October 11th, 2013

маски

"Коварство и любовь" Ф.Шиллера, МДТ, реж. Лев Додин

За какие же, Господи, заслуги и достижения счастье мне такое выпало - оказаться на спектакле в присутствии высоких особ, чтоб и по переулку не пройти, и внутри не сесть, и начала едва дождаться - к особам же и отношение особое, пока изволят прибыть, пока отдохнут, так три четверти часа и промелькнет невзначай. Ждали чуть ли не Медведева, но обошлось Медведицей в сопровождении Мединского, Толстого и еще нескольких печальников земли русской пожиже статусом - они ведь днями теперь заседают про духовность, вот и решили вечерком культурно расслабиться. Впрочем, я сам неделю назад сдуру отказался от приглашения на второй спектакль, решив пойти на третий, последний, в результате потерял место, корячился в бельэтаже на ступеньке, и если б ждал многого, совсем бы огорчился. Но тут и случай такой - посмотрел, галочку поставил, а присутствие высоких гостей даже какой-то дополнительный колорит придавало убожеству происходящего.

В пьесе позапозапрошлого века - и то характеры сложнее, у Додина все прямо и плоско, ни Президент, ни Леди Мильфорд не способны на раскаяние, хотя бы запоздалое. Любовники гибнут, государство торжествует. Что погубило Фердинанда и Луизу именно государство, и конкретно герцог (персонаж вообще внесценический), а не только отдельные честолюбивые выскочки Президент и Вурм - главная "фишка" додинской постановки, и будь она реализована не настолько в лоб, может, получилось бы интересно. Но я так и не понял, чего в спектакле Додина больше - дурной наивности или тупого прикола. Единственная, кому удается кое-как балансировать между драмой и водевилем - Ксения Раппопорт в роли леди Мильфорд, для нее и придумано больше, чем для остальных, какие-то тоже жалкие, но занятные хореографические движения, при том что прыгает она в основном по столам, которые подносят и расставляют на протяжении всего действия ребята в белых костюмах и с рациями в ушах - не то официанты, не то секьюрити (у Президента, кстати, тоже микрофон пришпилен к воротнику, в него он отдает распоряжения). Столы вообще служат основным элементом сценографии, большая часть мизансцен разыгрывается либа на них, либо за ними, и любовные объяснения, и ссоры: какая все же универсальная вещь - стол. Постепенно настольные игры превращаются в застольные, вплоть до отравления, а ритм действия замедляется, первые сцены следуют внахлест, персонажи не уходят со сцены, а присутствуют в эпизодах, где их быть не должно и не может, и не просто присутствуют, а живо реагируют на происходящее, но под конец начинается торможение, с паузами, с надрывом. А к финалу сцена со столами, покрытыми скатертями, и горящими свечами напоминает ресторанный зал - ну это как раз правильно: чего изволите? кушать подано!

Чем серьезнее лица у актеров (особенно у Елизаветы Боярской, но это как всегда; а Данила Козловский за каких-то пять лет успел блеснуть, заматереть и теперь столь же стремительно выходит в тираж, его работа здесь - почти что халтура; ну и вечно плаксивая Шестакова в крошечной и совершенно бессмысленной роли матери Луизы), тем смешнее выглядят со стороны натужно изображаемые ими страсти. Случился, правда, момент смеха и иного рода - когда Фердинанд-Козловский, выясняя отношения с отцом, пафосно выкрикнул: "Я всем расскажу, как в этой стране становятся президентами!" - но в гамлетовскую мышеловку прошедшая на КВНвском уровне блестяще и встреченная овациями прогрессивной общественности реприза не перетекла, ни Медведица, ни Мединский из вип-ложи в порыве внезапного прозрения не выбросились, наоборот, чинно досмотрели представление, вместе со всеми потом похлопали.
маски

"Великая красота" реж. Паоло Соррентино в "35 мм"

Фильм настолько чудесный, что не хотелось из зала выходить, тем более, что к началу я опоздал (проклятая Медведиха) - а ведь подозревал, что увижу очередной туристический проспект, разве что чуть более аутентичный и менее вульгарный, чем "Римские приключения" Вуди Аллена. Но "Великая красота" - не путеводитель, а поэма, пусть не великая, а всего лишь трогательная и местами смешная. Фильм, несомненно, вызывает в памяти картины Феллини, в меньшей степени Висконти, в большей - Этторе Сколы, но для современного итальянского кино эта ироническая ностальгия, лишенная как агрессивного пафоса, так и сопливой сентиментальности - явление вполне оригинальное. Свободная форма и ясность мысли, юмор и лирика, изысканное, но не слишком претенциозное изображение, плоть и невидимые силы - всему тут есть место. Нет линейного сюжета, эпизоды соединяются в целое образом главного героя. 40 лет назад Джеп Гамбарделла написал роман "Человеческий аппарат", прославивший его на годы вперед. Потом он не выпускал книг, а пробавлялся журналистикой, более чем успешно, впрочем. В старости он еще бодр, популярен, благополучен в материальном отношении, на свой лад привлекателен как мужчина, но по-прежнему ищет "великую красоту", а находит лишь обыкновенную пустоту. Красоты при этом немало и вокруг - чего стоит только терраса с видом на Колизей, где устраиваются вечеринки, пиздят богемные интеллектуалы разной степени левизны, пьют вино и пляшут "паровозиком", а сколько еще в Риме прекрасных мест, но Соррентино не приклеивает им туристических ярлыков, город здесь - фон, значимый, эффектный, но герой - человек. И не только Джеп, но и множество других персонажей, занимающих в его жизни более или меньшее место, от домработницы-филиппинки до 104-летней монахини, у которой редакторша-карлица поручила взять интервью и в ее честь устраивается очередной прием на уже описанной террасе. А еще недавно умершая важнейшая в жизни Деппа возлюбленная, когда-то бросившая его, вышедшая замуж за другого; и новая знакомая, 40-летняя стриптизерша, дочка старого товарища. Отдельный мотив картины - современное искусство, с которым герой, светский лев и журналист, сталкивается постоянно: тут и шарлатанка-перформансистка, бьющаяся головой о старинную стену, предусмотрительно подкладывая поролон, и девочка-подросток, мечтающая стать ветеринаром, но вынужденная по воле родителей разбрызгивать публично краски на огромный холст, к огромной, впрочем, семейной выгоде. Еще одна сквозная линия образов - животные, то появится вдруг жираф, которого, оказывается, готовят к фокусу с исчезновением, то стая перелетных фламинго присядет передохнуть все на ту же террасу, во сне ли являются герою жираф и фламинго, наяву ли, неизвестно. А Фанни Ардан, неожиданно мелькнувшая в ночи и пропавшая - приснилась, припомнилась из прошлого, или действительно встретилась герою случайно? Из полуфантастических-полуреальных встреч, знакомств, воспоминаний, сновидений и складывается фильм-поэма. Есть место и сарказму - сатире на марксистов-леваков (давняя знакомая героя считает себя прогрессивной писательницей, потому что на деньги партии, руководимой любовником, издала 11 романов), на выродившихся, но не утративших гонора аристократов, играющих роль "свадебных генералов" по фиксированной таксе, но не способных отказаться от родовых предрассудков, а также на официальную церковь (кардинал, слывущий знатным экзорцистом, только и говорит, что о кулинарии), хотя образ 104-летней монахини, не лишенный иронии (смешон, правда, в большей степени ее секретарь, чем сама старуха), все-таки привносит в картину ноту не только лирическую, но и религиозно-философскую тему. Бабка приехала в Рим, чтоб вскарабкаться пешком по святой лестнице и получить отпущение грехов - какие уж там грехи у монахини, десятилетиями питавшейся одними кореньями? У героя фильма, наверное, грехов больше, но и вспомнить ему есть о чем. Ирония и ностальгия в "Великой красоте" сосуществуют, но ностальгия, мне показалось, преобладает - все-таки Соррентино показывает мир уходящий, практически уже утраченный.