July 22nd, 2013

маски

"Седьмой спутник" реж. Алексей Герман, Григорий Аронов, 1967

В фильмографии Алексея Германа раздел "режиссер" оказался самым коротким, не считая разве что рубрики "директор фильма", где всего два пункта, но и как актер, и как сценарист Герман-старший оказался плодовитее, чем как постановщик. А я привык думать, что видел все картины Германа, благо, как в том анекдоте, "их и было фыфыри", ну кроме, конечно, последней, "Арканарской резни", а также первой, сделанной в соавторстве. Про "Седьмой спутник" я и узнал только пару лет назад в связи с премьерой нового произведения Геннадия Полоки "Око за око", представляя которое (а с тех пор, кстати, про него и слуху не было, что есть, что нет), Полока кроме прочего сетовал, что собирался взяться за экранизацию книжки Бориса Лавренева еще в 1960-е, но тогда работу отдали другому режиссеру:

http://users.livejournal.com/_arlekin_/2072947.html

Тем "другим" как раз стал в свое время Герман, точнее, "другими" - Герман и Аронов. Их фильм называется, в отличие от опуса Полоки, так же, как литературный первоисточник, и посмотрев его, я могу только удивляться, как Полоке хватило смелости, а точнее, наглости браться за собственную версию. Сам факт такой настойчивости, безусловно, усиливает оправданный читательский интерес к творчеству Лавренева, слегка задвинутого в тень, но в наиболее запоминающихся своих сочинениях, новелле "Сорок первый" и пьесе "Разлом", развивавшего те же мотивы, что и в "Седьмом спутнике" (книжку до сих пор не прочитал, но судя по обеим экранизациям, эту штучка в чем-то посильнее, чем "Доктор Живаго" Пастернака), да и опус Полоки, наверное, мог получиться менее беспомощным, неуместным и скучным, чем вышел по факту, но в любом случае "Седьмой спутник" почти полувековой давности и сегодня смотрится современнее по киноязыку и идеологически острее звучит, чем позапрошлогоднее "Око за око". Во второй половине 1960-х вообще возникла необходимость (и возможность, ненадолго) нового взгляда не столько даже на революцию, ревизии не подвергавшейся, сколько на гражданскую войну. Вернее сказать, не совсем нового, но отчасти выходящего за рамки закостеневшей за несколько десятилетий догматики, возвращающий к относительно диалектическому подходу, характерному для 1920-х годов. Как и "В огне брода нет" Панфилова, "Седьмой спутник" Германа-Аронова обращается к внутренним психологическим противоречиям, связанным с необходимостью выбора "стороны баррикад".

В цетре событий - генерал Адамов, военный юрист и профессор, арестованный вместе с множеством других офицеров и чиновников осенью 1918-го: фильмначинается с упоминания убийств Володарского и Урицкого, с листовки "да здравствует красный террор!" Старый, одинокий и не очень здоровый, Адамов принимает свою судьбу как должное и пытается понять, осмыслить происходящее вокруг. Под арестом он охотно идет на сотрудничество с комендантом, чем навлекает негодование сотоварищей по несчастью, через "не хочу", но выполняет и совсем неприятные обязанности вроде того, что ему приходится зачитывать вслух расстрельные списки. Затем, когда Адамову припоминают, что в 1905 году, в должности военного прокурора, он отказался обвинять двух матросов, не выполнивших "преступный" приказ офицера, и записал "особое мнение", отпускают восвояси, но генеральская квартира заселена пролетариатом, письма покойной жены сожгли по распоряжению преддомкомбеда, прежние друзья боятся и не хотят его принимать, и побродив с тяжелыми настольными часами в руках, единственным (и, конечно, метафоричным) сохранившимся от старого времени имуществом, по ночному промерзлом городу, Адамов возвращается в комендатуру, где не без труда устраивается при тюрьме на должность... прачки. Затем, когда начинается наступление белогвардейцев и большевики предлагают бывшим офицерам прощение в обмен на участие в обороне Петрограда, Адамов попадается на глаза комиссару и из прачек возвращается в армию, но уже в красную, участвует в трибунале над убийцами членов продотряда, где снова настаивает на законности, снова остается при "особом мнении", и снова безрезультатно - обвиняемого красные расстреливают, а попавшись белым, попадает под расстрел, отказываясь возвращаться к "своим", и сам генерал Адамов.

В главной роли у Германа и Аронова - Андрей Попов, грандиозный актер, чье имя сегодня почти забыто, не упоминается и в связи с куда более популярными, чем "Седьмой спутник", фильмами - "Сватовством гусара", например (я для себя Андрея Попова открыл еще в подростковом возрасте, когда случайно, поздно ночью увидел по телевизору "Последнее дело комиссара Берлаха" по роману "Подозрение" любимейшего моего Дюрренматта, каким-то чудом до середины 1970-х еще пробивавшегося в СССР, а потом до конца 1980-х попавшего под запрет за повесть "Падение", или "Переворот"; Попов там играл скрывающегося нацистского врача-экспериментатора, а выследившего его престарелого полицейского инспектора - не менее грандиозный Николай Симонов, которого сегодня тоже помнят в лучшем случае те, кому по штату положено). Адамов - не единственный характер аналогичного плана в его творческой биографии, десятью годами позже в телеспектакле "Любовь Яровая" он сыграл профессора Горностаева, так же как и генерал Адамов, растерянного перед реалиями гражданской войны, по-интеллигентски и старый мир отвергающего, и от нового претерпевающего страдания, и кстати, "Любовь Яровая" Виктора Турбина с Инной Чуриковой в заглавной роли представляет взгляд на гражданской войны примерно с тех же позиций, что и в "Седьмом спутнике", только еще более резко выраженный:

http://users.livejournal.com/_arlekin_/2423272.html

В эпизодах - первостатейные кинозвезды: попавшего под расстрел за разбой уголовника Турку играет неузнаваемый в пластическом гриме (вся рожа в шрамах) и при длиннющих черных усах Георгий Юматов, комиссара в кожаной фуражке - Алексей Баталов, именно с ним у персонажа Андрея Попова происходит короткий, но знаменательный диалог, когда комиссар видит генерала-прачку за стиркой арестантского тряпья:
- Это форма протеста?
- Нет, это форма существования.
Георгий Штиль, актер "золотого века" БДТ - в роли Акимки, последнего "спутника" Адамова, белогвардейцы ведут их на расстрел вместе, но еще до этого, скрываясь в лесу, Адамов имеет с Акимкой удивительную беседу, в которой сегодня можно услышать какие-то германовские предчувствия. Акимка задает вопрос, не столько Адамову, сколько себе, риторический: "Есть Бог или только один воздух?" и генерал-юрист, как большая часть дореволюционной интеллигенции и аристократии, человек не шибко верующий и озабоченный религиозными проблемами, изумляется, слыша такое от большевика-красноармейца, на каковое обстоятельство Акимке и указывает. Акимка же поясняет товарищу-его превосходительству: "Трудно сразу без Бога".
А какой замечательный типаж старой аристократки, вынужденной при военном коммунизме заниматься изготовлением искусственных цветов, чтоб не умереть с голоду, создает Софья Гиацинтова! Ее старуха - на первый взгляд безобидная полумаразматичка, не узнающая Адамова, старого друга сына, по мере их диалога в ней проявляется характер дамы из старой военной семьи, а после того, как Адамов уходит, выясняется, что она лишь притворялась, укрывая не успевшего бежать сына-офицера, и все это - за две-три минуты.

Вообще "Седьмой спутник", не в пример "Око за око" - вещь лаконичная, динамичная, вместе с тем полная внутреннего напряжения, с одной стороны, и "воздушных камер", пауз, передышек (чудесный момент - среди ночи в арестантской, которой служит роскошный колонный зал с позолотой, один из офицеров садится за рояль...), позволяющих ощущать в так или иначе компромиссной картине, иной она в 1967 году быть не могла, и ритм истории, и пульс жизни. Хронометраж фильма Полоки почти в полтора раза больше, а вмещает те же самые события, его пересказ сюжета Лавренева ничуть не подробнее. Но поразительно, что Полока, обращающийся к теме и материалу гражданской войны сто лет спустя, из 21-го века, когда уже окончательно и всем стало ясно то "будущее", о котором размышляют лавреневские персонажи, менее свободен от иллюзий, чем режиссеры 1960-х годов. Во всяком случае Полока до такой степени стремится оправдать Адамова в его решимости служить новой власти, как служил прежней, под предлогом, мол, власть меняется, а Россия остается (это такая сегодня и на официальном уровне, и в интеллигентских головах, возобладала фантазия, оправдывающая, в принципе, все что угодно и кого угодно; вот бы немцам поучиться у русской интеллигенции эдакому патриотизму, американцам, англичанам), что можно подумать, для него остается неведомой траектория небесного тела, вовлекшего Адамова в свою орбиту, превратившего мыслящего человека в покорного "космическим" законам "спутника" - если возвращаться к символическому плану сюжета, ключом к которому служит заглавие книги. В фильме 1967 года, хотя ни Герман с Ароновым, ни тем более Лавренев точно еще не могли предугадать, чем закончится эксперимент, начавшийся в 1917 (сегодня задним числом можно говорить, что эксперимент закончился гораздо раньше, окончательно - к середине 1930-х, но тогда в подобном разрезе вряд ли кто был способен мыслить), нет и намека на пафос в духе "оптимистической трагедии", трагедия - в полной мере, оптимизма - ноль. В "Седьмом спутнике" со всей очевидностью показано, что утопия о построении небывалого государства и общества на основах равенства и справедливости перспектив не имеет. Но более того, у России нет перспектив при любом развитии событий, победят ли белые, красные, монархисты, кадеты или эсеры, учредительное собрание или самодержавие-православие.

Собственно, отсутствие у России какого-либо будущего, обусловленное не конкретной военно-политической и социо-культурной ситуацией, а самой историей и природой, независимо от того, возьмут верх белые или красные, русские или немцы, бандиты или милиционеры, сталинские палачи или их жертвы - инвариантный подтекст всех фильмов Германа. Просто в "Седьмом спутнике" он выражен максимально доходчиво и адекватно, к тому же на "субстрате", как историческом, так и литературном, связанном с самыми истоками советской государственной мифологии. Впоследствии уже Герман начнет наводить морок, и простые, в общем, мысли, облекать в изощренные художественные формы, за которыми, по большому счету, самые расхожие интеллигентские благоглупости иной раз могут показаться откровениями. Тогда как на деле за изящной дымкой что в "Проверках", что в "Хрусталеве" искусно скрыты одни только пошлые штампы. Рискну предположить, что к последнему опусу Германа это относится в еще большей степени, однако не видел же пока и не стану зря врать. Зато пересмотрел "Лапшина" - не целиком, но достаточно большой кусок, целиком эти маньеристские шедевры, каждым кадром и звуком настаивающие, буквально кричащие о своей шедевральности, мне глядеть по следующему кругу уже невмоготу. И так обидно стало: выдающийся художник, а в голове ничего, кроме говна, с которым он, такой весь нон-конформист и хулиган, прекрасно вписался в современный православно-фашистский иконостас, превратившись даже не в седьмой, а в семьсот семьдесят седьмой спутник все того же бесформенного, в никуда мчащегося тела; огромный талант, приложенный к столь неглубокому уму (если не сказать грубее), бессознательно позволяющий собой и своими порождениями манипулировать. А уж документальные фильмы, косяками прошедшие по всем телеканалам к 85-летию со дня рождения Германа, я старался выключать, едва случайно попадал на них: такие глупости он в них говорит, слушать невыносимо. И ладно бы неординарные, вызывающие глупости, провокативные, феерические, как Андрей Проханов или Сергей Кургинан какие-нибудь, так ведь нет, сплошь еврейско-интеллигентские клише с вечной присказкой "у нас, у русских, всегда так".
маски

никого не будет в доме

Изначально планировали ехать в Переделкино с утра пораньше, погулять там прежде, чем идти уже непосредственно на презентацию спецвыпуска "Сноба", посвященного теме "Все о моем доме", проходившей в доме-музее Пастернака. Но утром, поглядев на погоду, задумались, стоит ли вообще отправляться за город, не утонем ли в грязи еще по дороге. В сомнениях я позвонил Сергею Николаевичу, и он своими сомнениями, как ни странно, отчасти развеял мои, сказав: "не знаю, что из этого получится, но, по крайней мере, будет что вспомнить". Только от прогулки решили отказаться - сразу к Пастернаку. Дорога действительно оказалась не из легких - хорошо еще ехать недалеко, но и двадцать минут в калужской электричке находиться - серьезное испытание даже для ко многому привычных, вроде меня, экстремалов. Пеший путь от станции тоже особенно приятным не назовешь, дорожки либо плохие, либо вовсе отсутствуют, а машины так и норовят грязью облить, но ничего, дошли втроем без потерь ("всей семьей" - сказал потом Феликс, выслушав с утра по телефону мой краткий отчет, самого его тем временем потчевали в музее-мастерской Боровского) почти без опозданий, да что мы, следом за нами двигался той же дорогой писатель Александр Кабаков, один из участников презентации, так что не нам жаловаться на жизнь в данном случае. Тем более, что дальше жаловаться уже не приходилось - давно не получал такого удовольствия от мероприятия во всех отношениях, начиная от организации, заканчивая собственно литературной программой. Вопреки опасениям и несмотря на погоду, гостей собралость столько, что не хватило всем стульев и пуфиков, кому-то пришлось стоять. Чтения открывала Татьяна Толстая, хотя ее текст об американском доме был опубликован не в нынешнем особом номере, а в майском, и фрагмент она выбрала не про дом, а про студентов - а эссе Толстой всегда в гораздо большей степени художественная проза, чем многие повествовательные книжки. Кстати, припоминаю, как однажды в "Школе злословия" толковали, хихикая, про то, что слыша "Сноб", им хочется сказать "Жлоб" (справедливости ради, "жлоб" звучало из уст Авдотьи Андреевны, а не Татьяны Никитичны, и тем не менее, как в пьесе Саймона, "нет, сказала я, но она согласилась"). Так вот, на презентации в Переделкино намека не наблюдалось на снобизм и жлобство. За Толстой выступали другие - далеко не все - авторы номера. Там есть, скажем, текст Ксюши Собчак - скверно написанный, но в своем роде замечательный: автор печалится, что ее новый загородный дом не вернул ей счастливых ощущений детства от небольшой квартиры (ну это, наверное, бывает - не берусь судить, не имею личного опыта) - предпочел услышать бы в авторском исполнении. Очень понравилось выступление Елены Пастернак-внучки, которая не читала стихов, а коротко сказала несколько содержательных слов. Зато Диана Арбенина в качестве "спешл гест" и стихи читала, и пела - не будучи ее поклонником и не до конца понимая, почему именно Арбенина, для себя отметил, что выступила она удачно. До и после чтений водили экскурсии по дому, но на самом деле достаточно было просто зайти и посмотреть, не выслушивая более или менее известных фактов, а еще удивительнее - обстановка вокруг дома, участок, который показался мне огромным, особенно в пропорции к сравнительно небольшому двухэтажному домику. Поев "стеклянной" лапши и "азотного" мороженого (я от происходящего пребывал в такой эйфории, что уже не понимал разницы между тем и другим), пошли под дождем, который все-таки ливанул, обратно на станцию и поехали по домам, хотя после увиденного и услышанного в музее я бы охарактеризовал свою конуру другими словами.