November 21st, 2013

маски

"Распутин" реж. Ираклий Квирикадзе

Очень любопытно было б глянуть оригинальный французский телесериал, из которого местные шулера под руководством Квирикадзе перемонтировали, переозвучили, переписали, только что не пересняли полнометражную версию для театрального проката. Строго говоря - вполне смотрибельную, не занудную, не сильно пафосную и без явной "клюквы" (может, в оригинале побольше). Но более интересную в плане официальной исторической концепции - как художественное целое такого "Распутина" рассматривать просто невозможно. Зато весьма показательно, что герой новоиспеченного гражданина РФ оказался персонифицированным воплощением т.н. "русского народа" со всеми его характерными "достоевскими", то есть хрестоматийными для общемировой культурной мифологии, чертами: святой грешник в перманентном покаянии с перерывами на загулы. Распутинские "грехи", впрочем, не смакуются, на полтора часа - всего один эпизод, где заглавный герой мирно отдыхает в компании двух не то трех голых телок, раскинувшихся в смятой постели с удивительным для подобных обстоятельств целомудрием, кроме того, Распутин говорит о грехе непременно в контексте борьбы с ним, а когда мать Юсупова (Ирина Алферова) заводит с императрицей Александрой речь о распутинском разврате, А.Ф. парирует - мол, Распутину в плане распутства далеко до Феликса, что лишний раз напоминает: для православных выкрестов даже скрытый гомосексуализм намного страшнее, чем банная групповуха по пьянке.

Картина начинается с эпизода расстрела царской семьи и обнаружения на трупе Фанни Ардан медальона с портретом Жерара Депардье, а заканчивается закадровым вопросом "был ли Распутин злом"? Постановка вопроса уже говорит сама за себя: конечно, Распутин был хороший, добрый и мудрый. Выступал против губительной войны. Дружил с жидами (в лице Арона Симановича, бесцветно сыгранного Константином Хабенским). Заступался за простых людей перед царем. В общем, он был народным святым, которого, как водится в новорусской православной кинодраме, погубили инородцы, пидарасы и зажравшаяся прогнившая аристократия. Полноценных актерских работ при такой концепции ожидать было бы трудно. К примеру, Николай Второй у Машкова в силу личной харизмы исполнителя выглядит титаном - но по сценарию вынужден вести себя как скудоумный рохля. Хуже всего с Фанни Ардан, которая тупо халтурит, ее Александра - просто кукла, хотя роль по сути - вторая главная в фильме после Депардье. Ну Депардье и есть Депардье, ему бороду наклеили - и уже играть ничего не надо. Очень жалко, что мало внимания уделено персонажу Анны Михалковой, они с Ксенией Раппопорт, играющей Головину, фактически уравнены в статусе, при том что фигуры, подобные Вырубовой, Воейкову и т.д. вообще до конца пока что не осмыслены ни искусством, ни наукой (что касается литературы, Тэффи в воспоминаниях "Распутин", Гиппиус в "Маленьком Анином домике" пытались подбираться задним числом к явлениям этого ряда, но и тексты их сегодня не на слуху, и сами эти деятели как-то подзабыты). Как ни странно, единственный интересный характер в фильме создал Филипп Янковский. Князь Феликс Юсупов представлен, конечно, схематично, но хотя бы неоднозначно, его "роман" с Дмитрием Павловичем (несравнимо бледная рядом с Янковским работа Козловского) подан достаточно аккуратно, с полным пониманием задач развития "православной духовности" (родственники государя - вне подозрений), к антисемиту Пуришкевичу у Квирикадзе и компании тоже, похоже, нет иных претензий, кроме как что для спасения монархии он поучаствовал в убийстве старца-чудотворца.

Целительские способности Распутина вообще у авторов фильма сомнений не вызывают, именно на них прежде всего строится концепция образа в фильме, что естественно, учитывая воплощение в Распутине всего русского народа-богоносца, сам Распутин постоянно подчеркивает, что Бог через него говорит, Бог его руками исцеляет, а не он сам, хотя официальная церковь (вездесущий с некоторых пор Леонид Мозговой представляет ее в роли Макария) к неофициальным "чудесам" Распутина относится настороженно, подозревая в нем конкурента по сетевому маркетингу. Факт нового обращения к Распутину и его делам тоже показателен - я не люблю кинематограф Элема Климова и его "Агонию", но климовская аллегория прочитывалась со всей очевидностью, и распутинщина Климову была важна как симптом тотального разложения, а не как сама по себе болезнь. В новорусской исторической мифологии Распутин - не болезнь и не знак болезни, но лекарство, которому не дали подействовать, а оно ведь способно было исцелить монархию и империю. Для народа-распутина царь - папа, царица - мама, православие - вера, грех с последующим покаянием и новым грехом - повседневная обыденность, грамота - лишняя морока (на то евреи имеются под рукой, всегда готовые услужить), инородцы, когда угодливы - терпимая обслуга, аристократы, имеющие на все отличную от официальной точку зрения - враги. Все довольно стройно представлено, доходчиво, в соответствии с "генеральной линией".
маски

Александр Тарасов-Родионов "Шоколад"

"Что-то нудно и жестко чесалось внутри подсознания"... - ну разве не прелесть?! Но настоящая прелесть советской литературы 1920-х годов в том, что в ситуации, когда упразднены, отброшены и даже растоптаны не только этические, но и поэтические каноны, очень трудно отделить обыкновенную графоманию (а в 1920-1930-е, так же как в 1990-2000-е, писать взялись все, кому ни лень) от стилистических экспериментов, успешных, продуктивных, предвосхищающих новые художественные открытия, и неудачных, провальных, тупиковых поисков. Сегодня невозможно объяснить рационально, почему, например, чудовищная "Как закалялась сталь" на долгое время задержалась в списке хрестоматийных сочинений:

http://users.livejournal.com/_arlekin_/1399103.html?nc=14#comments

тогда как ничуть не менее благонамеренная беллетристика "посла Советского Союза" (впоследствии) Александры Коллонтай оказалась списана в утиль вместе с произведениями репрессированных авторов:

http://users.livejournal.com/_arlekin_/1324293.html?nc=6#comments

Тарасов-Родионов если остался в истории мировой и русскоязычной литературы, то прежде всего казусом с участием Набокова, которого он как сталинский агент пытался в 1931 году в Берлине склонить к "возвращению на родину", но облажался и выставил себя тогда в смешном свете. Набоков, естественно, никуда не вернулся и знал, что возвращаться некуда, а отправился в противоположном направлении, благодаря чему и пережил на сорок лет своего "уговорщика" - Тарасов-Родионов же поспешил обратно в СССР, где его, "старого большевика", которому лично Сталин давал в 1921-м рекомендацию для восстановления в партии (вообще его дважды исключали, сначала за "покаянное письмо" Временному правительству летом 1917-го), упертого до маниакальности радетеля "пролетарской" и "партийной" литературы, к тому же с опытом следовательской работы в ЧК, в 1937-м, как и всех его единомышленников-подельников, заклеймили, арестовали и расстреляли.

Между тем задолго до встречи с Набоковым в Берлине писатель и партийный деятель Тарасов-Родионов прогремел с повестью "Шоколад", опубликованной в 1922 году и потом переиздававшейся неоднократно, но только до начала 1930-х, а потом снова лишь в 1990-е. Это несмотря на то, что уже сразу после публикации автора критиковали даже соратники-коммунисты - за излишнюю апологию террора и расстрелов, да что там, лично Ф.Э.Дзержинский, зная, что сюжет "Шоколада" имеет под собой реальную подоплеку, а его герой Зудин - конкретного прототипа из петроградской ЧК, говорят, заметил однажды: "не надо обобщать". В этом - еще одна специфическая особенность литературы 1920-х годов: самая "правоверная" по тогдашним меркам революционная коммунистическая литература может сегодня показаться, и "Шоколад" не исключение, пасквилем на большевиков, очернением революции и чуть ли не обвиненительным заключением - что, конечно, лишь "обман зрения". Просто, опять-таки в силу отсутствия догмы, уже мифологической, то, что поначалу казалось верным и полезным, необходимым с точки зрения революционной целесообразности, быстро попало под запрет: привычный и не вышедший из обихода до сих пор революционно-героический канон формировался, оформлялся и формулировался уже во второй половине 1930-х, когда вдруг оказалось, что Бабель не воспел, а оклеветал красную конницу, не говоря уже про Веселого с Пильняком, и каким-то чудом уцелел от разгрома Фадеев, хотя его "Разгром", если вчитаться - просто дюжина ножей в спину революции. Чего сам Фадеев, разумеется, не осозновал, как не осознавал себя "врагом народа" и Тарасов-Родионов, пока его официально не схватили "ежовые рукавицы".

В "Шоколаде" большевистской чрезвычайкой руководят в основном евреи и латыши (как оно и было в действительности - но как не могло быть в литературе после середины 1930-х), расстреливают пачками, и все это подается даже не как трагическая неизбежность, но как героическая решимость, с гордостью и пафосом. Главный герой Зудин должен был расстрелять вместе с остальными и гражданку Елену Валентиновну Вальц, балерину легкого поведения, случайно замешанную в заговоре агентов Савинкова. Принимая во внимание ее невиновность, товарищ Зудин не только выпустил гражданку Вальц на свободу, но и трудоустроил ее переписчицей к себе в ЧК. А гражданочка-то сохранила связи и с белогвардейцами, и, что сказалось на обоих роковым образом, с британским агентом Хеккеем. Получив от него полпуда шоколаду, Вальц поделилась с Лизаветой, женой Зудина, и его детьми. Напрашивалась к Зудину в любовницы - безуспешно. А потом занялась вымогательством и получила 20 фунтов золотом за освобождение безвинно просидевшего четыре месяца в чрезвычайке буржуйского сына. Тем временем лучший чрезвычайный товарищ Абрам Кацман погиб в перестрелке, его латышский коллега Дагнис был ранен - все это прибывший расследовать дело Зудина товарищ Шустрый поставил Зудину в вину, хотя виновен тот был лишь в молчаливом и небезоговорочном согласии на "шоколадное" (а также "чулочное" - Вальц подарила Лизавете еще и пару чулок) приношение.

Шоколад в данном случае выступает, конечно, метафорой "старого быта", сладкого, липкого, пачкающего. Запачкался, не устояв перед сладеньким, и товарищ Зудин. Очевидно, что навязчивость символики чести писателю не делает, но, с другой стороны, в этот период Замятин и его круг литераторов развивают идею "интегрального образа". Шоколад, при всех оговорках о посредственности (мягко говоря) повести Тарасова-Родионова - именно такой образ. Характерна для своей эпохи и стилистика прозы Тарасова-Родионова. И речь персонажей, и авторская речь то и дело сбивается на хромой гекзаметр - ритм должен придавать эпический размах происходящему. Очень забавно выходит, когда марксистская, классовая идеология и риторика выражается через приемы, заимствованные из символистской, декадентской прозы:
Collapse )