November 20th, 2013

маски

"Непокоренные" реж. Марк Донской, 1945

Экранизация совершенно благонамеренной и характерной для поздневоенного периода книги Бориса Горбатова замечательна во многих отношениях, но в первую очередь все-таки именно спецификой содержания, а уж потом - выразительных средств. Картине предпослан эпиграф из "Тараса Бульбы" Гоголя про то, что нет в мире силы, которая пересилила бы русскую силу, и далее на протяжении всего фильма мальчик Лена, внук Тараса, читает повесть Гоголя, которая играет ключевую роль не только в символическом, но и в сюжетном плане. Тарас Андреевич - мастер на заводе. Когда приходят немцы, старый Тарас отказывается от статуса мастера, предпочитая, раз уж нельзя совсем не работать, остаться, как и все его коллеги, простым чернорабочим. у Тараса Андреевича - два сына (и еще дочь, которую позже нацисты, покидающие Киев, повесили), один в коммунистическом подполье, другой сдался в плен и вернулся домой. Второго зовут Андрей, как у Гоголя, первого, правда, Степан, а не Остап, но это уже детали, параллели слишком очевидны. Никакого сочувствия младшему сыну - был в плену, значит "предатель", "меченый", родной отец его в глаза так называет, предполагает, что тот сразу в полицию служить пойдет, грозит убить, если вернется на завод, а сынок отсутствующего Степана зачитывает из классика: "я тебя породил, я тебя и убью". Потом, правда, оказывается, что бывший пленный тоже - герой Красной армии и орденоносец. Вообще это самое забавное в "Непокоренных" - кого ни копни, он "свой". Влюбленный в повешенную позднее Настеньку ее друг детства Василек-полицай - на самом деле ряженый подпольщик, бывший кулак-староста - тайный и высокоидейный поборник колхозного строительства. Из фильма складывается впечатление, что и нацистское нашествие лишь инсценировано русскими, чтоб осуществить собственные империалистические планы - в сущности, примерно так и было, хотя авторы фильма не могли об этом не то что знать, но даже и думать подобным образом. Сорокинский постмодернизм выходит у них по наивности, не со зла. Зато не меньшей степени, чем нацистов, русских волнует национальный вопрос. Опять же подобно героям Гоголя и самому Гоголю, герои фильма - украинцы, но Тарас постоянно называет себя и свою семью русскими, а русских - "нашими", и это тоже, в общем, идет от того же источника. Вплоть до того, что сына, освободившегося из плена и вернувшегося домой к семье, старый Тарас упрекает: "Чего жены стесняться - ты России изменил! Жена простит, а вот простит ли Россия?" (Отнюдь не Советский Союз, что характерно! Россия, именно Россия). Сам Тарас с друзьями потихоньку вредительствует на восстановленном нацистами заводе, благодаря чему до поры благополучно живет в оккупированном Киеве. Стоит вспомнить, как поступали русские хотя бы и с мнимыми, предполагаемыми "вредителями", а не то что с настоящими - и выйдет, даже в контексте сугубо благонамеренного советского фильма, что нацисты - просто дети в сравнении с русскими. Еврейская тема, важная в "Непокоренных", тоже в "Тарасе Бульбе" присутствует. Один из главных героев фильма - врач Арон Давидович, потрясающе сыгранный актером ГОСЕТа Вениамином Зускиным, которого несколько лет спустя выхода картины убили как раз русские "освободители" наряду с огромным количеством его соплеменников - о чем вообще никто не говорит по сей день. Арона Давидовича, естественно, уводят в Бабий Яр - кстати, в "Непокоренных" присутствует не просто упоминание о Бабьем Яре, а эпического размаха картина массового расстрела - по-моему, ничего подобного в советском кино больше не бывало до 1980-х, и вряд ли возможно сегодня. А его внучку семья Тараса прячет у себя в сундуке. Потом ее найдет нацист и подпольщик, притворяющийся полицаем, убив напарника переправит девочку к партизанам, после чего ее следы в сюжете фильма окончательно теряются. Но еще до того опять-таки книгочей и поклонник "Тараса Бульбы" маленький Лена спрашивает:
- А когда наши придут, не надо будет в сундуках прятаться?
- Когда наши придут, никому не надо будет в сундуках прятаться!
Ответ, конечно, лживый, но сама постановка вопроса замечательна, и особенно в свете дальнейшей судьбы Зускина с Михоэлсом, членов ЕАК, "врачей-вредителей" и проч. - да, от русских ни в каком сундуке не спрячешься, нет такой силы, что пересилила бы русскую силу.
маски

"Огни" А.Чехова, Львовский театр им. М.Заньковецкой в Музее Чехова, реж. Алла Бабенко

После камерной композиции на основе "Чайки", увиденной накануне в Мелихове, захотелось посмотрить и "Огни", на "Мелиховской весне" уже когда-то показывали. Но работа очень похожая, сделана по тому же принципу. Тоже три исполнителя, тоже персонаж Юрия Чекова, ассоциирующийся с Чеховым. Поскольку, в отличие от "Чайки", я не знаю наизусть текст, то накануне вновь внимательно перечитал 30-страничный рассказ, что пришлось очень кстати, потому что инсценировка мало того что играется, естественно, на украинском, так помимо того достаточно своеобразная. Кроме док
тора-рассказчика, в ней действуют двое - один актер выступает от лица инженера Ананьева, его партнерша - за Кисочку. Но доктор с текстом на бумаге постоянно присутствует в их диалоге, точнее, это он разыгрывает диалог с инженером, на разные лады, очень часто иронично рефлексируя над текстом, перекидывая ассоциации на другие вещи Чехова ("Даму с собачкой", например), цепляясь и спотыкаясь о забавные детали. Кисочка же ведет лирико-драматическую линию чересчур всерьез, иногда, правда, доходя до пародии (когда речь заходит о том, что в своем трагизме она напомнила инженеру известную "хохлацкую" актрису), а иногда впадая в безвкусный провинциальный пафос. Так же, как в "Чайке", задействован рояль, в общем, "Огни" от "Чайки" отличаются большей ироничностью - и меньшей концептуальностью, а в целом - такая же камерная композиция, удобная для исполнения в выездных условиях.
маски

Наталья Гончарова "Между востоком и западом" в ГТГ на Крымском валу

Первая большая выставка, которую я посетил, отойдя слегка от избытка американских впечатлений, и думал, что уж от Гончаровой сюрпризов ждать не приходится, она постоянно на виду, в больших количествах, в разных качествах. А выставка все равно поражает. Конечно, выстроена она небесспорно. По тематическому прежде всего принципу, то есть выделены "крестьянский", "испанский", "религиозный" разделы, хотя все это достаточно условно и в каждом тематическом разделе можно проследить эволюцию стиля - но это, допустим, даже по-своему интересно. Куда более явный просчет - решение отделить авангардные поиски Гончаровой, ее абстракции, кубизм, футуризм, лучизм, от более традиционных работ, выполненных, однако, в те же самые годы. При сопоставлении можно было бы лучше понять взгляд художника на мир, а так религиозная живопись (настолько неортодоксальная, что в свое время Гончарову признали, как сейчас принято говорить, "кощуницей", некоторые картины подверглись аресту, сама она попала под суд, но сто лет назад суд по таким делам выносил оправдательные приговоры) вывешена прямо при входе, а беспредметная стыдливо задвинута в дальний угол. Зато несомненный плюс - отборное качество не только живописных полотен, но и книжных иллюстраций, и театральных эскизов, ни одной вещи нет проходной, случайной, не в строенной в общий замысел экспозиции. И хотя достаточно много предметов хорошо известных, некоторые даже глаза давно намозолили, все равно - происходит открытие за открытием.

Начиная с двух автопортретов Гончаровой, в этнографическом контексте и постимпрессионисткой стилистике при входе на выставку, то есть портретов три, один, самый первый, принадлежит кисти Ларионова, но выполнен в похожей манере, все три - рубеж 1900-1910х годов. Вообще Ранний период представлен обширнее, чем какой-либо иной, что, с одной стороны, объяснимо, с другой, более зрелые и поздние работы в основном тоже взяты из собственных третьяковских фондов, какая-то, но не самая значительная часть - и питерского Русского музея, приехавших из провинциальных музеев сравнительно немного, из зарубежных коллекций, из частных собраний - того меньше, причем некоторые "гостевые" картины на время вернулись обратно, потому что были когда-то, порой недавно, проданы или подарены на запад.

Самые удивительные вещи на выставке - это, на мой взгляд, портреты, особенно женские (как российского, так и французского периодов, французского даже в большей степени), и натюрморты. Но чудесны по-своему павлины и попугаи, лилии и орхидеи - интересно все. Религиозные мотивы в творчестве Гончаровой в постоянной экспозиции ГТГ представлены слабо, а здесь - очень широко и необычайно своеобразно: величественное "Венчание Богоматери" 1910 года, "Целитель Пантелеймон", "Архиерей", триптих "Богоматерь с орнаментом", триптих "Спас", "Троица", на которой Святой Дух прикрывает лицо алыми крыльями, тетраптих "Евангелисты" (из Русского музея, но там он, кажется, в постоянной экспозиции висит), мощный и мрачный апокалиптический "Старец с семью звездами" и, конечно, также пронизанный эсхатологическими мотивами полиптих "Жатва", с "Пророком", "Фениксом", "Павлином" и "Женщиной на звере".

Более привычны и традиционны для представлений о живописи Гончаровой на пике ее творческой формы и мировой славы - крестьянские, вообще этнические (в том числе еврейские - два шикарных полотна) и особенно испанские циклы. В испанском еще и такое разнообразие стиля, от близкого к натурализму до ар деко и кубизма, что восторг переходит в эйфорию, особенно хороши, на мой взгляд, "Две испанки с собакой" 1920-х гг. и "Весна. Белые испанки" 1932 года. Не менее замечательны и "французские" пейзажи, натюрморты (в основном цветочные и в основном с магнолиями), жанровые сценки, декоративная ширма "Набережная Сны" и отсылающая определенно к Моне и Моне сатирическая копозиция "Завтрак", запечатлевшая мужчину с двумя женщинами (возможно с женой и любовницей) за столом, несчастливую молодую пару, стоящую позади них и служанку с вазой фруктов, а также пейзажи, отчасти близкие к Дерену. Но лично мне особенно понравились "Купальщицы с собакой" 1920-х годов, отдаленно сходные с абстрактно-сюрреалистическими произведениями Пикассо.

Вовлеченность Гончаровой в художественную жизнь ее эпохи, связанную с разнообразием методов и форм, одновременно с единством и своеобразием его собственного творчества, однако, нагляднее прослеживается не в "тематических" циклах, а именно в разделе, посвященном ее увлечению авангардным, беспредметным искусством. Тут и хрестоматийные "Пустота", "Электрический орнамент", "лучистский" портрет Ларионова и малоизвестные, в том числе из частных владений, предметы, превосходная картина "Аэроплан над поездом" 1913 года (из Казанского музея), где железная птица и железный зверь почти что сливаются в жутковатом экстазе, только что не совокупляются; а еще "лучизм" позднейший, 1950-х годов. Связь с итальянскими футуристами, с Кандинским, да и не только - конечно, цикл "космических пейзажей", тоже конца 1950-х годов, связанный с запуском спутников, выдающимся назвать трудно на фоне общей роскоши, но зато он смотрится весьма неожиданно, а ведь тоже - из третьяковских запасников.

Иллюстрации к Откровению Иоанна Богослова, Евангелию (серия "символы евангелистов"), "Слову о полку Игореве", "Сказке о Царе Салтане", поэмам футуристов и прозе Эренбурга - гораздо больше, чем просто картинки, это целые концепции, близкие по духу к "книгам художников", хотя это все-таки "книги писателей", нормальные, то есть, книги, а художник просто их оформляет, только очень увлеченно и успешно это делает. То же касается и связей Гончаровой с театром. На основном уровне выставки есть цикл "театральных портретов", в серии "Пошуаров", то есть листов, выполненных по трафаретам, и среди них - образы Леонида Мясина, Тамары Карсавиной, Иды Рубинштейн. А уровнем выше - основной блок театрального творчества Гончаровой, начиная с "Золотого петушка", "Свадебки", неосуществленному балету-мистерии "Литургия", опере "Садко", и до менее известных эскизов к спектаклям балетной антрепризы Бориса Князева, презабавных "Чудища", "Личинки", "Шара", "Многоглазой химеры". Не забыты и разработки платьев, костюмов, тканей не для театральных постановок, а для нормальных модных домов, и тоже разных периодов.

У меня, правда, сложилось ощущение, что ранний период выпячивается нарочно, чтоб лишний раз подчеркнуть "патриотический" характер выставочной концепции, что в случае с Гончаровой, еще до 1917 года, то есть совсем не вынужденно, навсегда уехавшей из этой страны (где ее, опять же, еще до 1917 года преследовали), не только пошло, но и фальшиво. Но произведения все равно прекрасные, они разные, их много, так что концепция проекта, может, и однобокая, а картины от этого не перестают быть шедеврами, и учитывая, что лишь малая часть из них показывается регулярно, спасибо, что хоть так.
маски

"Камень" реж. М.фон Майенбурга в Театре Наций, реж. Филипп Григорьян

Несколько лет назад "Камень" был прочитан в рамках "НЕТа" и запомнился скорее благодаря неординарному выбору места для читки, на яузском шлюзе. Пьеса же, при всей ее изощренной композиционной структуре, показалась банальной до тупости, одной из множества немецких драм, копающихся (в данном случае еще и буквально) в нацистском прошлом:

http://users.livejournal.com/_arlekin_/1819410.html

Выбор этого сомнительного материала для Филиппа Григорьяна необычен, но работая с ним, он в постоянном соавторстве с Галей Солодовников отталкивается не от острого сюжета пьесы и не от ее тупой идеологии, а от собственных представлений о театре, все больше сближающемся с современным изобразительным искусством, с перформансом, с инсталляцией. Актеры, конечно, на сцене тоже присутствуют, и прекрасно в предложенные обстоятельства вписываются, особенно меня удивил Кирилл Вытоптов, которого я, не загляни заранее в программку, не узнал бы: ему, играющему немецкого ветеринара, пережившего нацизм и неплохо при нем существовавшего, но убитого русскими оккупантами, придуман имидж а ля "портрет Гитлера в юности". Его партнершам приходится труднее, поскольку некоторые героини существуют сразу в нескольких временных пластах и нескольких возрастных ипостасях - по-моему, каждая из актрис справляется с технически и психологически сложной задачей отлично.

И все же главным героем спектакля оказывается не кто-то из действующих в разных временных планах лиц и даже не все они вместе, но пространство, в котором они существуют, точнее, пространственно-временное единство, вмещающее хронологически более чем полвека, с 1935 по 1993 годы, а топологически замкнутое в рамках дома, несколько раз переходившего из рук в руки на протяжении этого времени. Периоды, когда происходит тот или иной эпизод, обозначены симметрично расставленными по подиуму, покрытому искусственным газоном, буфетными шкафами. Все пять - примерно одного размера, но различаются дизайном в соответствии с модами той или иной эпохи, и на каждом сверху высвечивается дата: 1935, 1945, 1953, 1978, 1993. С самого начала это похоже на кладбище, а когда к финалу клумба, помещенная в центре авансцены, оказывается разрыта, подобно могиле, откуда, вынув памятный камень, будто эксгумировали тело, и яма, пахнущая землей (с 0-го ряда это особенно конкретно ощущается), предстает открытой, незаживающей раной, исходная ассоциация находит буквальной подтверждение.

Мне уже при читке "Камня" вспоминалась "Аркадия" Стоппарда. В постановке Григорьяна-Солодовниковой использован тот же прием, что взят за основу Стоппардом: соединение, совмещение разных временных пластов в многозначной пространственной метафоре, только Стоппард реконструировал таким образом архетип потерянного рая, а Григорьян, отталкиваясь от пьесы Майенбурга, наоборот, погружает персонажей в ад исторической памяти. Соответственно выстраивает Григорьян и действие, не разбивая его на отдельные сценки, как в пьесе,но заставляя актеров переходить из одной эпохи в другую, как переходят от одного к другому предмета мебели. При этом режиссер сознательно жертвует связностью сюжетных линий, и без того довольно запутанных, в пользу целостности визуального образа. Героиня с белой фатой, раскапывающая клумбу-"могилу", напомнила мне перформанс Гали Солодовниковой в Галерее на Солянке, где она в подвенечном платье сидела на земле и перебирала червячков. В спектакле же почти что выжившая из ума старуха в обличье невесты символически погружается в могилу.

Общее стилистическое решение спектакля задает происходящему такую высокую степень условности, что из исторической драмы выходит чуть ли не абсурдистская комедия. Персонажи двигаются как роботы или зомби, в замедленном ритме, обходят сцену-газон по мериметру, а в финальной кульминации вместо того, чтоб рубить топором старинный рояль, фрау Шварцман разламывает, раскалывает о кухонный стол дешевый синтезатор, сам же топор смотрится как предмет театральной бутафории. Уходя от социальной конкретики и критики в область искусства философского, анализирующего скорее саму природу времени и истории, нежели связи между отдельными событиями, "Камень" Григорьяна одновременно - еще и остроумная ироническая рефлексия не столько над историческим опытом Германии, сколько над традициями, а я бы сказал - над пошлыми штампами, сложившимися за десятилетия в его осмыслении, над клише антинацистских драм с их узким набором запрограммированных конфликтов, типажей, сюжетных мотивов.
маски

"17 девушек" реж. Дэльфин Кулин, Мюриэль Кулин, 2011

Фильм уже был на "днях франкофонии" и по фестивальным меркам ничего в нем особенного нет, но для телевизионного формата он не очень привычен, по стандартам новорусской православной духовности тем паче. Лицеистка подросткового возраста забеременела, а вслед за ней решили сознательно сделать то же самое еще полтора десятка ее подружек. Причем одной даже пришлось заплатить парню 50 евро, чтоб он ее "осеменил" - да и то безуспешно, так что о своей беременности она подружкам врет. Педсовет постановил исключить "зачинщицу" и идейную вдохновительницу "протеста" Камиллу, хотя ситуация чисто юридически забавная - девушки "бунтуют" против взрослых и навязанных ими установок, а по закону их даже невозможно обязать сделать аборт и собственным телом они вольны распоряжаться как угодно. На сторонний взгляд уместно сомнение: было бы ради чего "бунтовать"... Но в художественной традиции, сложившейся веками и особенно в последние лет пятьдесят-семьдесят, прежде всего в франкоязычной Европе, всякий "бунт" прекрасен уже сам по себе, тем более детей против родителей, учеников против учителей и т.д. Неважно, что счастья это никому не принесло и никого не освободило, а "дерьмовый мир", которым были так недовольны "бунтарки", пожелавшие забеременеть, чтобы изменить его, остался как и был, а вернее, стал с появлением на свет пятнадцати ублюдков (одна беременность оказалась инсценировкой и еще один ребенок умер) еще более дерьмовым.