уровне, и в результате из немудреного сентиментального "Сверчка на печи" получаются какие-то "Поминки по Финнегану". Ну что тут сложного: муж старше жены, но уверен в ее взаимности, что подкреплено младенцем в люльке, как вдруг в доме появляется таинственный незнакомец, и мужу открывают глаза на его с женой связь; а тем временем слепая соседка мучается из-за того, что ее возлюбленный женится на другой, потому что старик-отец расписал ей жениха как ангела, хотя он злой и жадный хозяин, но все складывается лучше не бывает, предполагаемый любовник оказался прежним женихом невесты и братом слепой, братья и сестры, женихи и невесты, мужья и жены заново обрели друг друга, а злой хозяин получил урок шанс стать добрее. Сыграть все это в нормальном темпе можно минут за тридцать пять. У Дручека первое действие длится почти полтора часа - умереть можно. Пение сверчка имитируется (внимание - Фоменко!) неловкими звуками флейты, но после антракта ни про флейту, ни про сверчка уже не вспоминают. Актеры в нарочито скверно прилаженных париках и, по необходимости, накладных бакенбардах, держат мхатовские паузы столько, что за время каждой можно по два раза пересказать весь сюжет. Парики - прием из того же репертуара, что и флейта: в финале артисты снимают их показательно, чтоб напомнить - это всего лишь театр. Второй акт, впрочем, заканчивается неожиданно быстро, и после невыносимо тягостного первого кажется куцым обрубком. Декорации разомкнутым клином сходятся и расходятся, изображая жилище то молодоженов, то слепой с отцом. Слепая и ее отец, кстати - самые пристойные в ансамбле актерские работы, играют Федор Лавров и Ольга Красько. Михаил Хомяков в роли заботливого немолодого мужа пытается существовать в рамках привычной мхатовской школы, и условно-игровая конструкция Дручека под тяжестью системы Станиславского окончательно идет ко дну. Исполнители помоложе, Евгения Борзых (мнимо неверная жена) и Андрей Фомин (пропавший и нашедшийся жених и брат), тоньше чувствуют задачи постановщика, но поскольку они изначально неверные, то еще сильнее теряются. А смотрели мы все это опять на дневном прогоне для телекамер, по-партизански, но хотя бы в полупустом зале, не занимая вечера, и сидели хорошо.