October 10th, 2013

маски

"Три дня в аду" П.Пряжко в Театре Наций, реж. Дмитрий Волкострелов

Два спектакля, "Сказка о том, что мы может, а чего НЕТ" и "Три дня в аду" поставлены разными режиссерами, в разных театрах и по текстам разных авторов, объединяют их номинально только художник-сценограф и художник по костюмам, Ксения Перетрухина и Алексей Лобанов. Тем не менее их по мгновенно сложившейся традиции принято рассматривать вместе. Я об этом еще не знал, когда шел в МХТ на "Сказку", потому что видел ее на одном из первых публичных прогонов:

http://users.livejournal.com/_arlekin_/2576526.html

А на "Три дня" припозднился, и теперь уже волей-неволей вслед за всем прогрессивным человечеством вижу сходство между двумя постановками, хотя различий, по-моему, больше. "Сказка", при всей своей необычайности - яркое зрелище, от которого может снести крышу даже у ко многому готового человека, тогда как "Три дня" - инсталляция, перформанс, назовите хотя бы и спектаклем, но придуманы они с расчетом на рассудочное, спокойное, холодное восприятие, и никто меня не переубедит, будто эта вещь способна взволновать эмоционально - понятно, что это не оценочная характеристика, но все-таки значимая. Придумано это произведение тем не менее небезынтересно, на самом деле, пускай все эти придумки легко поддаются пересказу и потому достаточно почитать подробно, у разных авторов о том, что они увидели - и в принципе, можно самому не смотреть ("Сказку" надо видеть обязательно - я никогда не прибегаю к понятиям "надо" и "обязательно", чтоб не походить на сумасшедшего профессора, но в данном случае действительно "надо" и "обязательно").

Вкратце так примерно: зрителей распределяют по трем брезентовым палаткам, где кроме сидячих мест, нормальных комфортных стульев вместо ожидаемых лавок, есть еще "декорация" - минимальная меблировка в виде мойки, столика с совсем убогой утварью, а под конец притаскивают и рассыпают мешок картошки; участвуют в представлении двое актеров, Александр Усердин и Павел Чинарев, но они лишь ходят вдоль палаток туда-сюда, иногда заглядывают внутрь и присаживаются, а весь текст звучит на фонограмме, озвученный множеством, в том числе узнаваемых, актерских голосов (режиссер аудиозаписи - Александр Вартанов), только под конец вслух проговаривается, что ЛТП - это пять палаток в лесу, брезентовых, неотапливаемых, для алкоголиков и тунеядцев, которых государство не собирается обогревать, и когда на улице минус десять, то и внутри минус десять. Время от времени по брезентовым крышам трех (не пяти, как в тексте) палаток барабанят капли воды. А еще, что мне в описаниях спектакля не встречалось, напротив палаток весит во всю длину площадки белый экран, загибаясь на пол, с помощью которого создаются цветовые инсталляции а ля Джеймс Таррелл. Этот экран и условность его подсветки настолько явно контрастируют с прочей обстановкой, что ему явно уделяется в общем решении спектакля важная функция.

Как ни странно, в отличие от "Солдата" или "Я свободен", в "Трех днях" у Пряжко и Волкострелова просматривается вполне конкретный герой, пусть не воплощенный буквально, и, пусть лишенный традиционной фабулы, сюжет. Три дня перед отправкой Димы в ЛТП - это жизнь не только самого Димы, но и его многочисленной родни, знакомых, случайных окружающих. Жизнь такая, что цивилизованный человек жизнью бы не назвал, то есть с одной стороны - обычная: нужны деньги, которых не хвататет, за все плати, зарабатывай; с другой - беспросветная нищета, дикость, грубость, грязь, вонь и тотальная зависимость от государства, надзирающего прямо или косвенного за каждым шагом индивида, за каждым звонком по мобильнику, за каждым кликом в интернете, за каждым прикосновением к чему-либо (в полупринудительном порядке собираются отпечатки пальцев). С описаниями, впрочем, все равно получается сплошной "расемон": одни расслышали в перебивающих друг друга монологах выпады против "гомосеков" (хотя в тексте употребляется слово "голубые", и можно было бы еще подумать, что актеры всякий раз говорят по-разному, но текст-то на фонограмму записан, а она одна и та же постоянно используется), другие еще что-то, почти все отзывы сводятся к тому, что представленный в спектакле "ад" - скудная социально-бытовая, не предлагающая богатого выбора белорусская повседневность.

Реалии современной Белоруссии, однако, кажутся лишь слегка утрированной картиной нынешней российской действительности: цены с большим числом нулей, конечно, слегка царапают слух (курс белорусского рубля к российскому на момент действия - 250:1, и упоминается, что еще недавно был меньше 200 за рубль РФ), но в остальном - все то же самое. Это очень интересно, поскольку Пряжко неизменно называют "белорусским драматургом" - потому что живет в Белоруссии. А Михаил Шишкин живет в Швейцарии - ему, однозначно, повезло больше чем Пряжко и нам всем вместе взятым, но швейцарским прозаиком его тем не менее не называет никто. Тексты Пряжко мы знаем не в переводе с белорусского, но дело даже не в языке, а в реалиях, из которых они вырастают. Реалии эти по внешним признакам белорусские, если цепляться за денежные знаки или номера маршрутов общественного транспорта, подробнейше перечисленные, однако нищая и затюканная со всем сторон Беларусь географически, исторически и культурно - часть европейской цивилизации, в отличие от России. А Пряжко упирается именно в это "отличие", что особенно наглядно проявилось в "Поле", но и в остальных текстах не в меньшей степени. И "Три дня в аду", как все остальные его сочинения - не просто русскоязычная, но и в любых смыслах российская драматургия (если угодно - литература, а я бы не побоялся сказать - поэзия), рассчитанная на восприятие здесь, а не там - ни разу, кстати, не слышал о постановках Пряжко на родине.

С другой стороны, "адом" жизнь, изображаемая в пьесах Пряжко, может показаться только благополучной просвещенной публике модных театров, которая даже за спектакль без сюжета и без актеров способна и готова заплатить по 500 рублей (сам видел такие билеты по номиналу на "Трех днях"), при том что прототипам персонажей пьесы этих денег хватило бы даже не на три дня, а не неделю привычного существования. В этом еще одна особенность художественного мира Пряжко. Несколько лет назад на обсуждении после читки самого известного, наверное, на текущий момент его текста "Жизнь удалась" в рамках "Любимовки" Лена Груева пыталась, вполне логично, применить к действующим лицам пьесы, более традиционной по структуре, чем последующие "Солдат", "Я свободен" и "Три дня в аду", более или менее традиционные критерии моральных оценок, чем вызвала у Пряжко почти истерическое отторжение, при абсолютно лояльном отношении критика непосредственно к пьесе и лично к автору - Пряжко, обычно такой тихий, неожиданно пылко стал доказывать, что, дескать, со стороны персонажи "Жизнь удалась" представляются неудачниками и чуть ли дегенератами, а они, по собственным меркам, нормальные, и жизнь у них, по их, опять же, меркам, нормальная, и "удалась" она, в их системе координат, без иронических кавычек. У них жизнь удалась, потому что все, способное ужаснуть просвещенную публику, для них и есть жизнь, а другой им не надо - когда Пряжко говорит об этом не посредством своих пьес, а открытым текстом, даже тогда ему не верят, а он не лукавит. У героя "Трех дней в аду" тоже "жизнь удалась". Зрители, которые, как в турпоход, как на сафари или в зоопарк, пришли на нее посмотреть, точнее, подсмотреть и подслушать, думают иначе - но не герои, а правильнее сказать, герои Пряжко вообще не думают. "Ад" - это их жизнь снаружи, увиденная, услышанная из брезентовой палатки. Также и унюханная, и даже продегустированная на вкус - на выходе из палаток предлагается поесть свежеподжаренной на сковородках картошки.

Многие напрасно отказываются - картошка на самом деле вкусная. В спектакле-инсталляции задействованы, таким образом, практически все органы чувств. В "Сказке" Гацалова публику не кормят, зато вместо вкусовых рецептеров давят на осязательные - по ходу действия жара ощутимо сменяется на искусственный холод от кондиционеров. Но различаются "Сказка" и "Три дня" не столько количеством и характером "каналов" воздействия, сколько результатом: "Сказка" вынуждает подключаться и соучаствовать, а "Три дня" оставляют наблюдать и размышлять; спектакль Гацалова - о том, что мы можем, спектакль Волкострелова - о том, чего НЕТ.
маски

"Хочу как Бриджет" реж. Агнес Обадия; "Это я, это я" реж. Сатоши Мики в "35 мм"

На "Хочу как Бриджет" я уже приходил днями раньше ввечеру, но сеанс отменили - не нашлось желающих смотреть. Пока не выключили проектор, я глянул несколько минут этой галиматьи и никого не осудил бы за отсутствие интереса к данному опусу. В оригинале, понятно, и близко нет Бриджет, героиню зовут Жозефина, так и фильм называется, а представляет он собой франкоязычную малобюджетную версию не столько "Дневника Бриджет Джонс", сколько "Секса в большом городе", точнее, микс из того, другого, третьего, четвертого... Кучка разномастных подруг и примкнувший к ним чернокожий гей, все в возрасте, дают советы 28-летней Жозефине, проживающей вдвоем с котом по имени Брэд Питт. А она не находит ничего лучше, как озаботиться наличием фиктивного жениха для имиджа. И сюжет несвежий, а уж на экран вовсе без слез не взглянешь. Так что вторую попытку я предпринимать не стал.

Но лучше бы пошел еще раз на эту несчастную "Жозефину", которая "как Бриджет", чем на японскую поеботину. "Это я, это я" - что-то вроде подросткового варианта "Такешиз", смахивает одновременно и на советские фильмы для детей вроде "Приключений Электроника", и на картины из разряда "Двойная жизнь Вероники" или "Синекдоха, Нью-Йорк", но по-японски длинная, путая, бестолковая шняга. Юноша Хитоши, продавец из отдела бытовой электроники, случайно подбирает в фастфудовском заведении мобильник соседа по столу, звонит матери владельца и притворяется ее сыном, чтоб получить деньги. После этого герой становится двойником того, за кого себя выдал, а потом и "тройником", и так далее в прогрессии. У "двойников" не совсем одинаковая внешность, разный темперамент, но почему-то они считают себя проявлением одной сущности, сначала, пока их трое, дружат, а потом, когда процесс "умножения" набирает обороты, принимаются друг дружку убивать, "удалять". Все это с присущей азиатам кровищей, поножовщиной, расчлененкой (не в корейских масштабах, но все-таки) - пока Хитоши не принесет обратно чужой матери чужие деньги, и тогда, спустя два часа после начала фильма, все вернется на круги своя. К хороводу псевдо-двойников прибавляются побочные линии - роман продавца с замужней покупательницей и проблемы с ее ревнивым мужем; бабенку, кстати, тоже убивают, я уже не понял, кто и за что - то ли муж из ревности, то ли кто-нибудь из двойников.