November 7th, 2013

маски

"Гоголь. Ближайший" реж. Наталья Бондарчук

До таких духовных высот Бондарчучка не поднималась даже в "Пушкине", где всего-то навсего истинно русский православно-монархический поэт погибал жертвой совместного заговора иноверцев, инородцев и содомитов:

http://users.livejournal.com/_arlekin_/817564.html?nc=9#comments

Гоголь, бери выше (и "ближе"), общается уже напрямую с Богом, как, впрочем, и все остальные герои, которых сыграли по большей частью представители многочисленного бурляевского выводка, а также примкнувшая к ним Анастасия Заворотнюк - уже одно только последнее обстоятельство демонстрирует всю бездну режиссерского ума и вкуса. На лицо Евгения Редько будто приклеена посмертная маска Гоголя, а поверх нее еще и прилеплены накладные усы - во всяком случае на экране это выглядит именно так. Впрочем, бондарчучье-бурляевский Гоголь и впрямь весь фильм пребывает одной ногой в могиле, а другой на небесах. На каком уровне поданы его отношения с прекрасными (нянями) дамами, лучше в разговоре не касаться, зато при каждом удобном случае и сам Николай Васильевич, и его ближайшие друзья повторяют всуе: "На все воля Божья!" (Православные вообще любят так говорить, пока дело не коснулось корыстных или имперско-идеологических интересов - тогда, не надеясь на Бога, они предпочитают армию и политическую полицию, что во времена Гоголя, что позднее). До Бога, однако, и впрямь далеко, потому в его отсутствие православный литератор и верноподданный государя-императора имеет дело с монахами, старцами и прочими "наставниками". Примечателен отец Матвей, поучающий Гоголя насчет того, что образы во втором томе "Мертвых душ" у него вышли "недостаточно православными", после чего благодарный писатель быстренько разжигает печку, но помогающий ему в этом слуга-украинец (точнее, малоросс, потому что украинцы - это направленная против Великой России выдумка ЦРУ) успевает припрятать за пазуху часть листков рукописи, а просветленный Гоголь будто бы того и не замечает. Центральный же эпизод картины-фрески - посещение Оптиной пустыни и сопровождающие сие паломничество православные чудеса, связанные с исцелением крестьянской девочки. Гоголь с Константином Аксаковым попеременно несут ее на руках с молитвами и цитатами из "Выбранных мест", у девочки гангрена, рана на ноге гноится, даже славянофил Аксаков считает, что доктора бы надо, но боговдохновенный Гоголь уже точно знает, что не надо доктора, достаточно покормить девочку собранной земляникой, а потом чтоб старец оптинский руки на нее наложил, и исцеление гарантировано. Так оно и выходит - гангрены на ноге как не бывало, православная девочка бегает с моментально зажившей, а до того практически сгнившей ногой, и собирает землянику теперь уж для Гоголя. А его самого доктора-убийцы все же уморили, хотя один настоящий врач, в исполнении самого духовного актера современности Мозгового, говорит: надо душу Гоголя отпустить, а не мучить тело врачеванием. Тем не менее выполняющие заграничный заказ жиды-отравители, почти как в случае с Пушкиным, хотя и другими, еще более изуверскими средствами, истязают просветленного и одохотворенного писателя, а он, несчастный, тем временем цитирует про себя собственные "Записки сумасшедшего": "зачем они мучают меня?" Финал, впрочем, как и полагается в православном кинематографе, оптимистический - Гоголь с помощью настоящих (то есть позволяющих пациенту помирать по воле Божьей) докторов и священников отдает концы на радость Наталье Бондарчук и всему русскому народу, аминь: будьте не мертвые, а живые души.
маски

"Мир глазами русских художников": Бакст, Юон, Бродский в аукционном доме МакДугалл

Лхаса и Венеция, морские пляжи и заснеженная глушь - географический разброс действительно широк, но для предстоящих торгов, наверное, общая тематическая шапка - скорее условность. Много художников второго (и далее) ряда типа Суходольского, Виноградова (правда, Сергей Виноградов рисовал дочерей Шаляпина в 1916 году), разных периодов и стилей, от Рериха до Стожарова, явных шедевров при этом не особенно много. Едва ли не самая прекрасная вещь на выставке, по моему субъективному мнению - "Портрет незнакомки" Исаака Бродского (тоже 1916), интереснейшего живописца, более известно по иконическим изображениям Ленина и Сталина, но начинавшего задолго до того, как эти лица стали (во многом именно благодаря ему) ликами, а портреты и натюрморты писавшего всю жизнь и совершенно потрясающие. Неплохой, очень симпатичный осенний пезайжик Юона; "абстрактный портрет" Челищева - позднего периода, с использованием "пасты" (смеси кофейных зерен с песком); и непременный в МакДугалле, но на сей раз скромных размеров Стеллецкий (никак не пойму его преимуществ, вот честное слово); несколько аляповатый по "подсветке" зимний пейзаж с избушкой Саврасова. Крупных размеров полотно Бакста на пляжно-купальную тему, совсем неожиданное по стилистике, напоминающее не то эскиз к реалистическому изображению, не то завершенную картину какого-нибудь советского художника 1960-х годов, изображены, кстати, Дягилев с Нижинским на Лидо, в 1909 году, то есть в самом начале их сотрудничества - жалко, что еще один выставленный на торги предмет, портрет Нижинского кисти Бакста, где танцовщик также изображен в красных плавках на пляже (на экспонируемой картине он весь закутан в белый халат), представлен лишь маленькой фоторепродукцией с оригинала из нью-йоркского музея современного искусства, где я его почему-то не увидел тоже. Два ярких, красочных, того типа, что любимы народом, но и в самом деле хороших портретных полотна Аркадия Пластова, с которым и лично я чувствую определенное сродство в силу известных обстоятельств. Внимание акцентируется на "Ангелах" Леонида Чупятова, чье имя сейчас явно раскручивается как бренд - ангелы, что характерно, здесь ярко-алого, кумачового цвета, что по сегодняшним понятиям просто идеально (синтез коммунистической утопии с православной а ля Петров-Водкин) - по-моему, откровения такого рода переоценивать тоже не стоит, но как исторический факт - занятно.
маски

Типпет, Ламберт, Бридж: "Туманный Альбион" в БЗК, дир. Геннадий Рождественский

Цикл, перенесенный еще из прошлого сезона, в новом был доведен Рождественским до середины, потом вновь прерван, отмененные концерты перенесены, затем перенесены еще раз и допереносились до того, что в итоге Рождественский выступал в пустом (не просто "полупустом", а пустом в буквально смысле) зале консерватории - но какая же, Бог ты мой, красота! Старухи-церберы с железными (это не метафора, отнюдь нет) зубами, которые обычно не дают пройти в партер никому, тут предлагали сами: "садитесь поближе к сцене"; из хоть сколько-нибудь приметных деятелей нашего паноптикума "культурно обделенных" - один только патлатый Илья, которому, видать, совсем некуда было пойти. Все это возродило во мне подростковые впечатления от симфонических концертов в ульяновском Мемцентре, когда Николай Геннадьевич Алексеев (ныне работающий у Темирканова) дирижировал оркестром в присутствии дай Бог полусотни слушателей на многотысячный зал, но с тем же, что и Геннадию Николаевичу присуще, пониманием: музыка звучит ради музыки, а не ради определенного количества праздных уебков. Ощущение My Own Private Idaho сыграло свою роль - такого эмоционального подъема, эйфории, связанной даже не собственно с музыкой, а с обстановкой в целом, я не переживал очень давно.

1-я и 2-я симфонии Типпета, выдвинутого Рождественским в главные герои концертного цикла, разорванного в силу обстоятельств, оставили меня поначалу равнодушными, а 3-я, может и в силу щадящих условий исполнения, но явно не только поэтому, приятно удивила. Двухчастная, но монументальная, без резких контрастов, но динамичная и разноплановая. После первой, более чем получасовой части - такая же по продолжительности вторая, которую сам Рождественский условно разделил еще на три эпизода, во втором и третьем из них солировала сопрано Камерного музыкального театра Татьяна Федотова. Чередование быстрого, медленного и снова быстрого "блюзовых" (при этом атональных) разделов придает второй части симфонии необычайную энергетику, не слишком выпячиваемые цитаты из 9-й симфонии Бетховена (обусловленные, как пояснил Рождественский, тематическим сходством текста Шиллера в бетховенском финале с тем, что поет сопрано у Типпета, насчет близости людей во всем мире и тому подобной хуйни) - все это, и особенно в приближенной к идеалу "формате" исполнения, сыграло свою роль. Широко представленная в партитуре ударная группа, барочные мотивчики, в сочетании с синкопированными ритмами и достаточно жесткой, при всей ее переусложненности, композиционной структурой, удерживали внимание, хотя помимо чисто музыкальных выразительных средств задействованы и дополнительные - в частности, второй дирижер, параллельно с основным, нечетным размером, задающий четный.

Второе отделение оказалось проще, легче, мелодичнее - и чуть скучнее, хотя все равно состояло из произведений, которых я никогда раньше не слышал. "Рио-Гранде" - кантата Константа Ламберта "Рио-Гранде" для солирующего фортепиано, сопрано и хора (за роялем, конечно же, сидела Постникова) - академическими средствами освоенный джазовый формат, в духе рапсодии Гершвина и вскоре, в 1927-м, после нее написанная, чуть менее эффектный, но очень похожий вариант, сопровождавшийся увлекательным рассказом Рождественского о том, что Рио-Гранде португальце изначально назвали озеро, которое приняли за устье реки, и потом топоним прижился несмотря на несоответствие географическим реалиям - в музыкальном же плане обычная, но очень энергичная музыка. Симфоническая поэма Фрэнка Бриджа "Изабелла" (1907) - программное сочинение, отсылающее к поэме Китса, написанной, в свою очередь, по очень известной и хорошо мне памятной новелле из"Декамерона", где флорентийская девушка хранит голову своего убитого ее братьями возлюбленного в горшке с кустом базилика, вещица приторно-мелодичная, но приятная для уха, равно как и последовавшее за ней идилическая, однако и бодрая вместе с тем "История моего сердца" (1915) того же Бриджа по мотивам поэмы Ричарда Джеффриса. Чем Рождественский на исходе третьего часа концерта посчитал невозможным ограничиться и уже вне программы исполнил в собственной оркестровке изящную стилизацию Бриджа "Русский вальс", изначально написанную молодым композитором для фортепианного трио.