September 18th, 2013

маски

Мендельсон: Концерт для скрипки, Симфония № 2 и др. в КЗЧ, оркестр МГАФ, дир. Юрий Симонов

Если долгие, с насыщенными программами филармонические концерты станут тенденцией сезона - это будет очень здорово, а то в предыдущие годы тенденции намечались совсем другие: то сыграют какую-нибудь масштабную вещь, но в одном отделении - и до свидания, то два концерта подряд с наполовину пересекающимися программами сделают... А три часа с оркестром Симонова и музыкой Мендельсона мне затянутыми не показались, в отличие от "туманно-альбионского" вечера Рождественского накануне - несмотря на ужасное мое состояние в связи с жестокой простудой, усугубленное отчасти (но не без побочной приятности) импровизированным походом на пре-пати мюзикла "Граф Орлов", куда неожиданно позвал наш дорогой друг - тезка, частичный соплеменник и почти единоверец (но с небескорыстным уклоном в православие) композитора, чьи сочинения играли в КЗЧ.

Я вообще оркестр МГАФ люблю и считаю, что у него с пиаром только хуже, а во многих других отношениях - куда лучше, чем у коллективов, которые вечно на слуху
и не вылезают из телевизора. Увертюра "Гебриды, или Фингалова пещера", а тем более скрипичный концерт Мендельсона - заезженные концертные шлягеры, "Пещеры" тоже не так давно кто-то играл, Плетнев, что ли, а концерт - мало того, что недавно, так еще и с той же солисткой, правда, с другим оркестром - Михаил Юровский:

http://users.livejournal.com/_arlekin_/2496478.html

Почему-то японская скрипачка, в прошлый раз меня совершенно восхитившая, сейчас показалась лишь прилежной ученицей, сделавшей все точно, но без вдохновения, без глубокой мысли - пришлось даже проверять, та ли самая, но вроде бы она, Саяка Сёдзи. При том что оркестр под управлением Симонова звучал не просто хорошо, ровно, а замечательно, и в "Фингаловой пещере", несмотря на ее навязчивый, прилипчивый, приторный мотивчик, тоже произвел самое лучшее впечатление. Но главное случилось во втором отделении.

2-я симфония-кантата Мендельсона - вещь масштабная, построенная на явных аналогиях с ненавистной мне Девятой симфонией Бетховена, но лишенной всего того, чем Девятая приводит меня в бешенство. Подзаголовок симфонии - "Хвалебная песнь", или "Хвалебный гимн", но "песнь", "гимн" - как-то вычурно, пафосно, точнее было бы - просто "песня". У Мендельсона почти нет эпизодов помпезных или надрывно-драматичных, зато много лирических, напевных, меланхоличных моментов, но неизменно преисполненных сладкозвучия, а там, где пафос все же пробивается, он, не в пример бетховенскому, не напористый, не тоталитарный, обращенный не столько во внешний мир с некимпризывом, сколько внутрь души, личный, субъективный, приближающийся к созерцательности. Следующие без перерыва три первые части сменяются финальной кантатой, в исполнении которой поучаствовал свешниковский хор и солисты, от коих, впрочем, особенно выдающегося вокала не требовалось (партии небольшие и опять-таки по форме напоминают лирические песни), а хор мог быть чуть собраннее, не опаздывать за дирижером. Но все равно работа, проделанная Симоновым над партитурой, оказалась вполне результативной.

Не надо было только после симфонии-кантаты играть отрывки из "Сна в летнюю ночь": Симонов выбрал "Ноктюрн", "Скерцо" и, конечно "Марш" - не потому, что много и слишком, просто после монументального сочинения они казались довеском, к тому же часть публики на аплодисментах разошлась и к бису остались только самые тонкие ценители прекрасного - то есть старухи, которых дома даже голодная кошка не ждет, и не знаю уж, с какими чувствами, но свадебному маршу они хлопали прямо в так со всей дури, чуть ли не подпевая. Хотя как раз марш оркестр сыграл успешно, а вот в "Скерцо" ему не хватило той самой "полетности", о которой днем раньше как о самой характерной черте данной музыкальной формы в БЗК говорил Рождественский, квалифицируя эту часть из "Сна в летнюю ночь" Мендельсона (наряду с 3-ей частью 6-й симфонии Шостаковича, хотя тут я не совсем уловил, что Г.Н. имеет в виду) как об "эталонном" скерцо - у Симонова получилось несколько тяжеловато, еще и поэтому на 2-й симфонии ему следовало остановиться, завершить и без того успешное выступление.
маски

Павел Санаев "Хроники Раздолбая"

"Раздолбай" не стоил бы разговора, если б не "Плинтус". Там Санаев через собственный опыт описал, сам того не сознавая в полной мере (а может и совсем не сознавая), универсальный способ существования и выживания в русском аду - не больше и не меньше. А в "Раздолбае" он вдруг и говорит: да не, нормально же все было, не без перекосов, но жить можно, чуть где-то потерпеть, чем-то пожертвовать, зато всем доставалось по куску гарантированно, пока не поломали, не порушили, не лишили опоры - теперь надо восстанавливать, а иначе никак, только через веру православную воспрянет "великая Русь", с КПСС тоже жили-не тужили, а с РПЦ того лучше будет.

При успехе, который имел "Плинтус", любого качества следующая книжка не могла не разочаровать. Но дело не в том, что "Раздолбай" хуже, и не в том, что он другой - он, понятно, и другой, и хуже, но это ладно, хрен бы с ним. Дело в том, что "Похороните меня за плинтусом", на первый взгляд лишь обрывки воспоминаний, выстроенный в свободной форме - прежде всего, стремился к тому автор или нет, высокого класса литература:

http://users.livejournal.com/_arlekin_/1118597.html?nc=22

"Хроники Раздолбая" - вообще не литература, даже не чтиво, потому что читать это невозможно. Пытаясь добить хотя бы первый том долгожданной "эпопеи", спрашивал безумную фею, которая раньше успела ознакомиться, смогла ли она до конца домучить книжку - говорит, еле-еле, но осилила. Наш дорогой друг Феликс высказался о "Раздолбае" определеннее: "эти божественные голоса, диалоги с высшим разумом - словно писал другой человек и в пьяном угаре". Полагаю, однако, Санаев знал, что делал, когда сочинял свою православно-фашистскую с интеллигентским душком белиберду, и не уверен только, что омерзительнее: верить в подобную хуйню истово - или действовать с расчетом по-быстрому нажиться и отвалить, как сейчас все делают и что в своей книжке Санаев так решительно осуждает (и все, кто так делают, тоже публично, очень громко осуждают, разумеется).

Для немаленького объема текста Санаеву хватает очень узкого набора персонажей-типажей. Это главный герой, которого сочинитель для пущей обобщенности образа обделил именем, его мать и отчим (каковое обстоятельство отчасти роднит Раздолбая с предшественником из "Плинтуса"), еще несколько лиц сквозных, несколько эпизодических - вот и все. Основная интрига завязывается в связи с поездкой героя в Юрмалу, подаренную родителями на день рождения. Там он знакомится, во-первых, со скрипачом Мишей, а во-вторых, с пианисткой Дианой. В Диану он влюбляется, а Миша оказывается православным. Но еще по дороге Раздолбаю встречаются два приятеля-"мажора" Мартин и Валера, "дикие короли", сиречь "номенклатурные" сынки, оперирующие эпитетом "номенклатурный" по любому случаю. Поскольку историческим фоном для "романа воспитания" Санаеву служат события конца 1980-начала 1990-х, то типажи определяются именно этим обстоятельством. Валера в дальнейшем подается за границу, в Германию, расчитывая на работу в "Дойче-банке". Мартин делает "бизнес" в "новой" России. Отваливает и православный Миша, получивший после конкурса ангажемент в Италии. И Диана - уезжает с родителями в Англию к родственникам. Настроение, короче говоря, "чемоданное" у большинства действующих лиц истории. А между тем автор настроен весьма патриотичо, и более чем. Вот это любопытно.

Если разделить "эпопею" на "портрет героя" и "портрет эпохи", то в отношении второго аспекта Санаев поступает как уличный жулик. Самое начало 1990-х, конечно, время специфическое (как и любое другое - нынешнее, что ли, обыкновенное?), но "Хроники Раздолбая" в этом смысле - топорно сработанная фальшивка, которая не могла бы появиться в 90-е за явной неправдой описанного, но востребована именно сейчас, не зря Санаев так долго ее высиживал. Своего рода "Духлесс" и тому подобные убого беллетризованные агитпамфлеты, только оглядывающаяся назад, ретроспективная сатира. Возможно, читателя моложе 25 лет нарисованные Санаевым карикатуры смогут не только позабавить, но и убедить, в них есть и кое-что справедливое, точное - что позволяет считать автора не просто бездарью, но и подонком. Перетасовывая задним числом старые клише, Санаев состряпал ровно то, что сегодня требуется православному гитлерюгенду для воспитания в нем "единственно верного" взгляда на новейшую историю: на "развал великой страны", на "торжество бездуховности", на "ограбление народа" и проч. Приличные, кое-как устроенные, встроенные в социум граждане СССР оказались "лещами" и "карпами", при слиянии "соленой" капиталистической "воды" с "пресной" местной (аналогии из речевого обихода будущего дойче-банкира Валеры), а в новых природных и погодных условиях хорошо почувствовали себя хищники-"барракуды". Из своей псевдодостоевской полифонии Санаев всего лишь выводит мораль - мораль маленькую, удобопонятную, ходовой товар на нынешнем рынке "русской духовности" - позволяющую загонять расшалившихся "подлещиков" обратно в их пресноводное болотце, где им, конечно же, самое место, где им, несомненно, будет комфортнее, чем в дико соленом свободном океане. Сам же Санаев, по всей видимости, принадлежит к породе номенклатурных рыбок-паразитов, приспособленных к выживанию в водоеме с любой скоростью течения и процентом содержания солей, хоть в Мертвом море, а от слияния пресной и соленой вод он вряд ли больше потерял, чем выиграл. Зато его опус помогает понять, что имеет в виду, например, единомышленник и коллега Санаева по литературному и кинематографическому одновременно цеху Тихон (Шевкунов), когда заявляет, что в советские 70-е жизнь была чище, чем нынче.

Что касается собственно героя - тут Санаев поступил более хитро, точнее, думает, что хитро поступил (теперь, наверное, считает себя номенклатурным писателем, диким королем, уверен, что сам Бог шепчет ему в уши, отчего хлопает себя по ляжкам и приговаривает "ай да Пашка, ай да сукин сын"): он своего Раздолбая проводит через "искушения", предложенные эпохой, но позволяет ему все-таки не мутировать, а лишь слегка запачкаться, чтоб можно было после отмыть. Что вся эта псевдо-достоевщина (при том что "Плинтус" в чем-то приближался именно к Достоевскому, его типу мышления, его литературному опыту, и кстати, доказательством наличия у Раздолбая художественного дара служит поначалу нарисованный им карандашный портрет Достоевского - пасынок, предъявив его, растет в глазах отчима дяди Володи) - игра в поддавки, настолько ясно с первых страниц, что невозможно относиться к ней всерьез. Уже в поезде на Ригу будущие друзья, а пока еще случайные попутчики, предлагают герою в порядке салонной игры "этические дилеммы". Суть "этических дилемм" сводится к вопросу: зачем удерживаться от маленького зла, если знаешь, что способен совершить большое? И далее "дилеммы" составляют основное содержание книжки. У православного скрипача Миши герой научился разрешать их с помощью "внутреннего голоса", под которым он сам, вслед за Мишей, понимает "глас божий". Возникновению мотива "этических дилемм" предшествует появление попика на Рижском вокзале, которого Раздолбай, читающий в тот момент "Спид-инфо", как будто бы "оскорбляет" в его "чувствах верующих", при том что, если разобраться в описанной ситуации объективно, герой никого не трогал, сидел себе с газеткой, а попик сам до него доебался. Но еще раньше, упоминается между делом, в далеком детстве мама и бабушка Раздолбая крестили - полутайно, почти как Путина, что последнему не помешало впоследствии тридцать лет прожить невенчанным с женой и развестить аккурат незадолго до им же учрежденного праздника в честь Петра и Февронии, зато немало, надо думать, поспособствовало его становлению в качестве богоизбранного национального лидера Великой России; санаевскому Раздолбаю крещение помогло не так явно, но все-таки и "голос Бога" услыхал и он, и своему герою позволил расслышать.

В общем, бесконечные внутренние диалоги Раздолбая с как бы "богом" и есть тот композиционный стержень, на который Санаев нанизывает нехитрый сюжет. Структура по сути пелевинская, налицо все основные ее элементы: есть заплутавший неофит - и есть конкурирующие гуру, предлагающие новообращенному лоху на выбор объяснительные модели реальности, причащающие его таким образом к тайнам бытия - только для Пелевина эта структура прежде всего формальная условность (за исключением последней книжки про Бэтмена, почти такой же гнусной, как санаевская про Раздолблая), а для Санаева - основное содержание. Валера и особенно пародийно-демоничный Мартин, выступающий аналогом уайльдовского лорда Генри (в какой-то момент героя романа сравнивают с Дорианом Греем), отвращают Раздолбая от "веры", прививают "цинизм", демонстрируют преимущества "хищничества", и Раздолбай постоянно поддается, но тут же одергивает себя способом, внушенным православным скрипачом Мишей (фамилия и отчество потомственного музыканта в романе не упоминается из соображений политкорректности, очевидно). Самое смешное, что с "богом" Раздолбай беседует по поводу вполне конкретных, мелочных вещей. В основном его интересует дивная Диана, и следуя указанием "гласа божьего", они-таки теряют девственность одновременно - после чего Диана уже с совсем спокойной совестью и отправляется на ПМЖ в Лондон.

Но ладно бы речь шла о герое, чья любовь или хотя бы сексуальные устремления заслуживали пусть не метафизического, но хотя бы психологического интереса. Раздолбай заключает с Мартином пари на то, что он дорастет до статуса, когда сможет снимать "коней" (то бишь модельных шлюшек), и обстоятельства этого спора приобретают уже откровенно фантасмагорический, мистический - правда, с карнавальным привкусом - контекст. Начиная с того, что заключается пари на вечеринке, стилизованной под бал Воланда и булгаковскую Москву 1920-х годов, заканчивая появлением вскоре у Раздолбая на дому юриста Сергея Вадимовича с "корочками" полковника МВД и расписанным на несколько листов договором, придающих пьяному спору строгий юридический статус. Согласно договора, срок, в который должен уложиться Раздолбай, составляет 20 лет, и истекает, стало быть, в 2012 году - к этому времени герой должен окончательно определиться со своим социальным статусом и, попутно, религиозным мировоззрением. Внутренний голос Бога обещает ему "я тебя не оставлю" и на этом первый том эпопеи заканчивается, а превращение юного Вертера (aka Дориан Грей) в доктора Фауста должно, вероятно, случиться в следующей части, читать которую у меня не осталось ни желания, ни времени, а безвкусица булгаковских аллюзий лишний раз выдает в Санаеве уроженца интеллигентского местечка между "Аэропортом" и "Соколом". К образу Мартина, чтоб не оставалось сомнений в его природе, походя добавляются и такие внешние характеристики, как "полы черного плаща, словно усталые крылья".

Главная проблема "Хроник", если рассматривать их все-таки как повествовательный текст, а не только в качестве вульгарного агитпропа, сводится, конечно, не к стилистике, а к герою, его масштабу. Который попросту неинтересен. Стопроцентный продукт "совка", его социальные представления, его религиозность, его политические взгляды (вплоть до того, что Раздолбай не может представить, как это Латвия вдруг отделится от империи и введет для таких, как он, собственные визы) -
Раздолбай, допустим, на то и "раздолбай", чтоб метаться в пустоте, но этот Раздолбай - всего лишь недоумок, необразованный (что автор подчеркивает на каждом шагу как-то нарочито, настойчиво, не позволяя забыть, что его герой ничего не читал, не смотрел и кроме рок-музыки не слышал, не исключая газет и теленовостей, не говоря уже о кино или поэзии), ничем, кроме шкурных и животных интересов, не увлеченный. Сделано это наверняка сознательно и с таким расчетом, что тем эффектнее будет "духовный рост" подобного человечка - мол, из такого почти скотского состояния - и к вершинам сознательности. На самом деле результат выходит обратный: в возможности какого-либо роста такого придурка не веришь ни одной минуты. А уж тем более, что расти ему придется, согласно вновь утвержденному плану минкульта, по православной линии, так же как тридцатью-сорока годами раньше он рос бы по линии комсомольской, шел бы в передовики, ехал бы на БАМ, поднимал бы целину, выявлял шпионов-вредителей и создавал крепкую семью.

"Хроники Раздолбая" в этом смысле - старомодная советская, я бы сказал, совковая шняга, где марксизм даже не подменяется православием, а новомодные, то есть старейшие, извлеченные из черносотенных закромов православно-фашистские штампы прививаются к совково-коммунячьим, сращиваются с ними, и через этот гибрид маленьким любителям высокой литературы следует критически взирать на несовершенства постСССРовского бытия. Она и языком написана соответствующим - так писали на заказ про доблестных чекистов, выслеживающих западных шпионов, или про готовых пожертвовать жизнью ради "родины" пионеров. На уровне продвинутого местечкового графомана Санаев крутит примитивного героя в вихре времени, создавая для него посильные "трудности". Поскольку до поры героя занимает лишь секс, и вопросы веры для него упираются в Диану (пока не верил, приходилось дрочить или трахать самодельную тряпичную куклу, а уверовал - и выебал почти иностранку, тут любой поверит), а затем, когда мирок относительного интеллигентского благополучия рушится, сексуальные инстинкты уступают еще более примитивным (найти денег, чтоб пожрать), раздолбайское православие кажется столь же смехотворным, и таковым Санаев его выписывает умышленно, это ясно, чтоб противопоставить "настоящей" вере. А под "настоящим", если Санаев все-таки не мелкая гнида (в чем я убежден), а реально больной "православием головного мозга" (по определению, вложенному в уста одного из "демоничных" друзей Раздолбая - явный анахронизм кстати, в начале 90-х никто не мог такого сказать, в голову бы не пришло, формулировочка - из более поздних времен), он понимает, по всей видимости, ту веру, которую его сородичей учили "батюшки" вроде Алекса Меня или Павла Адельгейма. И в самый раз припомнить, как поступают русские с такого сорта "единоверцами". Раздолбайское житие это не спасет, но для Санаева все же лучше оказаться беспринципной сукой, заработать на пропаганде и съебаться от лохов, которые на вид только "лещи" и "карпы", а по природе своего пищеварения - потомственные людоеды, и которых он так удачно потешил своими душеспасительными книжками, куда подальше, пока они относительно сытые и не на всех подряд бросаются.