July 5th, 2013

маски

"Лондон шоу" ("Пигмалион" Б.Шоу) в "Сатириконе", реж. Константин Райкин

Спектакль, или, если угодно, шоу начинается с десятиминутной примерно интермедии-пролога, пересказывающей события первого акта пьесы, с которым режиссеры обычно не знают, что делать, настолько явно он выбивается из пьесы, а отбросить вовсе трудно, завязка ведь сюжета. Райкин взял прием, казалось бы, лежащий на поверхности, он разыгрывает события у Ковент-Гардена в духе "немого кино", сопровождая пантомиму в мерцающем свете видеоинсталляциями с графическими субтитрами и под музыку из фильмов Чаплина, что более чем логично: пьеса написана как раз на заре кинематографической эпохи, а Чаплин - уроженец Лондона, и главная героиня - цветочница, совсем как в "Огнях большого города". Здесь уместна и острая шаржированная пластика, и бешеный темп - все, что составляет фирменный "сатириконовский" формат, далеко не ко всякому литературному материалу приспосабливаемый, но в данном случае уместный. Правда, затем все драматические эпизоды перемежаются подобными интермедиями, точно так же описываются уже предполагаемые события в период обучения Элизы, потом - сценка на посольском приеме, и эти моменты уже кажутся затянутыми, если не вовсе лишними, а во втором акте визуализуется тем же манером "фантазия Элизы", уже откровенно отсылающая к "Огням большого города", и в той же эстетике выдержан эпилог, где профессор Хиггинс соотносится с чаплинским образом "маленького бродяжки", что уже совсем сомнительно. Впрочем, ход в целом настолько удачный, что искупает многие недостатки спектакля, и прежде всего то, что в основных драматических сценах контраста со стилизованной пантомимой почти не чувствуется - та же суета, беготня, только уже при полном свете и с текстом вслух. И Элиза, и ее отец ведут себя при первом появлении в доме Хиггинса как взбесившиеся обезьяны, Дуллитл еще и чешется постоянно, потирая накладной живот (то, что играет Григорий Сиятвинда, уже совсем карикатура на человека, но в предложенном рисунке, конечно, он блистает, однако само решение персонажа слишком уж вульгарно, слишком в лоб), да и Хиггинс (Максим Аверин) недалеко ушел от них. Более того, позднее, когда Элиза уже превратилась в леди (с "превращением" есть некоторые проблемы у исполнительницы Елизаветы Мартинес Карденас, и именно в плане речи, впрочем и аверинский профессор не просто сквернословит и бесится, но и допускает орфоэпические ошибки в специальной лексике, произносит, к примеру, "готтентотских говора'х" вместо "го'ворах") остается прежним, продолжает скакать по-обезьяньи с одного предмета мебели на другой и орать благим матом. Если для режиссера концептуально важно было показать, что со сменой оболочки человек внутренне не меняется, а за внешними приличиями легко скрывается грубое животное, то в спектакле-шоу это удалось даже с избыточной наглядностью. С другой стороны, "Ромео и Джульетту" Райкин неловко актуализовал с помощью велосипедов и скейтбордов, тогда как оформлению "Лондон шоу" оглядка на ретро скорее вредит, уж очень свежо и без дополнительных усилий звучит пьеса: гости миссис Хиггинс просят пояснить им, что означает "замочили", и Хиггинс уверяет, что это такое модное светское выражение, для поствикторианского, так сказать, дискурса это может и шутка, а для новорусского - в самый раз, необязательно даже добавлять про сортир.
маски

"Чем день обязан ночи", компания Эрве Куби в Большом

В финале один из исполнителей произносит стихи по-арабски - хореограф, сам арабского происхождения, и стихи его собственного сочинения, но написаны по-французски, родного языка он не знает, а смысл в вольном переводе такой: "я пришел сюда и нашел своих братьев". Смешенье языков и хореографических, и музыкальных господствует в одноактном часовом спектакле, в саундтреке соседствует арабская этника и европейская классика (Бах, Вивальди) плюс шумы и колокольные звоны, в пластике обрядовые движения - с акробатикой, хип-хопом и брейк-дансом. Собственный язык Куби, между тем, слишком богатым мне не показался, и в целом зрелище достаточно однообразное, хотя и весьма энергичное, что есть, то есть. Правда, я смотрел прогон с остановками, и постановщик был столь любезен, что один из фрагментов на камеры попросил исполнителей танцевать "в полную силу", а остальное - в режиме "экономя энергию", приберегая эмоции для единственного официального представления. Честно сказать, принципиальной разницы между выделенным эпизодом и прочими, или между тем, что делали артисты на сцене и за кулиами в репзале, через который мы проходили, я тоже не уловил. Танцовщики все, как бы помягче сказать, "в теле", не худышки, то есть, а большинство еще и в возрасте. Изначально без специального образования, но с опытом французского балетного училища - на это минкульт Франции выделяет ассигнования, извиняясь перед жителями прежних колоний за империалистическое прошлое. Впрочем, Куби и сам - недавний фармаколог. Коллектив чисто мужской и почти исключительно арабский, хотя есть один негр - или как бы политкорректно выразиться, афроафриканец. В начале из хаоса сплетенных полуобнаженных тел (голый торс и босые ноги, но белые штаны и поверх них еще и "юбочки") выделяются отдельные индивиды, и дальше они иногда синхронно, а иногда вразнобой демонстрируют различные танцевальные практики. Преобладает, впрочем, обыкновенная цирковая акробатика - артисты ходят на руках, делают сальто, время от времени, надев шапочки, крутятся как брейкеры, и что забавно, оказывается, что элементы брейк-данса обнаруживают явное сходство с суфийскими ритуальными танцами с той только разницей, что в одном случае исполнитель вращается стоя на ногах, а в другом на голове ногами кверху.
маски

"If at all", Kibbutz Contemporary Dance Company в театре им. М.Ермоловой, хор. Рами Беер

Как на грех в один вечер - арабский современный танец (правда, алжирский и, следовательно, под французским флагом) в Большом и израильский современный балет - на сцене театра им. Ермоловой. По счастью, выбирать мне не пришлось, удалось посмотреть арабов днем на прогоне, а вечером прийти на израильтян. Сравнения, конечно, никакого, при том что внешнее сходство бросается в глаза: и тут и там - парни с голым торсом, босые и в юбках, только израильские танцовщики - в черных и без штанишек под ними. Впрочем, труппа "Киббуца" - смешанная, пополам парней и девушек, но главное - не в пример алжирским арабам высокопрофессиональная, подготовленная, да и телосложением парни "поподжаристее" мясистых алжирцев. То есть главное, конечно, не это, главное - хореография: богатая лексически и драматургически насыщенная. Перемежающиеся массовыми забегами по кругу лаконичные эпизоды, среди которых, что редкость, соло, дуэты и трио оказываются более выразительными, чем даже мощные ансамблевые танцы. Пластическим лейтмотивом тоже становится женское соло на фоне подсвеченного диска луны, единственного, помимо черных кулис, элемента сценического оформления. Израильский спектакль по определению не может быть бесстрастным и благостным, балетный - тем более, и в "If at all" есть моменты жесткие, конфликтные - это и почти драка двух парней, и эпизод, когда толпа мужчин набрасывается на женщину с длинными распущенными волосами, и общий танец под крики и выстрелы, наложенные на электронный саундтрек. Однако эмоциональная динамика представления - от ненависти и страха к лиризму и даже юмору, а колористическая - от черного к светлому, и чем ближе к концу, тем вернее костюмы из темной ткани уступают место легким бежевым трико.
маски

"Воскрешение ублюдка" реж. Гвидо ван Дриль (VOICES в Вологде)

На ММКФ самой интересной была программа "Малые голландцы", и конкурсные кинопоказы в Вологде тоже открылись нидерландской картиной - такой активности в "перекрестные года не развивали, кажется, ни французы, ни итальянцы, ни немцы. "Воскрешение ублюдка" - мастерски сделанная вещь, особенно в плане драматургии, тонко балансирующей на грани криминально-психологической драмы и черной комедии, но все-таки, на мой взгляд, не дотягивающей до шедевра скорее по мировоззренческим, нежели формальным художественным позициям, точнее, по несовпадению одного с другим. Главный герой, тот самый умирающий и воскресающий "ублюдок" по имени Рони - гангстер, решающий со своим не менее лютым напарником вопросы любой сложности предельно простыми способами. В начале фильма мы видим его с повязкой на поврежденной шее, молчаливым и задумчивым. Затем в развернутом флэшбеке является прежний Рони, которому и собственных близких не жаль, а уж подавно ничего не стоит ударить чужого ребенка, забить насмерть ни в чем не повинную женщину, а что он может сделать с парнем, тем более черным, и говорить нечего: ко всякого сорта членовредительству приучает современное, в первую очередь азиатское, корейское кино, но даже там, не припоминаю, чтоб пылесосом глаз высасывали. Теперь понятно, о чем задумался Рони: о женщине, которая случайно зашла за вещами в квартиру, где пытали должника, и пыталась защитить сына. Напарник удивляется, а Рони случился, выражаясь по-толстовски, "духовный переворот". Присущие "Воскрешению ублюдка" черты, характерные для голландского кино, в частности, вклинивающиеся в повествование сюрреалистические кошмары персонажей, где насилие обретает гротескные формы и масштабы, во многом комичный образ гангстерского биг босса, которого зовут почему-то Джеймс Джойс, определяют стилистику картины, но ее подоплека явно уводит совсем в другую сторону. Может и случайно, но "Воскрешение ублюдка" не только исполнено позднетолстовского пафоса, но и уже в названии перекликается с последним романом опростившегося графа. Преступник-садист, сам оказавшись жертвой насильственной мести, кидается в "непротивленчество", и когда дед с бабкой осиротевшего мальчика пытаются его убить, вместо того, чтоб спасаться, защищаться, он старается помочь деду, когда того неожиданно прихватил приступ астмы. Те, со своей стороны, тоже отказываются мстить убийце дочери, сначала дед, опускающий пистолет, а потом, но не сразу, и старуха, хотя она-то предварительно лихо побегала по полям за гангстером, наставляя на него дуло - и этот эпизод, в котором совсем не чувствуется ирония, ни намека на юмор, у меня вызвал лишь недоумение. Насилие порождает насилие, пора остановиться - можно эту позицию разделять или нет, но в любом случае для столь изощренного художественного произведение мысль, кажется, мелковата. В фильме масса и других побочных мотивов, в разной степени опосредованно связанных с главным - начиная с умирающего кота хозяйки гостиницы, где остановились Рони со своим подручным, путешествующие в поисках покушавшегося на его убийство, заканчивая историей про гибель святого Бонифация, который из желания принести христианство во Фрисландию, рубил с библией в руке священные дубы и вязы древних фризов, и те его самого зарубили - в финале Рони вместе с уцелевшим во всех этих перипетиях африканцем сидит в ветвях дерева, хотя африканец и замечает напоследок, что деревья во Фрисландии, получается, не вполне безопасное место.
маски

"Хорошие дети не плачут" реж. Деннис Ботс (VOICES в Вологде)

Еще одна нидерландская картина, но уже внеконкурсная. Умирающая от рака героиня - очень рискованный сюжет. "Голос" Авербаха и "Мне не больно" Балабанова - все-таки редкие, исключительные шедевры, обычно же не приходится рассчитывать на большее, чем "Спеши любить". Но Акки - девочка-подросток, заболевшая лейкемией, и полюбить как следует не успела. Активная была девочка, играла в футбол и дралась с мальчишками, но ослабела, слегла, лишилась волос, а все-таки до последнего не пала духом. Вообще мне всегда странно сталкиваться с представлениями, будто смерть связана с возрастом - совершенно разные понятия и явления на самом деле. Но в современной культуре вдобавок к этому еще и возобладало возррение, что смерть и вовсе нечто необязательное, предотвратимое - отсюда огромное количество пьес и фильмов про бодрящихся старикашек. В "Хороших детях", наоборот, речь идет про подростков, но чем старательнее авторы бегут всяческой сентиментальности, оборачивая историю с лейкемией в шутку, в игру, тем мощнее водопады слез и соплей (на выходе из зала "Салюта" некоторые зрители не то что рыдали - в конвульсиях бились), и что еще хуже, шутка, похоже, удалась, и в том, что ничего особенно страшного в лейкемии, да и в смерти как таковой нет, это кино убедить способно. В самом деле - у "хороших детей" из фильма, и прежде всего у заболевшей Акки, настолько все хорошо, что помирать не надо: прекрасный дом, чудесная школа, верные друзья, целых два тайно влюбленных мальчика (с одним из них Акки дралась, но потому, что симпатизировала именно ему, а не тихому второму), любящие родители, заботливый медперсонал, а кругом - Голландия. Любая проблема, едва возникнув, моментально разрешается сама собой, вплоть до того, что для Акки приятели тайно проносят в больницу кота, а когда убежавший кот попадается на глаза медсестре-африканке, та лишь в улыбке расплывается: мы тут любим животных! И если Акки оказывается слишком слаба, чтобы присутствовать на футбольном матче, где должна была играть, но не смогла по болезни, то матч переносят под окна ее отделения и она отходит счастливая, наблюдая сверху за успехами своей школьной команды. Да и после смерти у девочки перспективы открываются - на выбор. Одноклассница с брекетами обещает подружке встречу с Христом на небесах, одноклассник Исмаэль - с добрым Аллахом, еще одна подружка вслед за мамой повторяет восточные бредни про переселение душ, чернокожая медсестра гнет свое, влюбленный мальчик, правда, твердит, что умрешь - и ничего не будет, а мудрая учительница, сама похоронившая мужа с похожим диагнозом, слушает и говорит: кто во что верит - так оно и есть. Во что верит автор фильма, неизвестно, и если верит, то предпочитает об этом умолчать, оставляя, подобно учительнице, выбор зрителю, если тот, залившись слезами, еще способен хоть сколько-нибудь мыслить. А сама Акки хочет в рай. Только какого ей еще надо рая после такой жизни?! Я скажу - не надо рая, в раю она уже была. Как в том анекдоте про апостола Петра и олигарха: "войти, конечно, можете, но скорее всего вам у нас не понравится.
маски

"Бесчувственные" реж. Хуан Карлос Медина (VOICES в Вологде)

Девочка находит свою сестру в лесу, та вся в огне, но будто не замечает этого, и вместо того, чтоб потушить пламя на себе, сестру тоже поджигает - не пытайтесь повторить в домашних условиях, работали профессионалы. Так или иначе эффектное начало, ничего не скажешь, и дальше еще занятнее. События развиваются в двух временных планах. В 1931 году в одной деревне обнаружилась целая группа детей, совершенно не способных чувствовать боль, поэтому опасных как для себя, так и для окружающих. Детей изолировали, а чтобы исследовать феномен, выписали из Германии доктора-еврея, которому очень кстати пришлась возможность покинуть нацистский Рейх. Но в 1936 году пришли коммунисты, а вскоре за ними явились франкисты, коммунистов поубивали, обнаружили бесчувственных детей, коммунистов поубивали, а детей оставили, доверившись доктору Гольцману, которого отчего-то приняли за немца-союзника. Доктор, однако, из жалости решил детей умертвить, но самый живучий перехитрил его и убил. В 1940 году пришли уже немцы-эсесовцы, нашли замурованного выжившего и подросшего с тех пор ребенка (бытовой сообразности, как уже было понятно с самого начала, тут лучше не искать), приметили руну на его теле и дали кличку Бергана. И стал Бергана бесчувственным палачом, неизменным подручным в пытках коммунистов, продолжавшихся уже и без немцев в 1950-е, в 1960-е. А в наши дни некий доктор попадает в автоаварию, беременная жена погибает, шестинедельный плод удается спасти, но у доктора обнаруживается лейкоз. Требуется донор костного мозга, каковым может стать только родственник - и тут родители доктора признаются, что он приемыш. Доктор начинает копаться в собственном прошлом и выясняет, что отец его работал следователем (более известным под кличкой "духовник") в той самой тюрьме, где пользовали в качестве бесчувственного мясника Бергану, но однажды Бергана вместо того, чтоб изувечить девушку-коммунистку, влюбился в нее, у них родился ребенок - следователь его забрал и вырастил того самого доктора. Чтоб уж никому не показалось мало, доктор после того, как приемная мать вскрыла себе вены, а отец застрелился, отправляется в тюрьму, где был зачат, и обнаруживает замурованного с телом своей родной матери, несколько постаревшего, но все еще живого и довольно бодрого, учитывая время и обстоятельства, биологического отца - который (сценаристы латиноамериканских сериалов рыдают от зависти) узнает в докторе родного сына, но все тут же (композиционно закольцовывая финал с прологом) исчезает в пламени. Испанские комплексы по поводу франкизма, со стороны еще менее понятные, чем немецкие, поднадоели давно, но в "Бесчувственных" они реализуются уж очень заковыристым образом, так что поди еще свяжи отсутствие чувства боли у детей с пытками коммунистов, лейкоз с недоношенным плодом, и вся эта избыточная, перегруженная необъяснимыми сюжетными поворотами двуплановая интрига, увенчанная горой изуродованных трупов, подавляет всякое разумное начало сама по себе, безотносительно к историко-политической подоплеке.